Наскреби на жалость

Всё в порядке я дышу

Перепутал с жизнью шум

Пропуская этажи

Сделай вид, что ты спешил

Мой рюкзак бери! Идём

Ты сегодня за рулем

Nizkiz - зимняя

***

Сава практически вылетает из участка, желая смыться отсюда как можно быстрее и дальше, врезаясь на выходе в какого-то тощего типа. Мужик глухо вскрикивает, требуя извинений, но получает в ответ только злобный взгляд. Он ещё что-то говорит, но Сава уже не слышит, хлопая дверью прямо перед его носом. Он проторчал в этой сраной мусарне больше трёх часов, большую часть из которых тупо просидел в коридоре, ожидая, когда его вызовут на допрос. И сейчас хочет только одного — наебениться до потери сознания, чтобы больше не думать, не видеть и не чувствовать. Патлатый, как и ожидалось, всё это время находится в машине, лёжа на откинутом водительском сиденье, и умиротворённо прикрыв глаза слушает какую-то хрень по радио. Сава же влетает в салон авто с грохотом, с бушующей под рёбрами бурей, пожирающей изнутри остатки самоконтроля. И захлопнув за собой дверь так, что окна дребезжат, — с нажимом вцепляется пальцами в сиденье — вместо мажорской морды, которую хочется разодрать до кровавых соплей. Пока в голове набатом долбят последние слова следака: «Скажи спасибо своему дружку». Спасибо, блять? За что? За то, что присосался как пиявка и делает всё, что вздумается? За то, что его, как дворнягу, посадили на цепь, приковав к чужому дому? Спасибо, нахуй. Он бы и сам со всем разобрался. И неважно, что для этого пришлось бы отсидеть какое-то время. Плевать. Саве надоело. Нет, не так — его заебало, что все поголовно пытаются контролировать его жизнь. Мать, Стас, даже сёстры, теперь ещё и Кастетов. Он не марионетка, не игрушка и не бездомный пёс, нуждающийся в миске корма. Он не просил. Никого и никогда. И уж тем более ему не нужна ни жалость, ни помощь от человека, который уже трижды нарушал его личные границы, который сталкерит и без конца продолжает выводить из себя при любом удобном и неудобном случае. — Ну чё, как там оно? — не открывая глаз, будничным тоном выдыхает Юра, потягивается на сиденье, разминая затёкшую поясницу, и закидывает руки за голову. Сава молчит. Молчит и буравит патлатого взглядом, мысленно представляя, как было бы славно облить его бензином, медленно поднести горящую спичку и поджечь вместе с этой сраной, оттюнингованной вдоль и поперёк тачкой. В которой до тошноты воняет ванильной пахучкой. Сава всегда терпеть не мог этот запах, а сейчас он впивается в рецепторы с двойной силой, добивая и без того шаткое состояние. От непринуждённого вида лежащего рядом удушающая злость застилает глаза плотной пеленой, не позволяя клокочущим в горле едким словам «благодарности» вырваться наружу. Но стоит мажору распахнуть глаза, устремляя ленивый взгляд в его сторону, и растянуть губы в кривой улыбке — стоп-кран срывает с корнем. Сава вскидывает руку, поворачиваясь всем корпусом к водительскому сиденью и нависает над Кастетовым, придавливая бедром и фиксируя ноги, чтобы не рыпался даже, и в ту же секунду сжимает пальцы на его шее. Не слишком сильно, не с намерением задушить, но так, чтобы до утырка точно дошло то, что он собирается сказать. — Слушай меня внимательно, избалованный ты сосунок, и мотай на свои прямые извилины как можно лучше, — Сава наклоняется ниже, чутка усиливая хватку на горле, ощущая, как под пальцами дёргается острый кадык, и сквозь зубы шепчет прямо в лицо: — Это первый и последний раз, когда я тебя предупреждаю по-хорошему. Если ещё хоть раз вздумаешь сделать что-то за моей спиной, ляпнуть лишнего или вдруг, почувствовав себя бессмертным, попытаешься прикоснуться ко мне без разрешения — расквашу твою смазливую мордашку так, что родной батя не узнает. Усёк? — давление усиливает самую малость, но этого хватает, чтобы из глотки послышалось едва уловимое хрипение. — Кивни, если дошло. Юра не сопротивляется, не двигается и даже руки не опускает, продолжая расслабленно держать их поднятыми у изголовья. Только натужно хрипит, и наконец сдаётся, кивая — коротко и послушно, насколько позволяют Савины пальцы. И взглядом своим леденящим впивается в глаза напротив так, словно это не его сейчас душат, а он. И Сава действительно начинает задыхаться. Воздух встаёт поперёк горла, когда он ощущает, как что-то снизу сначала слегка касается его ноги, а следом уже плотно упирается под коленом. Опускает беглый взгляд вниз, чтобы удостовериться, что ему не почудилось, и глаза широко распахивает от вида оттопыренной ширинки. Сава застывает, не в силах пошевелиться, мышцы будто немеют в моменте, пока под кожей кровь вскипает, а мозг предательски подкидывает размытые воспоминания о той ночи в клубе: о жадных губах на шее, длинных тёплых пальцах под футболкой и наглых прикосновениях к бёдрам. От непрошенных мыслей тело бросает в жар, пропуская электрический разряд по позвоночнику, отзывающийся в собственном паху тянущим спазмом. От которого Сава теряется в пространстве ещё сильнее, а пальцы на горле мажора сами собой разжимаются. Юра тянет носом воздух жадно, быстро, наполняя легкие кислородом до предела, и приходит в движение первым, резко опуская руку вниз, уводя её под полы расстегнутого пуховика, и ныряет сразу под кофту. Сава не успевает среагировать, всё ещё находясь в оцепенении, но теперь к нему добавляются еще и блядские мурашки, разбегающиеся от слегка шероховатых и горячих пальцев на собственных рёбрах. Дыхание сбивается, когда мурашки переползают с бока на живот, пробираются внутрь — впуская вслед за собой плотоядных бабочек, пожирающих его изнутри. Сава тяжело сглатывает, практически не дыша, боясь выдать собственное напряжение. По крупицам собирает расплывшееся сознание в кучу и перехватывает Юрину руку за запястье, крепко сжимая в своей. — Даже, блять, не смей, — голос дрожит, кажется чужим и далёким из-за бешено долбящего пульса в ушах, который никак не удаётся угомонить. — А то что? — Юра кривит губы в лёгкой ухмылочке и двигает зажатой кистью, но вырваться не пытается, лишь слегка тянет на себя. Приподнимает голову, чтобы быть ближе к хмурому лицу напротив, и добавляет на тон тише: — Ты не такой грозный, как ты думаешь, красавчик, — и взрывается громким, истеричным смехом, заполняющим маленькое пространство авто. — Да по тебе психушка плачет, долбоёб, — Сава отпихивает от себя его руку подальше и поспешно возвращается обратно на пассажирское, отряхивая на себе одежду рваными движениями, словно на ней могли остаться следы неловкого контакта. — А по тебе СИЗО, но вот он — ты, и вот он — я. — Нахуй иди. — Сходил бы, да видно, у тебя с этим проблема. Сава челюсть сжимает до скрипа зубов, едва не прикусывая себе язык, и прячет под бёдрами дрожащие от напряжения пальцы, не желая продолжать этот тупой диалог. Внутри разрастается поганое чувство, что он проебался. Где и как именно — ни знать, ни понимать не хочется. Пугает только, что слишком много стало этих самых проёбов. Он должен взять себя в руки, и как можно скорее. Иначе быть беде. — Поехали уже, — рычит, сжимая ремень безопасности между пальцев, и дёргает на себя, но тот, падла, по очевидным причинам тормозит и Саве приходится протяжно выдохнуть, взяв эмоции под контроль хотя бы на пару секунд, чтобы мягко опустить его в заглушку. — И убери эту блядскую вонючку, задохнуться можно, честное слово, — глухо добавляет, устремляя взгляд в лобовое, когда Юра наконец выруливает с парковки. На что тот молча протягивает руку к зеркалу заднего вида, срывает шнурок с ароматизатором и, приоткрыв окно, — не задумываясь ни на секунду, — избавляется от неё. Сава же фыркает, не собираясь благодарить ни за эту показушность, ни за то, что вытащил из ментовки. Много чести для того, кто ни на минуту не прекращает уничтожать его нервные клетки. Юра ведёт машину молча, сосредоточившись на дороге и на чём-то своём: то пожёвывая нижнюю губу, то хмуря брови. Сава краем глаза замечает отражающиеся эмоции на его лице, даже сам того не желая. Каждый раз уводит взгляд обратно к дороге, пытаясь не пялиться, но стоит только задуматься, как взгляд вновь возвращается к патлатому, которому либо до пизды, что на него смотрят, либо усердно делает вид. Хрен разберёшь его. Да и не то чтобы хотелось, но червячок внутри упорно твердит, что за мажором лучше приглядывать — так, на всякий случай, вдруг ещё чё выкинет. О случившемся недоразумении Сава пытается не думать. Очень усердно пытается. Но всякий раз проигрывает. Мысли, как тараканы, плодятся в черепной коробке, заполняя каждый уголок, заслоняя пути к отступлению, заставляя анализировать увиденное и услышанное. Ну с кем не бывает, в самом деле, правда? Физиологию никто не отменял ведь. Может, он слишком сильно давил или ёрзал ногой? Или Кастетова тупо прикалывает удушение? Или патлатый просто пизданутый на всю голову. У какого нормального человека вообще будет вставать от удушения, блять? Это типа фетиш такой, что ли? Или ему реально нравятся парни? И он тоже Юре нравится? Иначе с чего бы такая реакция? Сука. Нет, нет. Нахуй его. И нахуй это всё. Из раздумий его вырывает громкий гудок машины на соседней полосе, пока они стоят на светофоре. Сава даже вздрагивает от неожиданности, оборачиваясь на звук, встречаясь взглядом с какой-то блондинкой на розовом, мать его, мерсе. Девушка активно жестикулирует, видимо прося, чтобы он опустил стекло, и широко улыбается, хлопая глазами. На что он только брови хмурит и тут же отворачивается, замечая, как Юра вытягивает шею, чтобы заглянуть в окно. — Нужно заскочить ко мне. Надо шмотки взять, — говорит Сава, вовремя вспоминая, что за вещами и правда нужно заехать, и голову вбок поворачивает, загораживая обзор на окно и блонду, которой патлатый уже активно машет рукой. Бесит. — Да, да. Заскочим, — отвечает быстро, словно от назойливой мухи отмахивается, и смотрит как будто вскользь, не обращая никакого внимания на пристальный взгляд в свою сторону. Давит на кнопку, опуская окно, и подаётся вперед, придавливая Саву плечом к сиденью, высовывая морду из окна. — Эй, классная тачка! Гоняешь? — кричит девушка вкрадчивым голоском, явно заигрывая. — Хочешь проверить? — Юра в ответ ухмыляется, выжимая педаль газа и машина тут же отзывается громким рычанием. Позёр хренов. Думает Сава и бесится ещё сильнее: из-за холодного ветра, заползающего за шиворот, из-за наглой мажорской туши, придавившей его к сиденью, чтобы позаигрывать с какой-то бабой, и из-за запаха парфюма ударившего в нос слишком резко. Запаха с нотками свежести, грейпфрута и чего-то терпкого, что никак не удается распознать. Он пытается не дышать, отворачиваясь в сторону и вжимаясь спиной в кресло, чтобы вернуть себе хоть крупицу личного пространства. Но патлатый будто специально жмётся ближе, перебрасываясь с девушкой короткими фразами, сути которых Сава даже не пытается уловить: что-то про тачки, трассы, зарубы. И какого хера светофор такой долгий? — Бля, да поехали уже, заебал, — Сава раздражённо толкает его локтем в бок, отпихивая от себя, и продавливает кнопку на двери, закрывая окно. — Ревнуешь, что ли? — Юра смеётся, растягивая губы в широченной улыбке, возвращаясь корпусом к рулю. И подмигивает, сука. Так игриво, что Сава снова воздухом давится, хмурясь еще сильнее. — Нахер иди. — Да, не куксись ты, бука. Едем, едем. Юра переводит взгляд на светофор, и тут же вдавливает педаль газа в пол. Машина срывается с места резко, ускоряясь с каждой секундой всё быстрее, а его рука на коробке передач двигается с профессиональной точностью — ни единого лишнего движения. Только короткие, хлёсткие переключения, синхронные с рёвом мотора. Сава залипает. На руках, скользящих по рулю с лёгкостью и уверенностью в своих действиях. На пальцах, крепко сжимающих набалдашник, переключая передачи быстрее, чем он успевает делать вдохи. И на блядской улыбке, что не сходит с лица мажора, словно это лучший момент в его жизни. Сава не понимает этого. Не понимает, что такого офигенного может быть в том, чтобы нестись по улицам города, явно превышая допустимую скорость и подвергая опасности не только себя с пассажиром на борту, но и пешеходов. Но всё равно не останавливает его, не возражает. Не хочет показаться трусом и дофига правильным. Да и правильный — это вообще не про него. Быть может, не такой сумасшедший, как Кастетов, но точно не образец пай мальчика. Он, сколько себя помнит, всегда попадал в передряги без особых усилий, употреблял разную дрянь и постоянно ввязывался в драки. Да даже от службы в армии откосил благодаря какому-то батиному другу, которого даже в глаза не видел. О чём почти сразу и пожалел. Кто знает, может, служба выбила бы из него всю дурь. Шины на секунду теряют сцепление с асфальтом, и Саву впечатывает в сиденье. Скорость, с которой они несутся по оживлённой дороге, отзывается в животе сжимающими спазмами. Каждая кочка, каждая неровность проходят сквозь позвоночник — амортизаторы на этой тачке явно ставили не для комфорта. В ушах свистит ветер, прорывающийся сквозь щель в не до конца закрытом окне. Страх смешивается с адреналином, вышибая из головы все мысли. Мимо пролетают столбы, деревья, чужие машины, между которыми Юра лавирует с пугающей лёгкостью, будто предугадывает траекторию каждой заранее. Сава то и дело сжимается весь внутри, крепче перехватывая ручку над головой. Пальцы немеют от хватки, а лоб покрывается испариной, но отпустить её всё равно не может, как и признать, что страшно. Это не в его правилах. Он мельком смотрит на Юру. Безмятежная улыбка, чуть прищуренные глаза, расслабленные на руле пальцы. Будто не сто двадцать по городу, а на велике по парку. Будто не между рядами со смертельным риском играя в «шашечки», а очередной заезд в «Need for speed». И это чужое спокойствие бесит сильнее, чем собственный страх. Гребённый «Спиди Гонщик». Широкий проспект и везение на зелёный свет заканчивается быстро. Очередной светофор моргает жёлтым, и Юра бьёт по тормозам так резко, что машину тащит в сторону, боком ведёт по снежной слякоти, руль колотит и норовит вырваться, но Юра сжимает его крепче, перекладывает, выруливает из заноса за метр до стоп-линии, и тормозит. Спокойно, будто и не было ничего. Белая линия остаётся перед бампером. Случайно включенные дворники тикают как метроном. Юра выдыхает протяжно, бьёт по рычагу, выключая дворники, и уже без спешки трогается на зелёный, оборачиваясь к Саве с до безобразия довольной физиономией. — Видал, как я её? Но блондиночка тоже ничё, кстати, до последнего держалась, — смеётся так легко и непринуждённо, будто не он сейчас чуть не вылетел с дороги в кювет, и в зеркала заднего вида поглядывает, пытаясь розовый мерс рассмотреть. — Блять. Ты серьёзно? Мы чуть не откинулись только потому, что тебе захотелось обставить и впечатлить какую-то рандомную девчонку? — нервный смешок вырывается из Савы сам собой и тут же растворяется в негодовании, распирающем его изнутри. Он все ещё сжимает ручку над головой, которая, кажется, за эти пять минут срослась с рукой на молекулярном уровне. И приходится приложить усилия, чтобы разжать пальцы, медленно отрывая их от пластмассы один за другим. Кисть ноет от перенапряжения, но он, не подавая виду, спокойно опускает руку вниз, укладывая на ноги. — Ещё чего, — фыркает Юра, — Мне не нужно никого впечатлять. Я и так всем нравлюсь, — игриво выгибает брови, состроив свою самую милую мордашку, и переводит взгляд на дорогу. — В твоих влажных фантазиях, ага, — Сава глаза закатывает, а про себя думает, что этот придурок ведь действительно нравится людям. Он непринуждённо общался с врачом из травмпункта, медсестрички из отделения терапии наперебой строили ему глазки, да даже Влад за барной стойкой откровенно пускал на него слюни, теперь вот и блонда на мерсе. Очевидно, все поголовно ведутся на его смазливую мордашку, а он этим и пользуется. И только Сава плевать хотел на его фальшивые улыбки и напускное дружелюбие. Его этим не возьмёшь. У него иммунитет к подобным типам, которым только за одни красивые глазки всё предоставляется на блюдечке с голубой каёмочкой. Возможно, в какой-то степени он даже завидует им. Жизнь была бы гораздо проще, обладай он хоть каплей харизмы или приятной внешностью. Но что есть, то есть. — Не. В моих влажных фантазиях ты в костюме горничной приносишь мне «пина-коладу», а потом… — Завались, блять, нахуй, — раздражённо перебивает, когда понимает, что тот снова несёт какую-то пидорскую хуйню, а у него нет ни сил, ни желания слушать весь это бред. Но дурацкая ухмылка всё равно прилипает к губам, которую он быстро прячет отвернувшись к окну. Юра больше не гонит, соблюдая скоростной режим, а Сава молча наблюдает за проносящимися мимо усталыми постсоветскими домами, машинами и вечно угрюмыми, куда-то спешащими людьми. Из динамиков тихо звучит голос радиоведущего, рассказывающего об обстановке и авариях, призывая быть осторожными на дороге. Сава тихо хмыкает на это, кидая взгляд на сосредоточенного Юру, но ничего не говорит. Да и кто он такой, чтобы поучать и говорить об осторожности совершенно чужому человеку. Тут и ежу понятно, что парень плевать хотел на все правила и ограничения. Вспомнить только момент с его парковкой у клуба, когда он впечатался бочиной в столб, — и все сомнения отпадают сами собой. Первосортный дебил, что с него взять. Спустя десять минут они подъезжают к нужному району, и Сава показывает дорогу до дома, объясняя, где лучше свернуть и куда ехать дальше. Просит припарковаться на пригорке напротив дома и, выйдя из машины, сразу кидает взгляд на четвертый этаж, тут же выхватывая в окне силуэт матери. Надежда, что он сможет по-тихому собрать вещи и уйти незамеченным, растворяется в морозном воздухе, как и его вера в то, что мать будет трезвая. Конечно, он не знал наверняка, но внутри уже поднималась тревога. Такая привычная и родная, намертво сросшаяся с его нервной системой, что её и незаметно поначалу. Слишком уж умеет она маскироваться под обыкновенное волнение. Юра бесшумно выходит из машины, подходит к застывшему на месте Саве, и проследив за его взглядом, сразу понимает, в какое окно нужно смотреть. С пригорка открывается очень хороший обзор. В ярком свете за лёгкой тюлью в цветочек сначала показывается затылок коротко стриженной женщины, а сразу за ней стоят двое мужчин. Все трое курят у распахнутого окна, о чём-то переговариваясь. Ничего необычного он не замечает, но от пристального и хмурого взгляда Савы становится не по себе. — Сходить с тобой? — тихо спрашивает Юра, не отрывая взгляда от профиля Савы, и, не дождавшись ответа, мягко касается его плеча. От прикосновения тот ощутимо вздрагивает и напрягается ещё сильнее, а пальцы сжимаются в кулаки. — Не маленький, сам справлюсь, — Сава отвечает безэмоционально, ведёт плечом, стряхивая с себя чужую руку, и переводит тяжелый и холодный взгляд на Юру, от которого тот едва заметно отшатывается в сторону и, поджав губы, молча возвращается к машине. Сава протяжно выдыхает, вместе с этим выдохом выталкивая из себя тревожные мысли, и спускается к подъезду, привычно прикладывая к домофону таблетку. На четвёртый этаж поднимается не спеша, словно дома его ждёт не мать, а инквизиция, и он пытается оттянуть собственную казнь. Дверь оказывается незапертой. Сава тихо прикрывает её за собой и, стоя в узком коридоре, прислушивается к окружению, пока взглядом уже выискивает обувь сестёр. А когда не находит — облегчённо прикрывает глаза. Значит, девчонки либо гуляют, либо опять прячутся от этого хаоса у подружек. Из кухни доносятся пьяные голоса, и Сава едва сдерживает себя, чтобы не сбежать из квартиры в ту же секунду. Нет, он не трус и не боится ни матери, ни её дружков, да и в целом привык к такой обстановке. Для него это так же обыденно, как дышать воздухом. Токсичным, пропитанным страхом и одиночеством воздухом, который рано или поздно выжжет в нём всё хорошее. — Явился, блять, не запылился, — голос матери вырывает из раздумий. Женщина выглядывает из-за угла с таким выражением лица, будто не сына видит перед собой, а кусок говна, который необходимо стряхнуть со своей подошвы. — Ага, — коротко кидает в ответ, стянув ботинки, и проходит мимо неё, сразу направляясь в комнату к шкафу. Затылком ощущает, как мать сначала провожает его пристальным взглядом, а потом, — по шагам различает, — идёт следом. Встаёт за спиной, наблюдая, как он роется на полках, скидывая на кровать вещи. В голове шумит, как во время шторма, но ни за одну мысль не удаётся ухватиться. Они смешиваются, множатся, растягиваются и разлетаются в разные стороны, как латекс разорванного надувного шара. Хочется обернуться, взглянуть матери в глаза и закричать громко-громко, выпуская из себя всю скопившуюся внутри злость и обиду, которую она же и посеяла в нём ещё в раннем детстве. Годами взращивая и удобряя безразличием и фальшивой любовью. Но он продолжает стоять нервно цепляясь пальцами за вещи, за сумку, за покоцаную дверцу шкафа, всё ещё надеясь, что она сама отстанет и оставит его в покое. Но чуда не случается. — Решил, что можешь вот так не появляться дома несколько суток, а потом прийти как ни в чём не бывало и даже «привет» матери нормально не сказать? Её пренебрежительный тон бьёт по затылку не хуже кувалды, и Сава неосознанно вздрагивает на месте, крепче сжимая в руках ткань рабочих брюк, пытаясь хоть немного заземлиться и не вспыхнуть, как спичка. — Раньше тебя это мало волновало. Так с чего сейчас такой интерес? — глухо отзывается Сава, не в силах даже развернуться к ней и встретиться взглядом. Он не хочет. Не может. Потому что знает, что будет дальше. За годы жизни в этих до боли привычных условиях он уже наверняка знает исход подобных разговоров. И знает, что просто так мать никогда к нему не цепляется с претензиями о его отсутствии. Поэтому решает не тянуть кота за яйца и выяснить всё как можно быстрее. — Чего ты хочешь? — Ты как с матерью разговариваешь, а? Совсем уже охамел! — пьяный возглас разрезает тишину комнаты, и Сава в очередной раз дёргается, сжимаясь изнутри, словно маленький нашкодивший мальчишка, понимающий, что сейчас ему влетит по полной программе. Он медленно оборачивается, но не успевает даже взглянуть на мать, как та резко подаётся вперёд, выхватывая из его рук спортивную сумку, швыряя её на пол. А после со всей силы припечатывает звонкую пощёчину, от которой голову вместе с телом по инерции уводит в сторону, и Сава оседает на край кровати. — Ты совсем с ума сошла, что ли? — Сава резко вскидывает голову, встречаясь с её по-настоящему свирепым взглядом, и ладонь к щеке прижимает, ощущая, как та пульсирует и горит. Вместе с остатками тепла и любви к этой женщине. — Это я-то с ума сошла? — она вскидывает руку для очередного удара, но вместо этого обрушивается на сына криком: — Это я у матери родной деньги ворую? Меня в ментовку вызывают за избиение какого-то мужика? Ты, скотина такая, шляешься не пойми где, а ко мне в дом врываются менты с обыском, допрашивают и тебя, преступника, ищут! — её голос срывается на визг, и все, кто был в квартире заполняют собой пространство маленькой душной комнаты, непонимающе хлопая глазами поочерёдно смотря то на женщину, то на Саву. Пока он сам воздух рваными глотками хватает, пытаясь осознать услышанное. — Я не брал у тебя нихрена! Меня дома три дня не было. Ты совсем уже спилась, что ли? Белку поймала? — рычит, начиная вскипать всё быстрее, и пальцами край покрывала сжимает до побелевших костяшек, чтобы не сорваться, не ответить ей тем же, но искренне желая, чтобы она прочувствовала на себе всю его ярость и клокочущую в груди обиду. — Сволочь! Скотина такая! Да как ты смеешь ещё и врать мне? Я тебе всю жизнь посвятила. Заботилась о тебе, дала тебе всё, что могла. А ты так со мной поступаешь? — Да не брал я твои деньги! Успокойся уже. А с ментами... Это, блять, вообще не твоё дело. Я сам разберусь! — Сава вскакивает с кровати, нависая над хрупкой женщиной перед собой, которая только что чуть не вырубила его одним ударом, и яростно подталкивает её в плечи так, что мать спотыкается, налетая спиной на стену позади себя. А он уже нихрена не видит. Только чувствует, как в груди рёбра ломаются от пронизывающей острой боли и раскалённой до предела злости. Которая толкает его вперёд, заставляя обороняться, заставляя выплеснуть весь скопившийся гнев на самого близкого человека, которого он всю жизнь так искренне и слепо любил. А сейчас будто и не узнаёт её. И себя не узнаёт. Он ведь не такой. Он в жизни бы не поднял на неё руку. Но почему-то сейчас это сделать настолько легко, что становится страшно. — Не брал я нихуя, слышишь! Не брал! — срывается на крик, и ногтями в особенную руку впивается, чтобы не ударить, чтобы не стать тем, кого он всегда боялся и от кого когда-то защищал свою родную и любимую маму, будучи ещё совсем ребёнком, получая в ответ от отчима размашистые удары ногами. — Если не ты, то кто тогда? Девочки? Хочешь сказать, что я вырастила воровок? Мать выплёвывает эти слова ему в лицо с такой злостью, словно не о родных дочерях говорит. И это бьёт по Саве сильнее, чем пощёчина, сильнее, чем вся нелюбовь с её стороны. Сава отшатывается в сторону на дрожащих ногах, впечатываясь спиной в чью-то грудь, и смотрит на мать неверящим взглядом. Пока до него медленно, но верно начинает доходить: её вовсе не волнует, что сын находится под следствием — её волнуют только деньги. Те самые, которые она, скорее всего, успешно пропила и забыла, а теперь пытается повесить выдуманную кражу либо на него, либо на дочерей. И если на себя ему плевать, — пусть думает, что хочет, — то девочек он обвинять не позволит. Даже если бы это оказалось правдой. И он сдаётся. Не потому что не может дать ей отпор, а потому что знает, что если сейчас не защитит их, не убережёт — она переключится на них. — Хорошо. Сколько? — бросает коротко и ясно, пытаясь оттолкнуться от чужой груди, и только сейчас замечает, что чьи-то руки удерживают его за плечи. Голову поворачивает вбок, намереваясь приструнить идиота, решившего вмешаться, но вместо ожидаемого соседа или рандомного алкаша натыкается на обеспокоенный взгляд Юры. Тот мягко сжимает его плечи: не удерживает, но и не отпускает, прижимая к себе. Не пытается утихомирить, а лишь для того, чтобы он не поддался злости. И смотрит в ответ так загнанно, что Саве, как обухом по голове приходит осознание, чему тот стал свидетелем. Он не знает, когда Юра успел войти, что именно услышал и увидел, но на миг, на самый крохотный и ничтожный, — благодарность за беспокойство отзывается тихим шёпотом в сердце. — Пусти, — говорит спокойно, не отрывая взгляда от холодных радужек, и чуть кивает головой, словно подтверждая, что он в порядке, что всё под контролем. Юра разжимает пальцы и слегка отодвигается, больше не препятствуя, и Сава не спеша отходит в сторону, игнорируя тяжёлый взгляд матери. Достаёт с верхней полки из-под одежды небольшой тканевый свёрток и, развернув, крепко сжимает в ладони перетянутую резинкой стопку купюр. Он копил эти деньги на протяжении последних двух лет, откладывая с зарплаты каждую свободную копейку, ежемесячно отказывая себе даже в мелочах лишь для того, чтобы однажды свалить к чёртовой матери из этого Мухосранска. Но теперь... Он готов отдать хоть всё, лишь бы мать не посмела обвинять сестёр в том, чего они никогда в жизни бы не сделали. Нет, они не идеальные и вполне могут наделать глупостей — Сава прекрасно это понимает. Но всё же они ещё дети, глупые и наивные. И даже если они ошибались — он всё равно оставался на их стороне, как бы хреново не обстояли дела. — Сколько? — повторяет Сава, сжимая купюры в руках. Он поднимает взгляд на мать, у которой при виде денег аж глаза загораются, а руки начинают заметно подрагивать от предвкушения. — Тридцать, — без колебаний отвечает она и расплывается в тошнотворной улыбке, поглядывая то на бабки, то на отчима, стоящего чуть в сторонке, который за всё время даже не попытался как-то разрешить конфликт. Прикидываться мебелью — его конёк. Сава тихо выдыхает, молча отсчитывая из пачки ровно тридцатку, и безразлично кидает их на стол. Сумма немаленькая. Он мог бы на эти деньги минимум два месяца снимать жильё и больше не видеть эти пропитые рожи, но спорить всё равно не хочет, хоть и знает, что таких денег у неё не могло быть никак. Но если они помогут обеспечить спокойствие ему и сёстрам — плевать. Пусть забирает и пропивает. Он больше не будет этому свидетелем и не позволит помыкать собой. — Пошли, — едва слышно выдыхает Сава, и, подобрав с пола сумку, заталкивает в боковой карман остатки роскоши, на которые ему теперь и выживать, забыв про переезд и счастливую жизнь вдалеке от дома. — Нахер ты отдал ей их? Ты же понимаешь, что она врёт? — Юра нарушает тишину, когда они оказываются на лестничной клетке, едва поспевая за широким шагом Савы, стремящемся покинуть этот дом, эту улицу и район как можно скорее. — Я знаю, — отвечает отстранённо, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли тот за ним. И едва за спиной хлопает подъездная дверь, а морозный вечерний воздух ударяет в лицо — протяжно выдыхает, прижимаясь спиной к холодному кирпичу дома. Прежде чем уйти, надо решить еще один вопрос, который никак нельзя пустить на самотёк. — Дашь телефон позвонить? Я свой где-то проебал, — чуть прикрыв глаза, Сава устало смотрит на Юру, подмечая, что тот обеспокоенно мечется из стороны в сторону, но решает не лезть с расспросами, сейчас не до этого. А когда тот без колебаний протягивает мобилу, добавляет уже чуть мягче, ловя его всё ещё встревоженный взгляд: — Я могу попросить тебя об услуге? Если это возможно, конечно... — запинается, сглатывая застрявший в горле ком из сомнений и тревог. Потому что не привык просить. Потому что слишком личное. Но выбора у него больше нет, как и других вариантов. — Я хотел бы забрать с собой Маню и Таню. Хотя бы на время, пока не сниму, что-то толковое. Не хочу, чтобы они оставались с ней, и бросить их тоже не могу. Юра не задумываясь кивает, без вопросов соглашаясь, а Сава впервые за всё время их нелепого общения не ощущает ни неловкости, ни злости, показывая себя с самой уязвимой стороны. Словно он оставил какую-то часть себя в квартире под номером тринадцать на четвёртом этаже. Ту часть, которая вечно твердила, чтобы он держал всё в себе, чтобы молчал и терпел, потому что так правильно, потому что никому нет дела до твоих трудностей и ты всегда сам за себя. Но появление Юры в тот момент, когда он думал, что остался один на один со своими проблемами, что-то неотвратимо поменяло между ними и в нём самом. Юра ведь мог отсидеться в машине и спокойно дождаться его возвращения, но почему-то выбрал последовать за ним, хоть и не вмешивался в сам конфликт, оставаясь тихой поддержкой за спиной. И Сава действительно благодарен ему. За незримую опору, за молчание, в котором скрыто больше смысла, чем в разговорах. И за принятие его самого со всеми проблемами, тараканами и недостатками, которые льются из него неиссякаемым потоком.