Нас привели домой

POV Автор Рассвет пробивался сквозь грязные стекла маленькими порциями — серый и холодный. Небо за окнами дома висело низкое, тяжелое, затянутое однородной пеленой облаков. Казалось, мир застыл в состоянии вечных сумерек, и утро — просто чуть более светлая версия ночи. Морось мелко стучала по крыше, стекая струйками по ржавым и дырявым водосточным трубам. Теперь даже внутри дома пахло гнилым мокрым деревом и землей. Настя и Лиза так и просидели на полу у двери, вцепившись друг в друга. Они крупно дрожали, потому что за ночь комната выстудилась, и влажный холод пробирал до костей, забирался под одежду липкими щупальцами. Глаза слипались, но сон не приходил — тело требовало отдыха, а мозг отказывался отключаться, навязчиво прокручивая события прошедшей ночи раз за разом. POV Настя — Я пойду посмотрю, — сказала я шепотом, когда в зазоре между полом и дверью стало совсем светло, а Лиза наконец задремала, уронив голову мне на плечо, и дышала тяжело, с присвистом. Она дернулась во сне, что-то пробормотала, но не проснулась. Я осторожно высвободила плечо, уложила ее голову на свернутую куртку. Мои собственные мышцы затекли, шея онемела, и когда я поднялась, в позвоночнике хрустнуло и отдало тупой болью в пояснице. Я отодвинула щеколду, открыла дверь, коридор встретил меня полумглой. Лампа под потолком уже не горела. Свет сочился из окон в торце, длинными серыми полосами ложился на потертый ковер, выхватывал из темноты пылинки, медленно плавающие в воздухе. Я пошла к лестнице, оглядываясь по сторонам. Организм требовал воды, требовал еды, требовал просто лечь и забыться сном, но где-то в районе желудка сосало под ложечкой от страха, который не давал расслабиться. Сперва нужно было закрыть базовую потребность в безопасности. На первом этаже было светлее: узкие высокие окна в зале пропускали достаточно серого утра, и с непривычки оно слепило мне глаза. А потом я услышала звук со стороны входа: шаги по гравию за дверью, приглушенные голоса, лязг металла. Я замерла и медленно опустилась на ступеньки, держась обеими руками за перила. Дверь приоткрылась, и в проеме показался Тоби. Когда я поняла, что это он, я впервые за всю ночь позволила плечам опуститься. Он же выглядел так, будто только что вылез из ада, и ад был совсем не рад его отпускать. Одежда — та же толстовка, что и вчера, но сейчас она была вся в грязи, в каких-то бурых разводах, в прилипших листьях и хвое. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени, а на острой скуле красовалась свежая ссадина, уже подсохшая, но все еще розовая по краям. Каштановые волосы, вечно торчавшие в разные стороны, слиплись сосульками от дождя и прилипли ко лбу. Запыхавшийся, он спустил со рта маску. Я впервые увидела его рот: многолетняя привычка в моменты стресса или тиков кусать себя изнутри привела к тому, что ткань щеки слева оказалась буквально выедена, обнажая край десны и ряд плотно посаженных зубов. Это выглядело жутко, но почему-то не отталкивало. — О, — сказал он, заметив меня. Голос был сиплым, простуженным. — Ты чего не спишь? Рано же. — Лучше не спрашивай, Тоби… Я спустилась и подошла ближе. Он посторонился, пропуская остальных, и я увидела их всех сразу. Брайан заходил третьим, после Тима. Он двигался медленно, явно без сил. Толстовка висела на нем мешком, капюшон был надвинут так глубоко, что из-под него не виднелось даже маски — только черный провал. Джинсы ниже колен промокли насквозь, ботинки хлюпали при каждом шаге, оставляя на полу мокрые следы. Он бросил на пол рюкзак и тот загремел металлом. А Тим... Тим был с ног до головы заляпан кровью. Я не сразу поняла, что это кровь. Сначала подумала — просто грязь, в лесу же грязно. Но когда свет из окна упал на него, я увидела. Темные, почти черные пятна на куртке, на джинсах, на руках. Запекшаяся корка на шее, за воротом футболки. Мелкие брызги покрывали всю поверхность его белой маски. Он шел, прихрамывая на левую ногу, опираясь рукой о стену. Взгляд был направлен куда-то внутрь себя, сквозь стены, сквозь меня. — Тим, — сказал Брайан негромко, останавливаясь у двери в подсобку. — Иди умойся. Ты как с бойни. Тим дернул плечом — то ли согласно, то ли отмахиваясь. Прошел мимо меня, даже не взглянув, хотя я стояла в двух шагах, прижавшись к стене, чтобы пропустить их. От него пахло железом, потом и тем самым лесом — прелыми листьями, болотной водой, холодом. — Воды нет, — сказал он, останавливаясь у рукомойника в углу подсобки. Голос был глухой, безжизненный. — Надо греть. — Стейси, — Брайан повернулся ко мне, и сквозь маску я почувствовала, как он смотрит — цепко. — Поставь чайник. Я кивнула, хотя внутри все протестовало: почему я? Почему не они сами? Но спорить не стала. Тоби уже сидел на корточках у стены, уткнувшись лбом в колени, и мелко вздрагивал всем телом. Брайан снял капюшон и возился с рюкзаком, присев на корточки. Я отвернулась и пошла на кухню. Чайник нашелся быстро, вода в ведре тоже — кто-то натаскал еще вчера. Я сунула в воду кипятильник — последний раз я такой видела у своей бабушки в деревне. Потом Худи отвлекся от рюкзака, тяжело поднялся, уперевшись ладонями в колени, взял это ведро с еле теплой водой и унес. Плита зажглась с третьей попытки, чиркая колесиком, высекая искры, и когда синий огонек наконец загорелся, я почувствовала почти облегчение. Обычная бытовая мелочь. Я хотела спрятаться за ней от всего, что происходит вокруг меня. Потерла обеими ладонями лицо и похлопала себя по щекам так, что они покраснели. Когда я вернулась в подсобку, Тим уже стянул куртку и футболку и стоял, сгорбившись над ржавым тазом, поливая себя водой из ковшика. В том же тазу плавала и покачивалась его маска, с которой рыжими чешуйками отслаивалась засохшая кровь. Я замерла на пороге, не зная, куда смотреть. Его спина была исполосована свежими царапинами, жгущими от теплой воды — длинными, рваными, какие оставляют сучья и кусты враждебного леса. На пояснице, чуть выше джинсов, и почти на каждом выступающем позвонке расползался темный синяк — серый, желтый или лиловый с зеленоватыми краями. Руки тоже были в саднящих полосах, но немного иных, будто оставили их не деревья, а чей-то отчаянный страх. Тим лил на себя воду, заводя руку повыше за голову, и было заметно, как скованы его жесты, как тяжело замученному, замерзшему телу дается каждое движение. Вода стекала по его лопаткам, смывала бурые подтеки и утекала в таз мутно-розовой жижей. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. Взял из моих рук кружку, отхлебнул кофе, поморщился — горький. Поставил на подоконник и продолжил мыться, растирая шею и плечи жесткой мочалкой, оставлявшей на коже красные полосы. — Что там было? — спросила я тихо. Тим замер с мочалкой в руке. На секунду мне показалось, что он не расслышал или не собирается отвечать. Потом он продолжил тереть — исступленно, будто хотел не просто смыть с себя грязь и кровь, а забраться себе под кожу. — Не помню, — ответил он коротко. Он схватил какую-то тряпку с крючка, вытерся наскоро, натянул чистую футболку, которую Брайан бросил ему на стул, и накинул куртку на плечи. Наклонившись, он прополоскал маску в грязной воде и швырнул ее на подоконник, а затем вышел из подсобки, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять, глядя на мутную воду в тазу, в которой медленно оседали на дно темные хлопья. Брайан зашел через минуту. Взял у меня обе кружки, одну протянул Тоби — тот поднял голову, принял, прижался губами к краю и пил мелкими глотками, как ребенок; вторую Худи поднес к маске, приподнял край и отхлебнул. Я увидела край его подбородка, щетину, обветренные губы — и снова отвела взгляд. — Не принимай близко к сердцу, — сказал он устало. — Он не со зла. Просто ночь тяжелая была. — Я вижу. — Там, в лесу... — Брайан запнулся, подбирая слова. — Никто не спрашивает, готов ты или нет. Просто он появляется, и ты должен делать то, что должен. Иначе он сделает с тобой то же, что с ними. — С кем — с ними? Он не ответил. Только допил кофе, поставил пустую кружку на подоконник и вышел, оставив меня наедине с Тоби, который держался за затылок свободной рукой и бормотал что-то про пожары, про то, как горит кожа. Я постояла с ним еще немного, потом вылила грязную воду из таза, сполоснула его, вытерла руки о джинсы и пошла искать Тима. Нашла я его на крыльце черного хода. Он сидел на верхней ступеньке, курил, глядя в лес, и даже не обернулся, когда я присела рядом. Его пальцы, сжимающие сигарету, мелко и неконтролируемо подрагивали от постепенно отпускающего его тело адреналина. Я сразу заметила его вынужденную позу: левую ногу он неловко вытянул, стараясь не опираться на нее, держал почти на весу. Джинсы на бедре были неаккуратно разрезаны — видимо, прямо в лесу, наспех, — и из-под рваных краев виднелась повязка. Обычная тряпка, оторванная от чего-то, намотанная кое-как и уже насквозь пропитанная бурым. Края повязки присохли к коже, и, судя по тому, как он морщился при каждом движении, отрывать ее придется с мясом. — Сильно? — спросила я, кивнув на бедро. Тим проследил за моим взглядом, будто только что вспомнил о ране. Посмотрел на нее отстраненно, как на чужую. — Бывало хуже. — Дай посмотрю? — Нет. — ответ прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. Он осекся, выдохнул дым через нос, нервно ковырнул наклейку на зажигалке большим пальцем. — Само заживет. Не в первый раз. Я промолчала. Смотрела, как на повязке проступает свежее алое пятно и медленно расползается по ткани, впитывается, становится темнее. Он тоже смотрел, но ничего не делал. — Знаешь, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. Голос звучал отстраненно, будто он просто думал вслух. — Иногда мне кажется, что он забирает не только чужие жизни. Он забирает кусок тебя каждый раз, как ты на него смотришь. Откусывает по чуть-чуть, и ты даже не замечаешь, пока однажды не понимаешь, что внутри уже почти ничего не осталось. Ничего, кроме помех и белого шума. — И что тогда? Он усмехнулся, сигарета в его пальцах догорела почти до фильтра, тлеющий огонек подобрался вплотную к коже, но он, кажется, даже не замечал этого, пока не почувствовал жар. Выругался тихо, придавил бычок о ступеньку и отбросил в траву. — Тогда ты становишься как мы. Ходишь, делаешь, что надо. А внутри — пустота. И таблетки уже не помогают. От слова «таблетки» меня передернуло. Почему-то он о них сказал. Знал ли он, что я что-то принимаю? Я посмотрела на его руки — все в ссадинах, с темными разводами под ногтями, которые никакой водой уже не отмыть. Костяшки сбиты, а на тыльной стороне ладони глубокая царапина, уже начавшая затягиваться тонкой корочкой. И я вдруг поймала себя на мысли, что хочу прикоснуться к этим рукам. Просто взять и сжать в своих. Как будто это может что-то изменить. Я не заметила, как начала плакать. Просто вдруг почувствовала, что по щекам течет тепло, а в горле застрял ком, который невозможно сглотнуть. Дышать стало трудно, и я отвернулась, уткнулась лбом в колени, в холодную ткань джинсов, чтобы Маски не видел. Плечи мелко затряслись, и я закусила губу, чтобы не всхлипывать вслух, но получалось плохо — воздух вырывался с хрипом, с каким-то сдавленным, жалким звуком. Через мгновение я услышала, как шевельнулась куртка, как хрустнула пачка сигарет. — На, — в его голосе не было ни жалости, ни неловкости. — Закури. Я подняла голову. Посмотрела на него мокрыми глазами, размазывая по щеке слезу тыльной стороной ладони, и увидела протянутую руку. В пальцах была зажата сигарета — мятая, чуть согнутая, но целая. Он протягивал мне эту дурацкую сигарету, как единственное, что он мог предложить. Я взяла. Пальцы дрожали, когда я подносила фильтр к губам. Тим, не говоря ни слова, чиркнул зажигалкой, прикрывая огонь ладонью от ветра. Я наклонилась, прикурила, глубоко затянулась — и закашлялась сразу же, потому что не умела, потому что дым лез не туда и жег горло. — С непривычки всегда так, — сказал Тим буднично. — Пройдет. Ты привыкнешь, Стейси. Только было непонятно, говорил ли он сейчас про сигареты.