Наскреби на жалость

Не прошло и половины смены, а Сава уже вздёрнуться готов от всей этой беготни по залу. Он и забыл, каково это — дёргаться от каждого движения рядом, когда у тебя в руках полный поднос алкашки, а вокруг сотни людей, которые так и норовят залезть под руку, преградить путь, толкнуть, или потереться пятой точкой. Но ночной клуб он на то и клуб, чтобы люди танцевали и бухали. И лучше бы эти придурки просто заказывали у бара. Нахер вообще тут нужны официанты? Это ж сплошной геморрой! Еще и этот блядский передничек неоново-салатового цвета, светится в ультрафиолете, притягивая к себе взгляды. Конечно, это сделано намеренно, чтобы официантов было видно в темноте, и работает это отлично. Если тебя видят, значит, могут спокойно позвать, чтобы сделать заказ, да и помогает лавировать между людьми. Но сейчас это всё равно до жути раздражает. И передничек ему, здоровому лысому лбу, совершенно не идёт. Как клоун, чесслово. И пока он хмуро тащит очередной заказ к нужному столику, а голова уже начинает раскалываться от басов — с танцпола вылетает какой-то тип и врезается прямо в Саву. Поднос с двумя бокалами «дайкири» припечатывается к груди, футболка тут же пропитывается напитками и противно липнет к коже, а хрупкие бокалы на ножках остаются прижатыми к корпусу, чисто на автомате. Рефлекс есть — жить будешь. — Смотри куда прёшь, урод! — Сава неожиданно, даже для самого себя, взрывается словно по щелчку невидимых пальцев и мечет в пацана злой взгляд, пытаясь удержать перевернутый поднос. Нервишки сегодня реально дали сбой. А тому хоть бы хны. Стоит и светит широченной акульей улыбкой, прямо в лицо, совершенно не раскаиваясь в своём проёбе. — Да не грузись ты так, красавчик. Это всего лишь бухло. Я всё оплачу. Тип явно бухой в дрова и совершенно не вдупляет в происходящее. Называет «красавчиком», зачем-то размазывает остатки коктейлей, своими костлявыми пальцами по футболке, шлёпает пару раз ладонью по груди и даже бровью не ведет на звериный оскал напротив. А Сава бесится от этого только сильнее. Свободной рукой хватает полудурка за ворот аляпистой и совершенно идиотской рубашки. Сначала рывком притягивает того к себе — несмотря на проигрышную разницу в росте сантиметров так в десять, — заглядывая в пьяные, совершенно неодупляющие глаза, а после силком отпихивает назад, чтобы больше не путался под ногами, и стиснув зубы отходит в сторону. Хочется ещё что-то сказать, а может, даже врезать идиоту по морде как следует, или просто, блять, послать всё и всех нахер и свалить отсюда. Он сам не знает, чего сейчас больше всего хочет. Как и не понимает, откуда взялась эта дикая злость застилающая пеленой глаза. Дело ведь вовсе не в пацане или пролитых коктейлях. В первый раз, что ли? Обычно он на такую хуйню не ведётся — привык иметь дело с бухими людьми. Но сегодня идёт наперекосяк всё, что только может. Все-таки ебаный ретродраный Меркурий, походу, или как его там правильно. Манька сказала, что это всё он палки в колеса вставляет последнюю неделю. Сава хочет ей верить. Но как же всё осточертело. И работа эта, и Ирка, и мать, и все вокруг. И он больше не может тут находиться. Чуть ли не бегом долетев до барной стойки, словно за ним гонится стая шакалов, Сава швыряет поднос с пустыми бокалами на столешницу — пропуская мимо ушей недовольный возглас барменозаменителя. И пнув ногой дверь служебного помещения, через пару поворотов влетает в курилку. Сквозняк, тянущий сквозь щели незапертой чёрной двери, быстро забирается под края мокрой, пропахшей алкоголем и сиропом футболки, заставляя поёжиться, но дышать сразу становится чуточку легче. Духота клуба, громкая музыка и чужие лица наконец смещаются на второй план. Сава медленно оседает на пол, прислоняясь спиной к стене и обессиленно вытягивает ноги перед собой. Хочется курить. Но сигареты остались в куртке, а вставать вот вообще не хочется больше. И хрен его знает, сколько он тут уже торчит, тупо пяля в стену перед собой, но когда дверь в курилку распахивается и над ним нависает расслабленная морда Стаса — Сава протяжно выдыхает, вскидывая руку вверх, молча прося сигарету. — Я не буду капать тебе на мозги, потому что я не твой мозгоправ, но быковать на посетителей не дело, брат, — спокойно говорит Стас, устало падая на картонку рядом, и прикуривает две сижки сразу, передавая одну. Сава только молча кивает в ответ, зная, что тот не полезет с расспросами и не станет даже осуждать. Стасу вообще всё побоку, он мирно плывёт по течению, раскинув руки в ожидании попутного ветра. Даже если этот ветер задует ему прямо в очко — не поморщится. Наверное, именно поэтому с ним так легко находиться рядом. — Знаю. Я просто… — слова застревают в глотке вместе с сигаретным дымом и на выдохе выходит только нервно усмехнуться. Он и сам хотел бы понять что кроется за этим «просто», почему сорвался, почему накинулся на пацана, и почему, чёрт возьми, его так штормит внутри, выворачивая наизнанку. Ай в задницу это всё. — Можно я у тебя сегодня останусь? — Сава выдыхает тихо, уставившись в потолок, заранее зная ответ, но всё равно ждёт его, мельком бросая взгляд на друга. Стас молча кивает, делая последнюю длинную тяжку и утопив бычок в банке «Нескафе», так же молча, протягивает свои ключи от квартиры.

***

До конца смены оставалось ещё часа четыре, кажется, — но Сава плевать хотел на вот это вот всё. Пусть хоть увольняют. Он смертельно устал. Устал настолько, что даже не помнит, как вызывал такси, как добрался до квартиры Стасяна и как упал лицом в подушку, в его же кровать, не удосужившись даже раздеться. Вырубило его мгновенно и конкретно. А разлепив глаза, не сразу понял, где находится и что вообще происходит. Вроде и спал, по ощущениям, всего часов пять, а по факту оказалось — все четырнадцать. Часы на стене показывали 19:20. И либо это он в кому впал, либо часы пиздят. Но нащупав в кармане свою старенькую повидавшую самые злачные места мобилу, тут же убедился — это он еблан, умудрился проспать всё на свете. Десять пропущенных от сестёр. Три — от Ирки ещё ночью. Та, видимо, спалила, что он слинял со смены. И две смс с поздравлениями… С Днем рождения. Ежегодное дежурное от бати и тёплое деревенское от бабушки. Он и забыл вообще об этом сраном дне. И лучше бы не вспоминал вовсе. Нахер вот это всё устраивать? Ну прошёл ещё один год, да и хер бы с ним. Жизнь-то всё равно не меняется. В каком болоте был, в том и остался. Да только не объяснишь же это окружающим. Хотя он, конечно, не сильно-то и брыкается. Никогда не любил расстраивать близких. Наверное, потому и вырос таким терпилой, хули. Отодрав себя от кровати, Сава с трудом соображает, что происходит. В квартире, вопреки ожиданиям, совсем не тихо. За закрытыми дверями кто-то ходит туда-сюда, слышно, как хлопает входная дверь, а где-то в зале раздается громкий девчачий писк вместе со смехом. Грёбаный Стас, мог бы хоть предупредить, что собирает на хате тусу. Он бы может тогда… А нет. Нихуя. Всё равно бы дорожка притащила сюда. Сава осторожно приоткрывает дверь,и застывает прислушиваясь к окружающей обстановке. Убедившись, что путь чист, он проскальзывает к выходу, в потёмках шаря рукой по стене — попадается край вешалки, чья-то шапка, шуршит пакет, брошенный на полу. Ботинки находятся почти сразу — стоят там, где и должны быть, но надеть он их не успевает. — Далеко собрался, засоня? Голос звучит прямо над ухом и Сава замирает с ботинком на весу. — Бля… Стас. — Я, конечно, не девица нежная, чтобы после ночи со мной на обнимашки оставаться. Но не дать краба на прощание? Чувак. Я был о тебе лучшего мнения. Стас стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и вовсю светит наглой, довольной улыбочкой, будто он только что выиграл спор. — Да уж, — Сава наконец поднимает голову, окидывая парня взглядом, — На нежную девицу ты явно не тянешь, Стасик. Максимум на Дорис, и то если прибухнуть. — Эй, Дорис крутая. Не гони! — наигранно возмущается Стас, прижимая ладони к груди, словно его ранили в самое сердце. Сава сдаётся первым — громко прыскает в кулак, отпихивая паразита от себя подальше. Тот в ответ вальяжно приваливается к стене, подозрительно щурится, потом лыбится во весь рот и, словно мамка, тычет в него пальцем. — Никуда ты не пойдёшь. Пиздуй умываться, чистить зубы — и жду тебя в гостиной. Ой. И с Днём рождения, солнышко, — выдерживает паузу с театральным придыханием, и игриво подмигивает, — Ты теперь взрослый мальчик. Двадцать один годик — можно и по водочке теперь, да? — и с громким смехом удаляется обратно в зал — по-хозяйски хлопнув ладонью по стене. Сава остаётся стоять у входной двери с ботинком в одной руке и с дурацкой улыбкой, которую уже не спрятать. Знает, паразит, что он теперь никуда не денется. Знает, что совесть не позволит. И так нагло этим пользуется. Но раз уж просрал весь день — то хули теперь выделываться. Сава молча отправляется в ванную комнату. Начищает пасть, своей же местной щёткой. Звонит Мане, чтобы объясниться, куда пропал, почему не вернулся со смены домой, не брал весь день трубку и пропускает собственный день рождения, который обещал отметить вместе с сёстрами. Девчонки, конечно же, злятся на него, обзывают по-всякому, но это они не всерьёз. И успокаиваются только когда он даёт слово, что сходит с ними на выходных в любимое кафе. По-быстрому отвечает бате и бабушке на смски, обещая второй позвонить в ближайшее время. А Ирку мысленно шлёт на хуй, сдерживая себя от такого же, уже не мысленного, смс. С ней он потом разберётся. А сейчас. Сейчас он стряхивает с себя всё, что беспокоит: все проблемы, загоны, недосказанные разговоры и мутное чувство вины. Вваливается в зал — и замирает в проёме, совершенно не ожидая увидеть перед собой кучу незнакомых лиц. Квартира у Стаса небольшая, но вполне просторная двушка (по сравнению с его конурой — вообще хоромы). Пятеро пацанов и четверо девчонок спокойно умещаются по центру комнаты, расположившись на пушистом ковре вокруг большого журнального столика. Тот под завязку забит стаканами с разноцветными жидкостями и закусками. Бутылки с алкоголем расставлены по полу, а в углу призывно смотрит на Саву ящик любимого пиваса. — Это, я так понимаю, мой подарок на др? — губы сами растягиваются в довольную улыбку, и ведь даже не наигранную. Он шустро подхватывает несколько банок, откупоривает одну и тут же всасывает её на четверть. Вот теперь заебись. Осталось сожрать че-нибудь. — Народ, это Сава! Сава — это народ, — Стас многозначительно поднимает стакан со своим коронным виски разбавленным яблочным соком, и кивает Саве: мол, всё для тебя, бро. — У этого красавчика сегодня днюха. Поэтому давайте набухаем его как следует и уложим спатки у кого-нибудь на сиськах. Сделаем мальчику-одуванчику подарок, а? — Ой, бля, успокой свою внутреннюю мамку уже, чудила, — Сава закатывает глаза, но без злости, и добавляет после еще одного длинного глотка. — Пока я на твоих сиськах не уснул. Снова. Шутка заходит — судя по тут же разразившемуся смеху, кто-то ржет в голос, кто-то хлопает по ковру ладонью, кто-то одобрительно свистит. Значит, можно выдохнуть. Стас продолжает разглагольствовать о груди и её мягкости, пока кто-то из девчонок возмущенно не бьёт его по башке подушкой, потому что «нехер распоряжаться чужими сиськами, свои подставляй!» и все начинают смеяться уже с того, как этот крашеный блондин терпит жёсткое поражение от рук тощей брюнетки ростом метр с кепкой. На Саву же никто больше не пялится, и он занимает свободное место между диваном и столиком, чтобы спокойно разглядеть присутствующих, насколько вообще позволяет тусклый синий свет, исходящий от неоновой подсветки, растянутой по потолку. Все потихоньку начинают вновь общаться между собой, периодически включая его в беседу, чтобы познакомиться поближе. А он, уже закинувшись бутылочкой пивка, нагло тырит чьи-то чипсы со стола, потому что бухать на голодный желудок — нихера не отличная идея. Из присутствующих он пока запомнил Настю, от которой очень вкусно пахнет явно каким-то дорогим парфюмом, и Илью — добродушного паренька с рыжей лохматой шевелюрой, которую даже в темноте заметно. С остальными оказалось чуть сложнее. Кто-то просто перебросился с ним парой слов, и сразу стало понятно: в общении они не заинтересованы. Сава, в целом, тоже, но чисто ради атмосферы вливался. Не хотелось сидеть и тупить в стену, как баклан. Да и уже через полчаса общения стало понятно, что общего у него и этих людей практически ноль. Они все, судя по всему, из обеспеченных семей — тех самых, что на Новый год летят в Куршевель кататься на сноубордах и лыжах, а через месяц — на Мальдивы греть жопу. Из общего у них только Стас, который по сути своей простой как две копейки и не пытается строить из себя не пойми кого. Да, в общем-то, Саве настолько похуй сейчас на это всё, что даже хорошо. Когда в комнате становится на пару градусов жарче, а алкоголя в бутылках — меньше, какой-то совсем отчаянный тип предлагает сыграть в «бутылочку» на «правду или действие». Остальные, как блять, малолетки, радостно подхватывают. — Нам чё, по пятнадцать, чтобы такой хернёй страдать? — в Саву уже влито несколько литров пива, и язык давно начал жить своей жизнью: то заплетаясь, то развязываясь настолько, что остановить его уже нереально. Ему глубоко насрать на эту игру, но не высказать своё «фи» он тупо не смог. А хули нет-то? — А тебе есть что скрывать, красавчик? Или просто зассал? — с неприкрытой издевкой выдаёт парнишка напротив. Сава не запомнил его имени — может, не слышал, может, ему было просто похер. За весь вечер тот ни разу не снял капюшон своего выебистого худи, и Сава до сих пор его толком не разглядел. Света в комнате и так мало, а пиво уже нехило размазало картинку, отчего движения собеседника ощущаются слегка в слоу-мо, когда тот чуть подаётся корпусом вперёд и скалит широкую, белоснежную улыбку, с двумя выпирающими клычками спереди. — Мне нехуй скрывать, я как открытая книга, — выдаёт Сава в ответ на выпад пацана и откидывается на подлокотник дивана, не переставая пялиться на клыкастую пасть. Что-то в ней было до жути знакомое, но что — уловить не получается. — Что ж… Думаю, ты не врёшь. И банален ты ровно настолько, насколько кажешься. Но давай сыграем. Я кручу первым. Пацан, не дожидаясь ничьего одобрения, живо крутит на столе пустую бутылку из-под водки. Та указывает на Настю. Девушка без раздумий выбирает «действие» — и через минуту уже лезет целоваться к клыкастой морде. И он ещё называл Саву банальным? Сам загадал самое избитое из возможного. Да и Настя слегка разочаровала: казалась интереснее, чем есть на самом деле. Дальше бутылочка пошла по рукам. В основном все выбирали «правду», но такую скучную, что уже после третьего круга Сава знал: у кого и во сколько лет был первый перепихон, кто практиковал БДСМ, а кто ни разу даже не целовался. Про себя Сава тоже рассказывал правду — проблем с этим у него никогда не было, да и вопросы, блять, наитупейшие. Сам же старался задавать хоть что-то вменяемое: сложный вопрос, над которым человек задумается хоть на пару секунд. Ему всегда было интересно узнавать людей чуть глубже. Остальным же, похоже, было интересно только рыться в чужом белье. Вот только не все разделяли восторга от Савиных вопросов, и его быстро провозгласили извращугой с садистскими наклонностями. Почему? Да хер их знает. Скучные придурки, потому что. Когда бутылочка в очередной раз показала на Саву, а в запасе не осталось ни одной правды , клыкастый с упоением и довольным оскалом выдал ему задание. — Что ж. Раз уж мне наконец выпала честь отчихвостить нашего садиста — за всех вас и ваши страдания, дамы и господа… — пацан, имени которого Сава так и не узнал даже спустя несколько часов пьянки, подозрительно игриво склоняет голову набок. И наконец стягивает с себя капюшон худи. Перекидывается через журнальный столик всем телом и жадно впивается взглядом в Савины, охуевшие от такого поворота, глаза. — Семь минут в раю, красавчик. Ты и я. Вон за той дверью. Семь минут чистой правды. Мир чутка кренится вбок, а сердце ёбается куда-то в желудок. Через минуту встаёт на место — насколько это возможно, когда в тебе уже сидит шесть банок светлого нефильтрованного. Вот знал же, что эта клыкастая пасть знакома, и это его «красавчик» ещё в самом начале, блять. Мог ведь сложить два плюс два и догадаться давно. Но хуй там. Алкоголь явно не помощник в этом деле — Какие, нахуй, семь минут? Ты ебанулся, что ли? Или это чё, обидка за вчерашнее? — Сава недовольно морщится. Оставаться с этим дебилом наедине в маленькой комнате ему не хочется совершенно. — О, так ты его вчера, что ли, Сав? — давясь усмешкой уточняет Стасян. — Ну, знакомьтесь, хули. Юра это Сава, Сава — это Юра. — Семь минут, Савуня. Давай. Ты знаешь правила, отказываться нельзя. Или все же ссышь? — нагло перебивает его эта собака-улыбака и, не дожидаясь ответа, направляется вместо положенного правилами шкафа, прямо в ванную комнату. А чё не кухня? Или коридор? Или, блять, балкон хотя бы? — Са-ва! Са-ва! Са-ва! — уже не особо вменяемая компашка в голосину начинает орать, пока Сава тупит и пялится в свою банку пива, ломаясь как какая-то девственница-лиственница, в самом деле. Ну побазарят семь минут в ванной. Чё такого-то? На этом и останавливается. В пару глотков вливает в себя остатки седьмой банки и нечёткой походочкой следует в ванну. Напоследок кидает Стасяну: — Время засеки, бля. А в спину уже прилетает такое же нежное: — Не убей его там нахуй только. Не убить. Ну, это как получится уже. — Ну? Хули тебе надо? Сава подпирает спиной дверь, как только та захлопывается, стараясь соблюдать дистанцию. Ванная небольшая, но, благо, без туалета. Раковина, стандартная ванна, стиралка в углу. Ничего лишнего. И довольно чисто. Стас, на удивление, тот ещё чистоплюй. — Да так. Хотел просто узнать: ты всех хуяришь без разбора за разлитые напитки или я такой особенный? Зубастый сидит на бортике и смотрит исподлобья — через шторку своей дебильной чёлки, которая падает на глаза слишком сильно. И чего-то ждёт. А Сава и сам впервые за вечер не знает, что говорить. Сказать правду — посчитают слабаком. Спиздеть — уродом моральным. Не хочется быть ни тем, ни другим. Ни перед этим, ни перед кем-либо ещё. Он вообще за честность в любом её проявлении. Потому решает сказать только то, что тому явно хочется услышать. — Настроение было крайне дерьмовое. Я типа… Не хотел срываться. Просто так вышло? Сорян. Искренность так и прёт, Сав. Молодец, бля. — Не, нихуя. Это не то, — смахнув чёлку с глаз, патлатый поднимается с бортика и делает пару шагов в его сторону. Разглядывает, как ёбаный сканер. — А теперь попробуй снова. Только без пиздежа. Встаёт прямо напротив. Пялится таким же кусачим взглядом, как и его оскал. Словно пытается вгрызться в самую душу и вырвать кусок. — Если тебя не устраивают мои ответы — не задавай нахуй тупых вопросов, — слова звучат резко и грубо. Но Саве так насрать уже, что он лишь голову чуть назад уводит, упираясь затылком в дверь. Не нравится ему это всё. Ни игра эта долбанная, ни этот… как там его. Ни взгляд его, пригвождающий к месту. — Просто выдался паршивый вечер. А ты неудачно попался под руку. Такой ответ устраивает? — Ну, допустим. Допустим, ты говоришь правду. И я, допустим, тебе поверю. Но сам-то ты себе веришь, а? — клыкастый юлит, тычет пальцем в грудь Савы и будто с презрением сначала щурится, а потом кривит губы в ехидной ухмылке. От неё становится противно. И душно. Но когда Сава уже собирается оттолкнуть полудурка от себя, тот подаётся ещё ближе — к самому лицу. На секунду замирает, заглядывая в глаза своими блядски голубыми и холодными. И, будто разглядев там все ответы на свои вопросы, отталкивается от груди ладонью. А в следующую секунду в живот Савы врезается кулак. Воздух из лёгких выходит со сдавленным стоном, заставляя согнуться пополам. — Это за вчера. Прости, что с опозданием. Подонок тихо шепчет на ухо, и алкоголь мгновенно вскипают в организме, посылая в мозг сигнал тревоги, а в тело — вибрации о защите чести и достоинства. Да только, сука, всё так медленно и размазано, что Сава уже жалеет о количестве выпитого. И пока его башка пытается начать соображать, этот мудак быстро мажет губами по его шее, оставляя мерзкий и влажный поцелуй под ухом. — А это за честность. Сава вскидывает руки вперёд и с силой пихает парня в грудь — в попытке оттолкнуть. А тот как стоял, блять, на месте, так и стоит, каланча грёбаная. И скалится во весь рот по-мерзотски, будто забавляется происходящим. — Нахуй иди, урод! — рычит Сава с такой лютой злобой, что самому страшно становится. Вскидывает голову и со звуком врезается башкой патлатому прямо в челюсть. Не давая опомниться, налетает всем корпусом, так что Юра хрипло выдыхает и заваливается спиной на раковину. Сава перехватывает его за рубашку, тянет на себя и выбрасывает два коротких удара — первый под рёбра, второй в живот. Юра стонет сквозь зубы. Но через мгновение уже посылает в ответ жёсткий и размашистый — прямо в нос. Удар призодится в переносицу, и Сава слышит как хрустит перегородка, а следом догоняет и боль, разливаясь по черепу колючими вспышками. Кровь брызгает сразу, густо заливая подбородок, перемазывая и лицо и одежду. Сава на мгновение слепнет, но тут же приходит в себя — хватает патлатого за шкирку, сжимая пальцы в кулак, дёргает на себя, и они оба с грохотом заваливаются на пол. Шум из ванной наконец привлекает всеобщее внимание, и вечеринка становится ещё ярче. Кто-то кричит, кто-то толкается и пытается оттащить Саву за футболку, получая в ответ его гневный вскрик. Он злой сейчас как чёрт. Весь перемазанный собственной кровью. Смотрит на собравшихся, но никого конкретно не видит: в глазах всё плывёт, желудок сжимается — и он едва успевает отвернуться к ванне, чтобы выблевать всё выпитое. Не убил, но покалечил уж точно. Сорян, Стасян.