Я воспитала прекрасную Золушку

Особняк Барнсов просто огромен. Честно говоря, он слишком велик для четырех женщин. Даже если бы здесь было с десяток слуг и пара гостей, они могли бы и не столкнуться друг с другом в этих коридорах. Лили сидела в гостиной, делая наброски. Она рисовала вид из окна и интерьер комнаты. Её энтузиазм поутих после того, как она набросала портреты сестры и матери. Лили подняла голову; её руки начали дрожать от голода. В гостиной уже сгустились сумерки. Будь дома слуги, они бы зажгли лампы, но сегодня в доме были только она и Эшли. — Ох, как же хочется есть, — только почувствовав голод, Лили отложила рисунки и поднялась. Она последовала совету Милдред: аккуратно сложила карандаши и бумагу и вышла из гостиной. Она вспомнила, что в особняке, кроме неё, только Эшли. Куда же она подевалась? Когда Лили, шаркая тапочками, дошла до кухни, Эшли оказалась там. Там явно что-то подгорело — запах стоял соответствующий. Эшли носилась между окном и задней дверью, пытаясь выветрить гарь. — Что случилось? — спросила вошедшая Лили. Эшли, которая в панике махала полотенцем, подпрыгнула от неожиданности, услышав шаги сестры. — О, Лили! — Ну и запах. Что ты сожгла? — Ой, нет, ничего! — Эшли быстро загородила собой столешницу. «В смысле — ничего?» Лили подошла поближе и заглянула сестре за спину. Похоже, Эшли пыталась испечь хлеб, который заготовила Милдред. Верхняя корка буханки была черной как уголь. «Я не хочу, чтобы ты на какое-то время приводила свои наряды в порядок…» — пронеслось в голове у Лили, но она осеклась. Видя, что Эшли вот-вот разрыдается, Лили промолчала. Раньше она бы наверняка отчитала сестру. Но сейчас ей этого не хотелось. Да, она была раздражена из-за голода, но понимала, что Эшли не виновата в своей неуклюжести. Настроение у Лили было миролюбивым благодаря удачному дню рисования. Она взяла нож и сказала, срезая корку: — Если срезать подгоревшее, это вполне можно будет съесть. Эшли в изумлении вытаращила глаза. Она не могла поверить, что Лили проявила такую доброту. Когда горелая корка была удалена, мякиш внутри оказался вполне съедобным, хоть и выглядел хлеб теперь не очень презентабельно. — Есть еще что-нибудь? — Кажется, были лук и ветчина. — Тащи сюда. Поедим вместе, — Лили переложила хлеб на чистую доску и начала нарезать его ломтиками. Буханка уменьшилась в размере, но если резать её вдоль, а не поперек, получались вполне удобные куски. Пока Эшли торопливо доставала продукты, Лили нарезала ветчину. — Давай положим по два кусочка ветчины? — А можно? — Да какая разница. Ирис и мама сегодня ужинают на приеме. «Они на балу, там и наедятся». Воодушевленная Лили отрезала еще по кусочку и соорудила им с Эшли по бутерброду. Сестры вышли из кухни с тарелками в руках. Без мамы и старшей сестры, которые вечно ворчали, они чувствовали себя совершенно свободными. Миновав холл, они направились в оранжерею. Лили давно хотела поужинать там, но до сегодняшнего дня не решалась. Лили зажгла лампу и поставила тарелку на чайный столик среди растений. — А нам правда можно здесь есть? — с тревогой спросила Эшли. Она тоже об этом мечтала, но всегда боялась, что Милдред будет недовольна. Лили отодвинула стул, смахнув с него пыль: — Всё в порядке. Поедим и уберем здесь всё до их возвращения. — И сидр выпьем! — Лили сбегала на кухню за бутылкой сидра. Разлив напиток по бокалам, она подняла свой и торжественно произнесла: — Пусть мама и Ирис вернутся как можно позже! «Надеюсь на это. После еды хочу еще порисовать». Но Эшли не могла заставить себя это повторить. Она молча взяла свой бутерброд, поглядывая на сестру. Ей было стыдно, что она даже хлеб не смогла испечь и Лили пришлось ей помогать. Она-то хотела порадовать Лили свежим хлебом, пока та увлечена рисованием. Думала, что так станет для неё полезнее. «Ну почему у меня ничего не получается?» Её глаза наполнились слезами. Мало того, что она забросила шитье, так еще и хлеб сожгла. А ведь утром она была так горда тем, что наконец-то пришила рукава. Теперь же расстроенная Эшли сидела, понурив голову. Лили, с аппетитом уплетавшая ветчину, с удивлением посмотрела на неё: — Ты чего? — Да нет, ничего... просто... — всхлипнула Эшли. В оранжерее горела лишь одна лампа, и Эшли надеялась, что в полумраке сестра не заметит её слез, но Лили всё поняла по голосу. — Хлеб ведь сильно пахнет гарью? — спросила Эшли. Лили перестала жевать и посмотрела на свой кусок. Честно говоря, запах гари чувствовался. Но ветчина и лук его почти полностью перебивали. — Да нет, всё нормально. Вкусно же! — Но я ведь... — Всё в порядке, — Лили махнула рукой, не давая Эшли начать оправдываться. — Ну подгорело и подгорело. Отрезаешь — и ешь. — Прости... я подвела тебя... — Голос Эшли снова стал тихим и неуверенным. «У меня совсем ничего не получается». Она вспомнила слова Милдред, сказанные в прошлом году: «Как же так вышло, что ты ни на что не годна?» Эти слова занозой сидели в сердце Эшли. — Всё нормально. Если бы пекла я, мы бы поужинали слишком поздно, — Лили подбодрила её. Лили пришлось бы ждать еще как минимум тридцать минут, если бы она сама пошла на кухню и начала печь. Благодаря этим словам лицо Эшли посветлело. Она взяла кусок хлеба со своей тарелки и откусила его. Пахло немного гарью, как и сказала Лили. Но когда я положила его в рот и разжевала, оказалось, что есть его вполне можно. Вместе с ветчиной и луком запах гари почти не чувствовался. Девушки ели с огромным аппетитом; масло от поджаренной ветчины пропитало хлеб, делая его мягким и сытным. — Я впервые ем в оранжерее, — сказала Эшли спустя какое-то время. Она ходила по тускло освещенной оранжерее с вилкой в одной руке и лампой в другой. — Правда? Даже когда ты была маленькой? Лили и Ирис переехали сюда вместе с матерью, но Эшли родилась в этом доме. Лили удивилась, что та никогда раньше здесь не ужинала. Поэтому Лили очень удивилась, услышав, что Эшли никогда раньше не ела в оранжерее. — Да, я нечасто заходила в оранжерею. — Но это ведь твоя оранжерея, разве нет? «Но это не так». Эшли не знала, что ответить, поэтому промолчала. Эшли было пять, когда умерла её мать. Отец пропадал неделями и месяцами, а слуги заботились о девочке лишь формально: еда, ванна, сон. Однажды они даже усыпили её после обеда, чтобы уйти гулять в город. Так продолжалось до одиннадцати лет. Эшли не умела ни читать, ни писать, пока её отец Фред не женился на Милдред. Тогда он выгнал старых слуг и нанял учителей. Для ребенка это стало шоком. Независимо от того, были ли те слуги добры к ней или нет, для Эшли это стало огромным шоком. — Твой отец держал оранжерею закрытой, — заметила Лили. — А мою маму растения не особо интересовали. Фред закрыл оранжерею, как она и сказала. Когда он женился на Милдред, он велел ей обустроить всё по её вкусу, но Милдред это было неинтересно. Милдред снова закрыла её, когда Фред исчез, хотя до этого она хоть как-то за ней присматривала. — Какая она была... твоя родная мама? — спросила Лили. Она знала, что у Эшли в комнате висит её портрет. Когда Фред женился на Милдред, он приказал убрать всё старое, и Эшли удалось забрать в свою комнату только один маленький портрет. Когда-то Лили и Ирис (под влиянием Милдред) считали это подлым — что Эшли прячет портрет матери у себя. Но это было, когда Лили было 14. Теперь же, в 18 лет, Лили считала себя глупой за то, что видела в этом дерзость. — Я не знаю, — снова после паузы ответила Эшли тихим голосом. Я плохо помню. Когда я думаю о матери, на ум приходят только две вещи: портрет и Милдред. Иногда, а то и довольно часто, Эшли завидовала Ирис и Лили. Милдред проверяет их одежду и расчесывает им волосы. И завидовала тому, как она моет им голову, когда они принимают ванну. Когда Милдред только вошла в этот дом, Эшли подумала, что и у неё теперь будет такая мама. Эта надежда быстро рухнула, и еще в прошлом году Эшли умоляла её не ненавидеть её. Доедая ветчину, Эшли вспомнила недавнюю Милдред. «Я не думаю, что она ненавидит меня». Иногда казалось, что она даже симпатизирует Эшли. Она выбрала ткань для её платья и научила играть. А совсем недавно она обняла Эшли прямо в её постели. Эшли часто моргала, думая, что это сон. «Она меня не ненавидит? Может, я ей нравлюсь?» Слабая надежда то вспыхивала в душе Эшли, то угасала от мысли, что не стоит ничего ждать. Но в глубине души желание оставалось: «Надеюсь, мама меня любит».