Наскреби на жалость

2010 год. Февраль

— Сынок, ну чего ты встал, не видишь, что сама не могу? Налей матери водочки, — женщина выдыхает нарочито вежливо и хрипло, но тут же сама пытается взять в руки бутылку беленькой, чтобы налить себе очередную стопку живительной жидкости. Вот только руки её уже не слушаются и ходят ходуном так сильно, что несчастная стопка, слегка зажатая между обветренных пальцев, криво скользит вбок и падает на пол разбиваясь с тихим треском. Не первая и не последняя, что уж. Сава протяжно выдыхает, всего на пару секунд тормозит себя и склоняет голову над раковиной, с грязной посудой. Рывком вырубает кран, бросая грязную тарелку обратно на стопку таких же и медленно оборачивается, уже зная, что его ждёт. — Сава, блять. Ну посмотри что ты наделал. Я же попросила тебя! — женщина для вида тянется вниз, якобы пытаясь собрать осколки, но стоит только ему самому податься вперед, как та тут же выпрямляется и тыкает пальцем сначала на самого Саву, а потом на пол, указывая на осколки. — Ну-ка, давай. Убирай теперь сам. Приказной тон матери заставляет сжать челюсть до скрипа зубов, лишь бы не сорваться. Лишь бы выдержать ещё хотя бы минут тридцать. А там уже должны прийти со школы сестрёнки. И она успокоится. Возможно. При хорошем раскладе. А что будет при плохом, Сава даже не хочет думать. — Сейчас уберу. Не трогай, а то порежешься, — шипит едва слышно, не разжимая челюсти и достав веник с совком из-под раковины, старательно выметает все маленькие осколки под столом и стульями, стараясь не пропустить ни одного. Хорошо бы ещё полы вымыть конечно, чтобы наверняка. Иначе кто-то из мелких может случайно порезаться. Но сейчас нет ни времени, ни желания этим заниматься. Он вообще уже должен мчаться на ночную смену. Но почему-то продолжает стоять на кухне, в окружении горы грязной посуды, засранной плиты, такого же засранного жрачкой стола и невдупляющей матери, которую долбит жуткий отходняк и которой «обязательно надо опохмелиться, иначе она умрёт». А на утверждение, что опохмел — это вторая пьянка, ей глубоко насрать. Она не пьёт, она опохмеляется. А это «совсем другое ведь, Сав, ты не понимаешь просто». Да вот только каждый, сука, раз такой опохмел заканчивается очередным запоем, который длится не день и даже не два. Сава уже привык. Нет, серьёзно, он пиздец как сильно привык ко всему этому дерьму, что даже не помнит жизни до. А она вообще была? Может быть, в другой жизни, когда ему было года три или четыре? Когда мама еще не ушла от отца. Когда они ещё не переехали в зассанную, убитую жизнью, комнатушку в общаге. В которой и прошло все его охуительно радостное детство и юношество. В которой родились две его младшие сестрёнки, Манька и Танька, погодки кстати, от мужика который дубасил мать так, что та потом неделями ходила с огромными синяками на лице. А после побоев непременно шла очередная пьянка с примирением сторон, которая легко могла закончиться очередными побоями. И так по кругу. Снова и снова, с маленькими передышками между, чтобы наконец найти денег и накормить своих троих детей хоть чем-то, что будет чуть лучше дешёвой, почти протухшей колбасы и пачки гречки на неделю. Нет, Сава не жалуется. Честное слово не жалуется. Он тупо привык. Как когда-то привык ходить в школу в убогих и старых вещах купленных в уценёнке или отданных кем-то из соседей по доброте душевной. Как привык к вечному буллингу в школе по этому же поводу. Привык не замечать косых взглядов, перешептываний за спиной, когда в тебя тыкают пальцем и называют бичом. Тогда же и привык держаться ото всех подальше, чтобы, не дай бог, не осквернить кого-то своим присутствием или не спровоцировать очередную буллинг-вечеринку после уроков для всех, кто посчитает это занимательным времяпровождением. А когда чуть подрос и начал проявляться характер — привык к куреву, к дешёвому портвейну «три топора» за гаражами; к тому, что в школу ходить вовсе не обязательно. Её можно легко прогулять, отсидеться у кого-нибудь на хате и набухаться, чтобы потом приползти среди ночи домой, найти на кухне такую же вусмерть пьяную мать, плюнуть в её сторону и завалиться спать. А на следующий день — повторить. Прямо как мать. Он мог бесконечно её осуждать, ненавидеть и упрекать, но, кажется, он сам вырос ничуть не лучше неё. Яблоко от яблони, хули. Единственное их отличие в том, что это не у Савы трое детей на плечах. Родительские обязанности его не сковывают, и он никому ничего не должен. Это вот если слушать псевдопсихологов из интернета. «Вы никому ничего не должны, ваша жизнь принадлежит только вам, делайте что хотите.» Ага, блять, конечно. Ща, все брошу, пошлю нахер мать и сестёр и перееду в Европу. Так, типа, надо, да? Забить хуй на девчонок, которые смотрят на тебя как на отца родного и просят помочь им с уроками, просят приготовить им покушать, потому что мама ничего не оставила, а отца у них и вовсе больше нет. Добухался до инсульта, когда им было по два и три года. Мать тогда даже не расстроилась, кажется. Просто нашла себе нового хахаля, который всю их семейку перетащил в свою маленькую однушку, из которой они потом каким-то грёбаным чудом сделали двушку, разделив одну комнату на две. Когда же Саве наконец исполнилось пятнадцать и он закончил девятый класс, сразу же решил: учиться дальше не планирует и, плюнув на всё, пошёл работать. Потому что денег вечно не хватало. Потому что мать не образумилась даже с новым мужиком и продолжила бухать беспробудно уже с ним. А все коммунальные платежи, забота о сёстрах, покупка продуктов и готовка — легли на Савины плечи. Он не выбирал для себя такой жизни. Но и избавиться от нее он не может. Не по-пацански это. Да и сестрёнок он своих любит больше всех на свете. Девчонки его выросли так быстро и стремительно, что он даже не успел заметить, как вместо маленьких капризных личинок, которым он мыл грязные жопы, кормил с ложечки и убаюкивал, он теперь делил комнату с пубертатными язвами которым уже исполнилось по двенадцать и тринадцать. Жизнь идёт, а мир вокруг не меняется совершенно. Что в пятнадцать, что в двадцать лет — у Савы все стабильно. Дом, работа, уборка, готовка, уроки с Манькой и Танькой, по выходным — небольшая передышка у другана, чтобы совсем мозгами не поплыть. Ему всего двадцать, а ощущение, будто прожил уже полжизни. Насобирал вагон и маленькую тележку жизненного опыта вперемешку с проёбами и чувствует себя как минимум на сорокет. Кости болят, спину, после тяжелой смены в баре, иногда тупо не разогнуть и на шее сидят два спиногрыза. Так ещё и мать с отчимом ебут мозги так, что порой хочется вздёрнуться или передознуться. Лишь бы нахуй все от него отстали. Сава смертельно, неизлечимо устал. Но всё ещё держится. Держится даже не ради себя, а тупо ради девчонок. Он дал себе слово, что вырастит их, поставит на ноги и вот тогда… Может быть, подумает о себе. План вполне себе годный и рабочий. Осталось-то всего лет пять потерпеть, наверное. Девчонки вырастут, разбегутся и разъедутся кто куда, а о матери он и думать забудет. Если только раньше его не найдут дохлого в Кольском заливе. Хотя этот вариант тоже вполне себе неплох. Манька с Танькой немного погорюют, конечно, а потом научатся жить сами по себе. К слову о Маньке и Таньке. Пока он тщательно выгребал с пола сраные осколки, то и дело подливал матери водочки, а после наконец вернулся к мытью посуды, — входная дверь громко лязгнула. Квартира тут же наполнилась шумными девчачьими возгласами, цветочными духами и теплом, вытесняя собой весь скопившийся негатив, сосредоточение которого расположилось на маленькой кухоньке старой хрущёвки. — Сав, мы дома! Ты еще не ушёл? — орёт старшая Манька пока пытается стянуть с себя здоровенные и длиннющие зимние боты; это он знает даже не глядя, сам же их ей и покупал. Та, тогда в магазине, такой скандал учинила, что не купить их было бы равно выстрелу себе в голову. А он слишком добрый и уж слишком, блять, понимающий, чтобы хоть в чем-то им обеим отказывать. — Тут я. Ща уже собираюсь сваливать. Иначе Ирка мой глаз мне же на жопу натянет, если в очередной раз опоздаю на смену, — кидает строгий взгляд на мать, отбирая у той из рук, уже пустую, рюмку и быстро прячет полупустую бутылку в холодильник. Вряд ли, конечно, девчонки не поймут, что мать снова набухалась с самого утра, они уже давно не маленькие и не глупые. Но он всё равно каждый раз пытается уберечь их от этого. Спрятать, увести, занять чем-нибудь, начать беситься в комнате и играть в дурацкие настольные игры — лишь бы те поменьше видели как мать и отчим накидываются на кухне, не стесняясь никого и ничего. — Ой, де-е-евочки, вы уже вернулись со школы? Кушать хотите? Вон борщик уже на плите стоит. Бегом мыть руки и за стол, — тянет мать соловьиным голосом и улыбается дочерям. Да так широко и счастливо, что его вот-вот стошнит от этой хуевой комедии. Ага, борщик на плите, который твой сын приготовил, пока ты дрыхла в пьяном угаре. Сава начинает заводиться быстрее, чем мать успевает оторвать себя от стула, пошатываясь и держась за стенку, чтобы с объятиями накинуться на дочерей, мол, смотрите: «я так рада вас видеть и так скучала, проходите «доченьки» на кухню, будем кушать в семейном кругу». А Маня и Таня в ответ мягко улыбаются ей, кивая головой, принимая её улыбки и счастливый вид, как факт хорошего настроения и несутся ей на встречу, опаляя своим теплом и любовью. Они всё ещё тянутся к ней, понимает Сава. Всё ещё верят. Это бьёт под дых сильнее, чем хотелось бы. Сильнее, чем он может себе позволить. В конце концов, она их мать. Они имеют право её любить, несмотря ни на что. И где-то в глубине души, на самом-самом глубоком и тёмном дне — там, где живут только самые жуткие и нереалистичные твари, он и сам хотел бы вот так наивно и по-родному любить её. Если бы только мог. — Ладно, обедайте тогда, а мне уже пора на работу, — обтерев руки старым кухонным полотенцем, Сава бочком пропихивается на выход из кухни, чтобы не мешаться под ногами. — Тань, ну ё-моё, ну хоть бы куртку сняла, куда ты за стол в одежде. Пока старшая уже разливает по тарелкам суп, младшая как обычно, витает в облаках, словно не от мира сего вовсе, мельком думает Сава и улыбка сама чуть трогает его губы. Девчонки, что с них взять. Умыть рожу. По-бырику одеться. Запихать в карман сигареты, телефон и кошелёк. Не возвращаться на кухню и не смотреть на эту сраную идиллию за столом, где мать в очередной раз пытается загладить свою пьяную вину перед дочерьми и по-тихому пихает в их ладошки по косарю. Откупается. Всё по классике, хули. От сына она уже давно перестала откупаться бабками и бесполезными подарками, потому что не работает это больше. Да и не маленький уже, сам может о себе позаботиться. Напоследок попрощаться с девчонками и обязательно напомнить про домашку. Чтоб не расслаблялись. Пулей вылететь из дома и только на улице понять, что забыл надеть сраную шапку.

***

Ледяной февральский ветер ударяет в лицо так, словно зима на своём исходе решила отыграться по полной на несчастных людишках, жалко кутающихся в свои пуховики. А кто не спрятался — таких, как Сава — и вовсе с потрохами закатать под толстый слой льда. А нехер, потому что, забывать дома и шапку, и шарф, и перчатки, как оказалось. Ты б ещё голову свою забыл, пацан. И лучше бы забыл, чесслово. Лысая башка уже начинает раскалываться от холода, пока Сава отчаянно жмётся в воротник в надежде не окоченеть окончательно. И только вовремя, слава яйцам, прибывший вонючий автобус, спасает от обморожения и его башку, и его яйца. До центра и работы ехать минут пятнадцать, а там прямо напротив остановки — клуб-бар «Меридиан», где он уже как пять лет обосновался так конкретно. Кем он только там не работал. Начинал с самых низов, можно считать. В пятнадцать мыл посуду на кухне, потому что малолетка и лучше не высовываться из кухни, чтобы не нажить себе проблем. В шестнадцать повысили до официанта — к тому моменту он значительно вытянулся в росте и уже более-менее походил на нормального человека, а не щегла припизднутого. С восемнадцати начал пробовать себя как бармен, периодически подменяя вечно болеющего похмельем Игорька. Пока того окончательно не турнули за то, что начал бодяжить алкашку, а выручку со спизженного запихивать себе в карман. И как оказалось, что смешивать коктейли и выслушивать пьяный бред гостей заведения у него недурно так получается. Можно даже сказать — призвание… С детства, ага. Потому и решил больше никуда не рыпаться. Платят, благо, достаточно, чтобы покрывать базовые потребности сестёр и свои. Да ещё и чаевые нехилые бывают от налакавшихся дамочек, и не только. Единственным камнем преткновения на данный момент в его работе остается факт его внешности. Сава никогда не считал себя красавчиком, но и не урод ведь, в самом деле. Сто восемьдесят сантиметров от земли, широкие плечи да жилистое тело — ничего особенного, в общем-то. Как и морда лица в целом. Глубоко посаженные тёмно-серые глаза, губы не то чтобы большие, но и не сильно тонкие, да прямой нос. Само лицо слегка худощавое, с выраженными скулами. Обычный среднестатистический пацан, таких как он — дохрена и больше. Если бы не лысая, гладко выбритая, почти отполированная и сверкающая, как бильярдный шар, башка. И несколько заметных шрамов на лице: один прямо под носом, второй на брови. Так в чём, собственно, проблема, если пацан он обычней некуда? Да в том, что Ирку, администраторшу клуба, его лысина бесит чуть ли не до трясучки. Она считает, что бармен должен располагать к себе не только вкусными коктейлями и забористыми шотами, но и приятной внешностью. А рожа его, со слов Ирки, буквально кричит всем с порога: «Вас обслуживает гопарь-недоумок, не способный ни поддержать разговор, ни выслушать, а если не так посмотришь — ещё и харю начистит». Что, в общем-то, самого Саву весьма устраивает. Он потому и брился налысо с четырнадцати лет. Чтобы никто больше не смел ни ржать над ним, ни издеваться. Лысая башка сразу говорила об отбитости своего носителя, а шрамы так и вовсе добавили ему того самого колорита, когда смотришь на человека и хочется обойти его десятой дорогой, чтобы тебя не опиздюлили или не отжали мобилу. Реальным гопником он, конечно, никогда не был. Его северный город хоть и небольшой, но даже в нулевых никогда не славился особо крупными бандами или группировками. Так, были, конечно, по мелочи и обычно в отдалённых районах. А вот субкультурных хватало с лихвой: рэперы, металлисты, панки, скинхеды и остальная маргинальщина. Только его то и дело заочно причисляли то к гопарям, то к скинам. Бабки у подъездов обожали вешать на него ярлыки и метку стопроцентного хулигана. Да даже сами скинхеды частенько принимали его за своего, когда видели бритую башку и кожаную куртку. Минусов же в этом, он сам никогда не видел: ему было глубоко насрать на все их принципы и взгляды. Пизды не дают — и славно. Сплошные плюсы, в общем-то. И чего Ирка только прицепилась к нему и к его лысине — один бог знает. Пацаны с работы говорят, что запала девка, а он даже глазом не ведёт в её сторону, вот та и бесится от неразделённой симпатии. А может, просто от недотраха, хуй её знает. Он же в упор не видел от неё хотя бы капли симпатии в свою сторону. А работают они, на минуточку, вместе уже как год. Когда она только устроилась на работу, была тише воды ниже травы, и только через пару месяцев голосок вместе с гонором наконец прорезались. Вот тогда и начала гнать на него за всё подряд. То за частые опоздания, то за пятно на футболке, то за стаканы грязные, то, блять, за лысину и вообще рожа его ей не нравится и пусть уёбывает куда подальше. И плевать, что он тут работает уже пятый год, что его многие уважают за усердный труд и спокойный характер, и что как бармен он уже настоящий профи. Тупо? Неебически просто. Они друг друга знать не знают и даже не пытались, а она судит его только по морде, а всё остальное — тупые доебки, которым нет никаких оснований. Да хули тут поделаешь. Он даже жаловаться главному боссу на эту дуру ни разу не думал, — что он, баба какая-то, что ли, чтоб сопли распускать? Так и работают, собачась периодически, кидая друг в друга через весь зал гневные взгляды. Весело, хули. Но Сава уже даже привык. Она поорёт на него, он в ответ на неё. Искра, буря, крики доносящиеся аж до первого этажа. Оба выпустят пар перед открытием, и смена проходит заебись. Без этого уже даже как-то скучно, что ли. Вот и сейчас, только завидев Саву на входе, Ирка стремительно несётся в его сторону на своих десятисантиметровых каблучищах, а в глазах полыхает адское пламя с такой мощью, что никакой огнетушитель не поможет. Пиши пропало. — Готовь жопу «Савка», ща тя будут ебать без смазки, — громко прыскает в самое ухо Стасян, неожиданно подплывший откуда-то сбоку. Закентачился он с ним года два назад. Чувак тупо по приколу устроился работать официантом, хотя даже в бабле никогда не нуждался, богатые предки, все дела. Да так и остался, чисто ради вайба и кайфовых людей вокруг. И, как ни странно, они легко нашли общий язык. Сначала забухали как-то вместе, а потом и затусили у него на хате. С тех пор Сава и таскается к нему чаще, чем к себе домой. — Ой бля, иди уже отсюда, советчик хуев, — только и успевает оттолкнуть морду придурка в сторону, как перед его носом тут же материализуется комок нервов и предъяв в виде блондинистой сучки. — И-и-ира, добрый вечер! Как же я рад тебя видеть. Что новенького? Скучала? — Сава выжимает из себя самый приветливый голосок и чуть вздернув подбородок вверх, широко-широко улыбается во все тридцать два. Ну че, погнали. — Савушкин! Я тебя, блять, предупреждала! Я говорила, ещё одно опоздание и ты… — девушка с яростью тычет длинным ноготком в грудь Савы и кривит свои алые губы в подобии ухмылки. — Ауч! Ирина Марковна! Зачем сразу фамильничать-то?! Мы-ж не в ЗАГСе, — ну всё, вот и спалила контору. А он так старательно хранил тайну своей фамилии от новеньких официантов, которые сейчас изо всех сил пытаются слиться со стенами, наблюдая за театральной сценкой. Так, чисто по-приколу, конечно, хранил, но всё же. — … доиграешься! Так вот теперь пришло время расплаты! — она даже не слышит его, продолжая свою тирраду, и тыча ногтем в грудь так, будто намеревается проткнуть насквозь. — Сегодня и еще пять следующих смен — ты в официантах. За баром будет стоять Влад! Ну вот и приехали. — Ира, бля. Это чё за новости, а? С хрена ли я и с хрена ли в официанты? С каких пор ты распоряжаешься моими обязанностями в работе? У меня, ващет, в трудовой книжке чёрным по белому написано — бармен! — нервы вместе с громкостью голоса срывает, потому что довела, блять, вот так, за три секунды. Ещё даже раздеться не успел, а уже за шиворот напихивают, не разобравшись нихуя. — Распоряжение Сергея Геннадьевича. Так что, если не хочешь быть уволенным за очередное опоздание — вперёд и с песней в зал работать. А нет — выход ты знаешь где. Ирка с таким самодовольством сверлит в его башке дыру, будто весь год только этого и ждала. А после, развернувшись на шпильках, она вальяжно удаляется по своим, невьебанно важным делам. На третий этаж. В кабинет начальника, видимо. Член босса сам себя не отсосёт. А Сава, как дебил, продолжает стоять посреди еще пустого танцпола, пока остальной персонал клуба то и дело кидает на него сочувствующие взгляды. И только Стасян, походу, пиздец как счастлив новому раскладу. Стоит, притихший у стойки, светит своим довольным смазливым фейсом на весь клуб, как дитё, блять, малое. — Ну че, братишка, сегодня твоя жопа — моя. Раздевайся. — Ой, иди нахуй, а. Не до твоих шуточек вот щас. — Не, нахуй уже Ирка пошла. Вон как ломанулась, видал? Аж пятки сверкали от радости. — Ой бляя… Ну ты и кретин. И вот так, с лёгкой подачи, придурковатого на вид, Стасяна, уже не так и погано на душе. Да и хули тут страдать, вообще? Шесть смен не отработает официантом, что ли? Не впервой ведь. Этап хоть и пройденный, но досконально знакомый. Осталось продержаться ночку, а потом еще таких же пять штук, благо, не подряд.