Наскреби на жалость

Ты смотришь мне в глаза

Не показалось, я делаю шаг назад

И всё, будто бы ничего и не произошло

      

— Сав, а как же школа? Мы как оттуда будем добираться-то? Далеко ведь, — Маша сжимает замёрзшими пальцами лямки висящего на плечах рюкзака, кутается в воротник куртки, не желая садиться в машину, в которой уже расположилась Таня. Младшая запрыгнула на заднее сиденье без вопросов, стоило только Саве сказать, что они поживут пока у друга, и теперь вовсю строила глазки Юре. Старшая же продолжала упираться рогом уже как минут двадцать, так словно Сава пытается увезти их в лес, навсегда заперев в какой-нибудь халупе, а не в область, в шикарный особняк, откуда можно за час доехать до школы на автобусе. — Мань, ну ё-моё, автобус там ходит. Не в глухую деревню же я вас увожу, — набрав в лёгкие побольше воздуха выдыхает Сава сожалея, что перед тем, как заехать за девчонками, не сходил в магазин за сигаретами. Курить хочется просто до опизденения. Так ещё и уговаривать приходится, стоя на двадцатиградусном морозе, и это после всего, что он им рассказал, как только приехал. — Не поеду я никуда. У меня по вечерам репетиции в актовом, мы спектакль ставим для выпускников, — упрямо возражает сестра, насупившись так сильно, что её и без того круглые щёки становятся ещё больше. Это выглядит настолько забавно, что Сава не может сдержать короткой улыбки, вспоминая, как он трепал её за эти щёчки ещё каких-то пару лет назад, а она всегда возмущалась, на полном серьёзе боясь, что он их ей оторвёт. Сейчас с ней такого не проделаешь, руку вытяни — пальцы по локоть отгрызёт. Да и в целом она больше не походит на ту маленькую славную девчушку в коротком вязаном платьишке, которой было достаточно одного его присутствия, чтобы мир вокруг казался чуточку светлее, чем есть на самом деле. Они теперь обе для своего возраста выглядят слишком взрослыми. И временами это пугает Саву — дети, которым рано пришлось повзрослеть не потому, что они этого захотели, а потому что иначе бы не справились, иначе бы сломались. — Да куда денется твой спектакль, господи. Это всего на пару недель, Маш. Я найду нам хорошую квартиру поближе к школе, и мы сразу переедем. Ну что ты упрямишься? — этот день выжал из него все нервы до последней капли, что не осталось сил даже спорить. Хочется уже просто выдохнуть хоть на секунду, закрыть глаза, и чтобы никто, блять, не трогал. Но чувство ответственности давит на грудь, не позволяя оставить всё как есть. — Тебе что, нравится возвращаться домой и видеть её в таком состоянии? Ты хоть понимаешь, что сейчас, с теми деньгами которые она из меня вытянула, она уйдёт в запой на несколько недель?! Ей похуй на всех, кроме себя, и на вас в том числе, — голос садится на последней фразе, тело начинает крупно колотить от злости — не на сестру, а на ебаную ситуацию, в которой он оказался и из которой ему, как кажется, никогда не выбраться. — Это неправда! — Маша срывается на крик, бросая злой взгляд на брата, и делает несколько шагов назад, словно опасаясь, что её могут силой затолкать в машину и увезти. И, уводя взгляд в сторону, холодно добавляет: — Это всё из-за тебя! Мама была трезвая несколько дней. Она не хотела больше пить. Но потом… — она замолкает на пару секунд, собираясь с мыслями, поднимая блестящие от слёз глаза на брата. — Потом к нам пришла полиция, они искали тебя, Сав, сказали, что ты чуть не убил кого-то! Где ты был, а?! Ты обещал вернуться, обещал, что мы отметим твой день рождения, а сам не пришёл! Ты врёшь, ты постоянно врёшь нам! Мама была права. Горькие слёзы срываются с её глаз, падая на покрасневшие от холода щёки, которые она тут же сердито смахивает пальцами. И тихо шмыгнув носом, отворачивается в сторону, скрестив руки на груди. Сава едва сдерживается, чтобы не вцепиться теперь уже в собственное горло, чтобы задушить рвущийся из самого нутра стон отчаяния, понимая, что мать настолько сильно влезла им в головы, промывая мозги своей «любовью и заботой», что у него не осталось и шанса убедить их в своей невиновности. Он не сдержал ни одного своего обещания. Он постоянно пропадает то на работе, то у Стаса, то ещё где-то, лишь бы не быть дома, пока сёстрам ежедневно приходится возвращаться в кромешный ад, жить в постоянном стрессе и непонимании, почему их старший брат, который обещал всегда быть рядом — бросает их снова и снова. — Маш… Послушай меня, пожалуйста. Я клянусь тебе, я не сделал ничего плохого. Тот тип — он заслужил это. Он напал на девушку в клубе… — говорит тихо, обессиленно опуская руки, делая несколько шагов к сестре. — Я никогда бы никого не тронул просто так. Она нуждалась в моей помощи. А потом я просто не мог вернуться домой. Я звонил тебе сегодня утром из больницы, когда навещал ту девушку. Потом был в полиции, и, как видишь, меня отпустили. Сава осторожно протягивает руку к сестре, мягко касаясь пальцами её плеча, чтобы посмотрела, чтобы перестала считать его предателем, бросившим их на произвол судьбы. Он сделал бы что угодно для них. Вывернул бы себя наизнанку, чтобы стать тем, кто сможет подарить им счастливое и беззаботное детство. Но сколько бы он ни старался, сколько бы усилий ни прилагал — жизнь снова и снова подставляет подножку, вгоняет палки в колёса, не позволяя сдвинуться с места. — Я могу отвозить тебя по вечерам на репетиции, — голос Юры за спиной раздаётся слишком неожиданно. Сава уже и забыл, что он сидит в машине, ожидая, когда они поговорят. — Серьёзно? — отзывается Сава, глядя на парня с недоверием. Даже несмотря на поддержку и согласие приютить их всех у себя, внутри всё равно копошатся сомнения. Он ведь совсем не знает Юру. Не понимает его мотивов. Не понимает, чего от него ожидать. Всё, что он видел — нарушение границ и вторжение в личное пространство. Да даже у дома, когда Сава отверг его предложение, давая понять, чтоб тот оставался в машине, — мажор всё равно попёрся следом, наплевав на запрет, как и на его мнение в целом. И за это он обязательно спросит с Кастетова, чуть позже, когда разберётся с этой упрямой девчонкой. — Вообще не проблема. Я всё равно в город езжу чаще, чем бываю дома, — пожимает плечами Юра, бегая взглядом от Савы к Маше, которая, задумавшись, нервно грызёт щёку изнутри. — Честно? — Маша переминается с ноги на ногу, чуть клонит голову вбок, смотря на Юру с некой опаской, но по расслабившейся позе становится понятно, что слова парня возымели нужный эффект. — Честно, — выдыхает Юра, добродушно улыбнувшись Маше. — Мне не сложно, — и, чуть вздёрнув подбородок, переводит взгляд на Саву, растягивая губы в привычном акульем оскале, совершенно не скрывая своего триумфа. — Хорошо. Но если соврёшь — не прощу, — прищурив глаза, она с самым серьёзным взглядом направляет палец в сторону Юры, а после оборачивается к брату, всё ещё с хмурым выражением лица, и тихо уточняет: — И что мы скажем маме? А вещи и учебники как забирать? Сав, она же нас не отпустит просто так, непонятно к кому и куда. — На этот счёт не переживай. Я всё улажу, — Сава кивает головой настолько уверенно, будто сам в своих словах ни разу не сомневается, и точно знает, что делает. Вот только нихрена он не знает, не понимает, как будет уговаривать её отпустить сестёр с ним, и отпустит ли. Как бы хуёво им ни было дома — она их мать, и все права на несовершеннолетних детей в её руках. А зная её, Сава уверен: просто так она не согласится. Даже несмотря на то, что откровенно пренебрегает своими родительскими обязанностями. — Только давай не сегодня, хорошо? Завтра воскресенье, в школу вам не надо. А вещи я завтра же вечером заеду и заберу. Пока походишь в моей футболке и шортах. Договор? — Ла-а-адно, — сдаётся сестра, словно он её уговорил на что-то запрещённое, но заметно расслабляется, снимая тяжёлый рюкзак, всучая его в руки брата. — Но вещи твои надевать не буду. Ты их не стираешь, — наигранно поморщившись с улыбкой добавляет. — Ну так я их специально не стираю, чтобы ты не таскала, — с лёгкой издёвкой кидает следом. Он уже и не надеялся на положительный исход, а теперь готов даже поблагодарить мажора за его сообразительность и обаяние, которое на все сто процентов сыграло свою роль. Чёртова смазливая морда опять добивается своего, бросив всего пару слов и обворожительно улыбнувшись. Может, его тогда и отправить на переговоры с матерью? Пусть поулыбается ей, сучонок.

***

По пути к дому Кастетовых они всей толпой залетают в супермаркет, затариваются продуктами, вкусняхами для мелких и алкоголем для себя, потому что сегодняшний день явно метит на звание второго худшего дня за последний месяц, и, если Сава не успокоит свои нервы хотя бы бухлом, то точно сломает кому-нибудь нос. Тому, кто всю дорогу без умолку трещал с девчонками о всякой ерунде, интересовался их жизнью, увлечениями и был настолько очаровательно милым, что Саву в какой-то момент едва не стошнило. Юра очевидно пытался произвести хорошее впечатление. Вот только где всё это пряталось при их знакомстве? Видимо, вечно угрюмая харя Савы не располагает к нормальному общению, в отличие от сестёр, которые и улыбаются в ответ, и любезничают с парнем, уже проникшись его вниманием к себе. Конечно, претензий к ним у Савы нет, девчонки заслуживают, чтобы с ними общались по-доброму, да и ничего плохого они ведь Юре не сделали. В отличие от Савы. Прошлое не исправить, да и не то чтобы хотелось. Кастетов целиком и полностью заслужил пренебрежительное отношение с его стороны — и виной тому уж точно не Сава. Быть может, он только немного жалеет, что в ту ночь, работая официантом, не смог справиться с эмоциями и накинулся на придурка, когда тот снёс с подноса бокалы, а ведь мог просто развернуться и уйти, не создавая прецедента для дальнейшей стычки. Может, тогда и не было бы всей этой пиздецовой цепочки событий, которая привела к тому, что сейчас Сава на неопределенный срок обосновывается на территории патлатого. — Сав. Ты чё не сказал, что у Юры есть младший брат, а? — Таня пихает брата локтем в бок, и проходит в дом, следом за Юрой, озираясь по сторонам с раскрытым от удивления ртом. — Угомонись, он не вашего возраста. Ему восемнадцать, — Сава закатывает глаза, догадываясь к чему клонит Таня. — Чего сразу угомонись-то. Я ж так, просто, — хмурится сестра, вжимая голову в плечи. Обиделась — понимает Сава. И чтобы это исправить, есть только один верный вариант, работающий с детства и до сих пор. Резко подхватив мелкую через живот, — крепко вжимая спиной в свою грудь, — кружит её, пока та верещит на весь дом так громко, что спокойно спящий на пуфике Гашик резко подрывается с насиженного места, пробуксовывает по полу когтями и пулей уносится в сторону кухни. — Ну Тань! Ты котика напугала! — возмущается Маша, на ходу скидывая одежду и обувь, следуя за лысым котёнком, пытаясь подозвать его к себе с помощью «кис-кис». — Вот-вот. Так орёшь, что всех в округе перепугаешь,— смеётся Сава, отпуская Таню, напоследок взлохматив её и без того лохматую макушку. — Ты какашка! — возмущённо бросает Таня, пытаясь пригладить волосы, но улыбка уже появляется на её губах сама собой. Она никогда не злится всерьёз, но очень уж любит делать вид. Взлохмаченная, с покрасневшим лицом и такой родной улыбкой — Танька выглядит как мелкий шкодливый воробышек, и это вызывает в груди какое-то особенное тепло. Он скучал по ним. Скучал по шуму, который они обе устраивают, по смеху и улыбкам. Скучал даже по капризам, без которых не обходится ни один день. Сава уже и не помнит, когда они в последний раз все вместе проводили время. То ему некогда, то девчонкам. Да и как тут побудешь вместе дома, когда мать не выходит из запоев, и единственное, чего хочется на самом деле — сбежать подальше и не видеть этой грязи, пропитавшей их квартиру до кирпичных стен. Вот и разбегаются все трое кто куда, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать. — Да, да, и я тебя, малявка, — наклонившись, шепчет на ухо сестре и смеётся, когда та начинает агрессивно тереть мочку, потому что щекотно и вообще, по её мнению, это «фу», но Сава всё равно каждый раз так делает. Просто потому что это её бесит. А побесить сестёр — святое дело. — Надо же. Ты умеешь быть весёлым. Неожиданно, — подаёт голос Юра, всё это время стоявший в проходе между гостиной и прихожей, наблюдая за их дурачеством. — Я ещё и не такое способен, — с едва заметной ухмылкой отзывается Сава, кивая головой сначала в сторону пакетов с продуктами, а после — в сторону кухни. Замечает краем глаза, как на лице парня появляется странная улыбочка, но никакого подкола почему-то не следует, — даже удивительно. Сава тихо хмыкает сам себе, цепляет один из пакетов здоровой рукой и проходит на кухню, где Маня уже вовсю тискает Гашика. Таню же кот особо не интересует, чего не скажешь о хозяине дома. Она без стеснения начала приставать к Юре с расспросами о его младшем брате, о котором тот успел рассказать ещё в машине. Самого же Макса дома не оказалось, а куда тот ушёл, Сава спрашивать не стал. Зато сестра вовсю допытывалась, задавая тысячу и один вопрос про Кастетова-младшего. — Кажется, у Макса появилась поклонница. Очень приставучая поклонница, — проглатывая смех говорит Сава, когда девчонки, с разрешения хозяина, уходят обследовать дом и выбирать себе комнату. — Он будет в восторге, — заключает с улыбкой Юра, разбирая пакеты с продуктами, то и дело кидая взгляды в сторону Савы. — Слушай, можно вопрос? — Валяй, — пожимает плечами Сава, присаживаясь на высокий стул у барной стойки. И взяв яблоко из стеклянной вазочки, отгрызает огромный кусок. — У тебя есть девушка? — через плечо бросает парень, выставляя бутылки с алкоголем в холодильник. — Бля, — поперхнувшись, Сава вскидывает вопросительно брови. — Нахер тебе эта информация? Хмурится, когда ответа сразу не поступает, полагая, что, может, тот не расслышал или не понял сути. — Да так, просто, — наконец выдыхает Юра, прикрывая дверцу холодильника. — Просто? Ага, — фыркает Сава, не отводя взгляда от фрукта, пока в голове крутится заданный вопрос, становясь с каждой секундой всё более неприятным. — Отвечу, если ответишь на мой. — Какой? — тут же отзывается Юра. А Сава моментально жалеет, что открыл свой рот, но засевшая в голове догадка о Юриной ориентации с того самого неловкого момента в машине — никак не отпускает. — Ты из этих, да? — откусив от яблока кусок побольше, бубнит с набитым ртом. — Из каких «из этих»? — непонимающе хлопает глазами Юра, опускаясь на стул напротив, рукой подпирая подбородок. — Блять… — нервно выдыхает Сава, пытаясь заставить себя выдавить из глотки царапающие слова, не понимая зачем вообще нужно пояснять очевидное. — Из заднеприводных? — Не, я фанат полного привода, — без запинки отвечает Кастетов. — Задний привод тоже норм, конечно, но у полного больше преимуществ. — Да блять. Я не об этом, — отводит взгляд, ощущая, как проклятое смущение уже добралось до ушей. Вот и нахрена вообще нужно было заводить эту тему. — Забей, короче. — Я ответил на твой вопрос. Интерпретируй как хочешь. — Ага, — буркнув едва слышно, Сава откусывает очередной кусок от яблока и медленно жуёт, прячась в этой минуте от себя самого. От неловкости и стыда за нездоровый интерес, взявшийся неизвестно откуда. Он ведь никогда особо не запаривался на этот счёт. Знал ещё до откровенности Стаса у клуба, что его друг — бисексуал. И этот факт никогда не вызывал каких-то негативных эмоций. Об этом не думалось в принципе. Его лично эта тема никогда и никак не касалась, остальное — не его проблемы. Так с какого хера он загоняется тогда сейчас? На этот вопрос знать ответ не хочется совершенно. Как и ковыряться в себе. — Нет у меня девушки, — нарушая повисшую тишину, Сава кидает лихорадочный взгляд на Юру, который всё это время неотрывно на него пялится, и, нарочито громко скрипнув ножками стула о пол, спешно отходит к холодильнику, вытянув с полки не успевший охладиться виски. — Почему? — спрашивает Юра, разделяя идею выпить, едва бутылка оказывается на столе, и, не вставая со стула, тянется к ящику со стаканами, выставляя их перед собой. — Захвати лёд из морозилки. — Хрен знает, — кинув пакет со льдом на столешницу, пожимает плечами Сава. Он бы и сам хотел знать почему. Не везёт? Не срастается? Не нашёл ту самую? Вероятно, всё вместе. Или ещё проще — он просто не тот, кого можно любить. Да и как-то привык уже один. — Не до них сейчас вообще, — вместо этого озвучивает другое, параллельно откупоривав виски, и разливая его по стаканам тут же, под тихий выдох, вливая часть в себя. Алкоголь обжигает горло, а следом приходит долгожданное тепло в груди, и дышать становится чуточку легче. — У меня вон — две мозгоклюйки на плечах. Мне хватает женского общества. — А как же секс? Любовь? — Юра залпом осушает стакан, занюхивает кулак и провокационно уточняет: — Или тебе руки хватает? — Любовь. Ага. Ты её видел хоть раз вообще? — игнорируя последний вопрос, фыркает Сава, вливая остатки виски, и умиротворённо прикрывает глаза. С каждым новым глотком от выпитого в черепной коробке становится всё тише и тише. Долгожданное спокойствие, закутанное в сорокаградусную пелену, ощущается как самое желанное освобождение, стирая память о последних нескольких днях подчистую. И пока стаканы снова наполняются золотистым эликсиром, он приваливается к спинке стула, прикуривая не менее нужную сейчас сигарету, глубоко затягиваясь. — Видел, — через пару секунд тихо отзывается Юра, постукивая кольцом на указательном пальце по стенкам стакана, не отрывая взгляда от остатков янтарной жидкости. — Мама… Она любила нас очень сильно. Так сильно, что порой забывала про себя. Сава делает ещё одну длинную затяжку, слыша, как с каждым словом спокойный голос парня ломается всё сильнее, пока не потухает окончательно. Вскидывает взгляд, наблюдая, как Юра крутит кольцо на пальце. Пока Сава едва может собрать мысли в кучу, в попытке понять, что сказать? Как поддержать, а может просто сменить тему? Наверное, это слишком личное, слишком болезненное, что Сава вновь ощущает себя случайным зрителем, не заслуживающим находиться так близко. И всё же он здесь. Сидит напротив парня, которого ещё днём едва не придушил собственными руками, а сейчас тот раскрывает перед ним душу, будто они лучшие друзья, а не пару дней знакомы, где стычек было больше, чем спокойных разговоров. — Как её звали? — мягко уточняет, видя, как с каждым вдохом Юра напрягается всё больше. Тот приподнимает подбородок, хмурится, накрывая кольцо ладонью и приглушённо выдыхает: — Диана. Ей было всего тридцать четыре, когда она… Когда её не стало, — возвращает внимание к своей руке и, убрав ладонь, протягивает вторую чуть вперёд, показывая серебряное украшение в виде сплетенных между собой веточек. — Это её кольцо. Она с ним никогда не расставалась. Но в тот день… она зашла ко мне в комнату и подарила его, взяв с меня слово, что я буду беречь. Наверное, она всё решила уже тогда… — Юра тяжело сглатывает, не в силах договорить, роняет ладонь на стол и отворачивается, пряча скопившуюся влагу в глазах. — Красивое, — не отводя взгляда от раскрытой ладони, Сава без задней мысли проводит кончиком пальца по искусному плетению металла, подмечая, что оно тёплое, как и пальцы Юры, по которым до одури хочется провести своими, очертив каждую линию. Но он гонит эту мысль раньше, чем она успевает укорениться. — Наверное, она была замечательной. — Так и есть, — шепчет Юра. Его пальцы чуть вздрагивают, и, прежде чем Сава успевает убрать руку — перехватывает его ладонь, мягко сжимая в своей. — Спасибо. — За… Что? — запинается Сава. Воздух в лёгких заканчивается в считанные секунды — вместе с ощущением времени. Он просто застывает с чужой ладонью в своей, не в силах ни отпустить, ни сжать в ответ, сталкиваясь взглядом с ледяным океаном, затягивающим в самую бездну. — За это. Ты слушаешь, — прерывисто выдыхает Юра, ведёт большим пальцем по разбитым костяшкам, с пугающей нежностью очерчивая каждую ссадину, и нерешительно сжав пальцы Савы — спокойно отпускает, переключаясь на виски в своём стакане, будто бы ничего и не произошло. — Расскажешь, как это случилось? — срывается с губ Савы быстрее, чем он успевает проследить за сутью вопроса. Быстрее, чем долбящее под рёбрами сердце пропускает несколько ударов. Пальцы всё ещё чувствуют его прикосновения и мелко подрагивают, не желая так скоро расставаться с мимолётным чувством нужности. — Если захочешь… Юра зависает, суетливо бегая глазами по лицу парня, не понимая, серьёзно ли тот сейчас или ляпнул первое, что пришло в голову, но не находит даже капли сомнения в серых радужках. Набирает побольше воздуха в лёгкие, и на выдохе отпускает все сомнения. — Она покончила с собой. Утопилась… в бассейне на заднем дворе. Я нашёл её спустя пару часов. Мне тогда нужна была подпись для поездки на соревнования по лёгкой атлетике. Я совсем забыл об этом и вспомнил только перед сном. Пошёл искать маму по дому, а когда нашёл… Не смог выдавить из себя даже крика, — Юра говорит не переводя дыхания, боясь, что голос подведёт или с таким трудом восстановленный с помощью психотерапии и нейролептиков рассудок рассыплется как карточный домик. — Я просто стоял и смотрел на неё какое-то время… А когда пришёл в себя — кинулся в воду, пытался вытащить, но не смог. В итоге со дна бассейна вытаскивали уже меня. Я почти ушёл следом за ней. И я хотел этого. Очень хотел. Но отец успел вытащить, — голос всё-таки срывается на едва слышимый сип, а пробуждённая память вспыхивает алым заревом над водой, возвращая в ту летнюю ночь, когда солнце круглые сутки не покидало северное небо и только к полуночи едва скрывалось за чертой, и тут же возвращалось обратно. Он всегда любил полярный день — лучшее время в жизни. Можно было гулять ночами напролёт, без школы, без обязательств и вечных родительских тревог по поводу темноты и раннего подъёма на учёбу. Но в тот день он впервые возненавидел не сходящее с горизонта солнце. Стоя у края бассейна, сжимая безжизненную руку матери в своей, он мечтал, чтобы оно померкло навсегда, а тьма укутала в свои объятия, забирая себе всё плохое, забирая его с собой. — Мне очень жаль, — тихо выдыхает Сава, всё это время слушая монолог почти не дыша, боясь даже шелохнуться, всем нутром ощущая пропитанные болью слова. — Никто не заслуживает такой боли и в таком раннем возрасте, — опускает взгляд на сцепленные со стаканом пальцы Юры, замечая, как те заметно подрагивают, и без раздумий накрывает своими, мягко отрывая от стекла, чтобы сжать в ладони, успокоить, дать понять, что он не один. — Да. Мне тоже жаль. Она была очень хорошей, — уголок его рта чуть приподнимается, застывая в подобии улыбки, а напряжённые плечи наконец расслабляются. Юра стискивает в ответ пальцы Савы крепче, молча благодаря за поддержку, за сочувствие, за то, что даже не пытается перетянуть внимание на себя. Сава согласно кивает, не в силах выдавить из себя хоть слово, аккуратно ведёт пальцами по внутренней стороне лежащей в его руке ладоне — надеясь, что Юра не заметит или сделает вид, что не заметил. В то время, как сам всё сильнее тонет в собственных чувствах, в липком осознании: он не хочет отпускать его руку. Не хочет терять тепло, такое живое, яркое, дико контрастирующее с собственными вечно холодными пальцами. Не хочет отпускать это странное, почти болезненное чувство, стремительно проникающее под кожу, заполняя глухую пустоту, с которой уже давно и бесповоротно смирился. — Предлагаю нажраться, что скажешь? — возвращая контроль над собственным разумом, Юра глухо стучит костяшками свободной руки по горлышку бутылки виски, не прибегая ни к единой попытке освободить ладонь из чужих цепких пальцев, впитывая в себя каждое мимолётное касание, нуждаясь в них больше, чем готов себе признаться. За него это делает Сава. Руку отнимает, а вместе с ней — тишину и покой внутри грудной клетки, одолженные всего на крохотный миг.