Трикветр

      До этого дня Хината не предпринимала активных действий в их играх — лишь наблюдала. Её взгляд исследователя проходился по коже парней то нежным поглаживанием, то впивался сотнями игл до мяса, костей. Шуджи не мог отрицать и моментов, когда чувствовал на себе попытки травления ядом зависти, ревности и обиды. То, как сладостно приходилось под ним Такемичи, заставляло девушку на первых порах поджимать губы, а потом отрицать очевидное, прячась за успокаивающим тоном при убеждении их общего с Шуджи возлюбленного. «Всё хорошо, Такемичи. Милый, правда, всё хорошо».       Шуджи наслаждался тем звоном, что исходил из самых недр девушки, когда она ломала себя, перестраиваясь под новую реальность, чтобы влиться в неё, уместиться, и чувствовать себя хорошо. Когда-то так делал он сам. Когда-то этим, ради их общего будущего, занимался и Такемичи. И нормальный человек назвал бы сей процесс «нахождением компромиссов», но эти трое понимали, что они договаривались не друг с другом, а с собой прежними, потому что некоторые вещи, вытворяемые ими в прошлом, приходилось либо принять как данность и двигаться дальше, либо разругаться в пух и прах, разорвав всё, что так долго и кропотливо возводили руками.       Они все однажды уже почти сделали это. И сейчас латали дыры на гобелене. Каждый со своей стороны.       Хинате, помимо прочего, предстояло ещё и полностью сшить свой край с краем Шуджи, поскольку до сей поры их отношения строились лишь на общей любви к Такемичи. К их общему, несколько нахальному парню, не пожелавшему выбирать из двух зол меньшее, не захотевшему разрушать ни одни из отношений в угоду другим.       Этот маленький… эгоистичный!..       «Мой» — «И мой!» стал теперь их.       Наш.       Шуджи смаковал это слово на языке, до тех пор, пока мурашки на коже Хинаты не превратились в дрожь от желания, от потребности слышать это почаще.       От нужды обратить подобную характеристику и к себе.       Такемичи уже давно звал её «моя девушка».       Шуджи ещё ни разу не назвал её «наша мадам».       Да и самой Хине не помешало бы обратиться к Шуджи хоть как-то помимо произнесения имени.       — Что-то не так? — спросил парень, почувствовав на плече чужую ладонь.       Хината бездумно провела пальцами выше, заводя кончики в волосы. Проведя всей ладонью по ёжику на затылке, она взялась за более длинные волосы и сжала на пробу.       Поймав на себе взгляд Такемичи, приподнявшего голову от того, что больше не чувствовал всепоглощающего жара и тесноты рта вокруг члена, Хината зарделась, но не перестала сжимать и поглаживать волосы, кожу головы Шуджи, что чуть вздрагивал от ногтей, покрываясь мурашками. В конце концов Такемичи поднялся повыше, устроившись на локтях, и смотрел, как Шуджи медленно млеет, прикрыв глаза, растекаясь, ослабляя скакнувшее было на миг напряжение. Видел, как парень хотел задать вопрос девушке, но не решался, боясь отпугнуть.       — У нас с Такемичи-куном никогда не было, — чуть громче шёпота произнесла Хината, заметив, как парень наклонил голову вперёд, чтобы она стала уделять затылку и шее побольше внимания.       — Знаю, — выдохнул Шуджи. Ноги упомянутого всё ещё были разведены в стороны прямо у его лица. Удержаться от того, чтобы не приласкать хотя бы одну из них, было бы преступлением. И потому Шуджи слегка сжал обе руками, рисуя большими пальцами круги у самого паха и смотря с удовольствием, как от движений близ них поджимаются яйца. Красивое зрелище. Прекрасное. Вкусное. Вот бы опуститься и взять одно рот, чтобы чуть позже подняться с широким мазком языка по стволу до самой головки и вновь насадиться, втянув щёки, на жар, похоть, желание близости, откровенную твёрдость, текущую благодарность из плотности, крови — ещё немного и — семени. — Он говорил.       Рука в волосах нажала, как будто поняв потребность парня в продолжении ласки, и Шуджи с негромким мычанием сделал всё то, что хотел, вернув прежний ритм и унося Такемичи обратно на звёзды.       Со стороны Хинаты послышалось вибрирующее одобрение, когда их общий возлюбленный, закусив губу, уронил голову, пал, распластался под ними обоими. Его стон — крик, мольба, хныканье, вой — им понравился, и Шуджи наконец сумел ощутить чужое возбуждение, стоило ногтям впиться в его голову до следов, до царапин, шипения, боли, их общей, одной на двоих, судороги.       — Ты можешь сделать со мной также? — спросила Хината, наклонив его так, что нос Шуджи ткнулся в пах Такемичи. Член проскользнул в горло и задрожал, завибрировал, тёк уже там, пока Шуджи задумчиво смаковал эту мысль вместе с плотью.       Секунда.       Две.       Три.       — Я могу, если ты хочешь, — Шуджи снялся с длины, ощутив, как быстро Такемичи начал дышать, подходя к краю. Под недовольное хныканье он подарил поцелуи ногам, поднимаясь всё выше и выше. Последний, с укусом, достался коленке. — Если ты уверена, что хочешь этого, здесь и от меня.       Теперь, когда он сидел, они с Хинатой были одного роста, и оба могли посмотреть друг другу в глаза, прочесть эмоции напрямую.       То, сколько спокойствия и принятия любого из возможных решений было в глазах парня, слегка выбило девушку из колеи. Показалось, будто Шуджи готов смириться даже с тем, что Хината прямо сейчас посмеётся ему в лицо, назовёт придурком, и уйдёт, хлопнув дверью, потому что устала ждать, когда же они наконец разойдутся, и Такемичи вновь станет принадлежать целиком ей.       Это… било достаточно сильно, до боли и тошноты в животе.       Хината бы ни за что так не поступила. То есть… может быть шанс на истерику со скандалом и был, но принадлежал какой-то далёкой, и уже явно чуждой версии девушки. Нынешняя Хината смотрела на такое принятие с долей обиды.       «Неужели ты так плохо обо мне думаешь?» — хотела поинтересоваться она. И знала, что подобным вопросом поставит Шуджи в неудобное положение, а Такемичи и вовсе начнёт разрываться в попытках их примирить, хотя они даже не ссорились.       Просто…       Притирались друг к другу.       Два совершенно чужих человека, связанных накрепко — намертво — любовью к ещё одному, общему.       — Я хочу.       Пора было делать наконец первый решительный шаг.       — Сделай мне приятно.       Она слишком засиделась у самого порога границ новой жизни.       — Пожалуйста, Шуджи-кун.       Он не стал набрасываться на неё, срывать одежду или опрокидывать на кровать рядом с гномом. Вместо этого он медленно, словно хищник, облизнулся, приковывая взгляд к полным слюны и смазки губам, а потом как-то незаметно стал таким близким, зовущим, туманящим мысли, что Хината и сама не поняла, как примагнитилась к его рту, лицу, телу… глазам.       Сблизились и тела. Хината ощущала, как неспешно руки проводят ей по бокам, уходя за спину, опускаясь и поднимаясь там, под одеждой, над ней, где-то между слоями, ища пальцами все доступные зоны воздействия, находя их, продавливая, заставляя забывать о дыхании, о себе, вспоминать и подрагивать вновь от нажатия, от ногтей, от скольжения, замирания и горячего тихого «хха», оседающего на коже с губами, дыханием. Её словно проглатывал, окружая, огромный удав. Дикий, опасный и жаждущий. Ассоциация со змеем и кольцами казалась уместной и даже забавной (пугающей в самом деле), но возбуждения не отменяла.       Запустив обе руки в волосы Шуджи, Хината с интересом прислушивалась к своим ощущениям от того, как её обнимают, как вкус Такемичи пристаёт к её рту, когда Шуджи на пробу раскрывает губы, втягивая её в поцелуй всё глубже и глубже.       Скольжение языка о язык сопровождалось такой волной жажды, что не получилось подавить дрожь и выдох на грани стенания.       И девушка ощутила, как внизу стало ещё более мокро. Вязко. Как смазка сочилась, питая бельё, и стекала, стекала, стекала, ожидая касания, ласки и трения там, где Хината нуждалась, ждала, распекалась…       — Вы такие красивые, — донёсся до её уплывающего сознания голос Такемичи, что, кажется, был полностью очарован. — Вы не представляете, насколько прекрасны сейчас.       Шуджи застонал в поцелуй, и Хината не могла не согласиться с тем, что удовольствие Такемичи от того, что он мог видеть их вместе, его открытое выражение своих чувств подливало такого масла в огонь, что теперь, даже если бы им нужно было остановиться, прерваться, перейти к прежним спокойным взаимодействиям, у них ни за что не получится.       Подавшись вперёд, девушка встала коленями на кровать, и медленно — медленно — начала опускаться вперёд, пока Шуджи тянул её за собой, ожидая целиком принять вес на себя.       Его руки спустились куда ниже спины и теперь гладили бёдра, залезая под юбку лишь слегка, чтобы щипнуть, сжать, развести в стороны половинки у самой кромки трусов, не спускаясь туда, где пекло, где горело, лилось и слипалось, всё ещё, как будто бы, давая шанс отступить. И Хината не пожелала им пользоваться.       Сев на парня, через мгновение она ощутила, как же приятно, когда эти руки сжимаются на тебе в самом нужном из мест. Ощутила, что завидует Такемичи, у которого было уже столько объятий с их парнем.       Ощутила, как проезжаются по промежности сильные, твёрдые, гибкие пальцы, давя на возможные, пульсирующие, пока что закрытые ходы через порядком пропитанное, скользящее само по себе, давно мокрое, грязное, потное бельё сзади, пока спереди ты врезаешься в жаркое тело… ох.       Боги.       Это ужасно приятно.       И сейчас, когда Шуджи был голым, его член буквально упирался в неё. Так открыто. И жарко. Маняще.       То, как он позволял о себя потираться, просто сводило с ума. То, что он тёк, как она, как они с Такемичи, добавляя белью, юбке, ногам блеска, скольжения, запаха, звука заправской порнушки, стреляло контрольным.       — Тебе надо раздеться, — произнёс Шуджи, не отрываясь. Хината дрожала на нём, покачиваясь, согласно движениям его рук на её заднице, под ней, почти, слегка, капелюшечку, на полшишечки в. Прилегая особенно плотно, когда пальцы сжимались особенно сильно. Особенно возбуждающе. Достигая в движениях внутрь чего-то такого по краю, что хотелось бы сесть, принять, ощутить глубже. И пальцы, и… — Если ты всё ещё хочешь, чтобы я поработал над тобой языком.       Как же легко ему удавалось говорить пошлости! У Хинаты от одного только тона вспыхнуло всё лицо, шея и уши.       — Или мне сделать тебе приятно руками?       «Да ты уже!»       Боже…       Не выдержав, она отстранилась, спрятавшись лицом у него на плече. Спасало ли её такое положение от продолжения их разговора? О нет. Вообще нет. Ни капельки.       — Я могу продолжить гладить тебя через одежду, если ты всё ещё стесняешься, — произнёс он ей доверительно на ухо, поднимая и без того ненормально высокую температуру во всём теле.       О боже.       — Ещё, если мы сядем немного иначе, я могу доставить тебе удовольствие членом. Я не буду входить, не волнуйся. Трение о бельё тоже бывает весьма приятным.       О, Хината могла это представить, боги, могла. Одни пальцы чего стоили! Попробуй он повторить подобный напор членом, и девушка не получилась бы за то, что не попросит о бóльшем.       Одна из рук Шуджи перестала мять её сзади, просклльзив меж телами под низ спереди. Покачивания остановились, и теперь Хината чуть ли не подпрыгивала на месте от целенаправленной стимуляции клитора и половых губ. Пальцы действовали просто-таки виртуозно, оглаживая и надавливая именно так, как хотелось. Быть может, чуть мягче, дразня недостачей. И точно так, чтобы появилось желание на них сесть, стоило парочке проехаться с сильным вдавливанием прямо под тем самым местом, откуда особенно сильно текло.       О боже.       — О боже, — у неё не получилось поднять голову, чтобы посмотреть на Шуджи и сказать, что она хочет снять бельё, чтобы почувствовать всё напрямую. Когда в ней нашлись силы чутка отодвинуться, она бросила взгляд вниз: на то, как чужой член, окружённый тканью от юбки, течёт прямо на складки; на то, как слегка двигались мышцы внутри предплечья у руки, занырнувшей под юбку. И это оказалось настолько для неё сейчас слишком, что любая решимость на выдвижение своих предложений канула в лету. Уткнувшись в горячую шею и ощущая руками плечо, ухо с серёжкой, челюсть и кромку волос девушка просто старалась хотя бы дышать.       — Мне продолжать так?       Да.       Ох.       Пожалуйста.       Пожалуйста, Шуджи, пожалуйста!       Именно так.       Именно именно так!       Мысли то были или всё-таки слова вышли с беспорядочным шёпотом, но парень её понял и начал более целенаправленно подводить к пику.       Сжимаясь на нём, качаясь и хныча, Хината звала то бога, то Шуджи, то позабытого Такемичи, который не мог оторвать взгляд от столь прекрасного зрелища, оказавшись совсем рядом и подводя в довольно нещадном темпе себя самого врукопашку.       Хината не могла знать этого наверняка, но чувствовала, что Шуджи двигает головой. Смотрел ли он Такемичи в глаза или они оба пялились на неё? Что за выражения были на их лицах от этой картины?       Чувствуя себя слабой и изнывающей, девушка всё-таки приподняла голову, отстранившись от шеи, и встретилась с обжигающим взглядом, в котором горело не только желание, но и принятие.       Больше не то, что могло беспокоить. Не принятие действий. Принятие самой Тачибаны Хинаты, достигающей верхов удовольствия у него на руках.       Боже.       Девушка успела увидеть и обещание бóльших утех, и вопрос-предложение, будет ли она против, если он совершит с ней что-то сверх петтинга, прежде чем всё пошло пятнами, смылось волной, потемнело и откатилось подальше из-за целого шторма.       Она уже находилась в оргазме, когда Шуджи удвоил старания, послав её дальше.       Ещё выше.       И дольше.       Сильнее.       Ох чёрт, он…       Ещё раз.       Бёдра ходили ходуном, пока Шуджи старательно бросал её в шторм, пекло, цунами, жерло вулкана. Мечтая убить, не иначе.       Сил не было даже на вдохи.       Одни выдохи. Стоны. И крики.       Как бы Хината не пыталась сжать его руку, дезориентированная, она забывала, что ей мешает свести ноги его тело. Не понимала, как соскочить, отдалиться, уйти. Возносясь, содрогаясь, рыдая, вопя, падая, умирая с каждым разом больнее, сильнее и яростнее.       А Шуджи, глухой к молитвам бог-дьявол, действительно будто бы старался вынуть из неё душу.       Хватит.       Ох, хватит.       Ох, хватит, о боже, о боже, пожалуйста, боже!..       Судорожно вдохнув, Хина почувствовала, что рука внизу больше не движется, лишь прижимается плотно, пока она сама продолжает дрожать и елозить в остаточном ритме с чужого напора.       Шуджи, полностью обездвиженный, наблюдал за ней с таким спектром эмоций, что, не будь у Хинаты голова столь пустой, точно наполнилась бы ворохом мыслей.       Он безмолвно ласкал её взглядом, словно творец завершённый шедевр, не двигаясь для того, чтобы девушка в его руках наконец-то смогла отдохнуть. Слишком интенсивно он над ней поработал.       «С Такемичи тоже так было», — произнёс он без слов, одними глазами, когда прикрыл их от кроткой ласки подрагивающей руки. Пальцы огладили ухо по кромке и указательный закрутился в серьге, оттянув цепь до приятной сейчас небольшой боли.       Ты можешь сделать со мной также? — то, о чём Хината сама его попросила.       Ох, Шуджи.       — Я люблю тебя, — неожиданно для них всех поделилась Хината.       Пожар в глазах Шуджи стал куда ярче.       — Спасибо, — он принял её ласку и поцеловал ладонь, когда та прижалась к лицу.       — Хина-тян, — Такемичи притёрся к ним сбоку. Хината с некоторым изумлением проследила за тем, как парень подносит перепачканную в сперме ладонь к губам Шуджи и тот, переводя взгляд с одного на другого, подобно не просто коту — льву, тигру, пантере, покорно её слизывает. — Наша.       Шуджи хитро прищурился, как будто вот-вот собирался опровергнуть чужие слова.       — Моя, — низким, заставляющим волоски на руках встать дыбом, голосом сказал он. — И твоя.       — Наша.       Он не опровергал.       — Наша.       Он соглашался.       — Мои… — на выдохе, принимая и радуясь. С благодарностью. Теплотой, что не поместилась бы и в сотнях слов пылких признаний так хорошо, как в одном этом.       Поцелуй можно было по праву считать волшебным, раз при контракте губ лишь двоих он сплетал вкусом весь трикветр.