Корги. Надорские. Контрабандные

      Рокэ Алва был разочарован.       Когда он брал себе в оруженосцы сына покойного мятежника, то рассчитывал, что это привнесёт хоть какое-то разнообразие в его предсказуемую скучную жизнь. Но Окделл и тут оказался Окделлом, то есть тем, кто делает абсолютно не то, что от него ждут разумные люди. Где ненавистные взгляды? Где злое бормотание под нос? Где ножи в спину, вызовы на дуэль и подмешивание яда в стакан? Да и где, в конце концов, сам юноша! Рокэ не видел его с самого приёма на службу. Конечно, он сказал ему, что тот волен перемещаться и полностью свободно располагать своим временем, но так в наглую игнорировать Первого Маршала Талига!..       Что ж, видимо, мыслям суждено быть материальными. Куда-то торопящийся юноша сбежал с лестницы, чуть не столкнувшись с ним.       — И куда это вы так торопитесь, юноша?       — Я-а-а… — Окделл смотрел на него ошарашенным и слегка безумным взглядом.       — И куда вы так запахались? — Рокэ чуть наклонил голову, разглядывая плащ, в который оруженосец закутался, словно в кокон. — Разве северян Надора пугает лёгкий ветерок?       — Нет, нет, никогда, — Ричард быстро закачал головой. Стоить на месте спокойно он почему-то не мог, и громко отстукивал ботинком какой-то ритм. — Нас вообще ничего не пугает, про это даже песни есть. Подо льдом от стужи прячась, дремлет северное поле. А у девушки-надорки щёки алые, как зори. Вот идёт она по кругу в ритме чётком и упругом. И волнует, и тревожит, словно песня соловья.       Рокэ поперхнулся. Окделл, кажется, покраснел, но песню всё равно продолжил.       — Юноша, вам когда-нибудь говорили, что пение — не ваш лучший талант, — подумать только, Рокэ даже попытался произнести это деликатно, без насмешки. Известно ведь, творца обидеть может каждый.       Ричард быстро кивнул. Но петь не прекратил.       — Так чего же вы горланите!       — По дому истосковался, — выпалил он. — Подо льдом от стужи прячась, поле северное дремлет, но с небес высоких звёзды свет алмазный льют на землю. В тишине седой и чуткой кружит девушка-надорка. Вместе с нею в танце этом кружит древняя земля.       В этой песне, вкупе с вокальными данными юноши, вдруг проснулись неизведанные раннее абвенианские мотивы. Рокэ в красках представил как Лит в бешенном танце скачет с какой-нибудь девицей по заснеженным надорским полям под нестройный аккомпанемент Ричарда и кэнналийскую гитару.       Брр. Алва мотнул головой.       — Вы, юноша, кажется, куда-то спешили, — он строго посмотрел на незамолкающего оруженосца. — Вот и спешите поскорее. Я не могу слушать ваше, с позволения сказать, пение!       — Благодарю, эр Рокэ! …приеду я, чтоб увидеть, как танцует надоряночка моя…       Он не успел закончить фразы, как Окделл сорвался с места и практически вылетел из особняка. Кажется, ты, Рокэ Алва, жаловался, что тебе скучно? Получи и распишись.

***

      Вернувшись поздней ночью в Особняк, Дик мог с уверенностью заявить: «всё прошло согласно плану». Ну, по крайней мере, без серьёзных отклонений.       «Надорский обычай — дарить друзьям верного помощника в будущих боях». И это повторить три раза. Дальше реакция была разной, но в основном одинаковой.       Катершванцы щенкам обрадовались больше всех. «Да-да. В Бергмарк такой быть очень полезный». Выпили по стакану вина, и Ричард побежал дальше.       Берто принял подарок с такой серьёзностью, которую Дикон не видел от него ни разу за всё время в Лаик.       — Не знаешь, как в воде будет держаться? — спросил он, крутя недоумевающего щенка во все стороны. Создатель, да он будто пистолет себе выбирал! — Как рыбу ловит?       — Не знаю, — честно ответил Дик. — У меня в комнате нет озёр.       — Нет, брат, так дело не пойдёт. Принесите нам рыбы! О, смотри-смотри, как потянулся, — Берто потрепал щенка, который, почуяв незнакомый запах, сначала подозрительно обнюхал, а затем накинулся на еду так, словно не ел неделю. Ричард даже обиделся. Он ведь их кормил, да как кормил! Почти всю свою еду им отдавал. — У нас на Марикьяре тоже собаки водятся. Такие небольшие и смешные, кудрявые — жуть! Интересно, что будет, если их скрестить…       Дикон, по заветам своей матушки признающий тольки чистые породы и никаких смешений, неопределённо пожал плечами. И тут же начал думать о том, как вернётся домой и попробует объяснить щенкам команду молчать. Потому что думать о том, как могла бы выглядеть новая порода, ему, с его богатым воображением, было нельзя.       За Арно пришлось гоняться долго. Дома его не оказалось, так что Ричард оббежал половину самых популярных кабаков Олларии (которые ему, после очень вежливой и очень упрямой просьбы, указали слуги), прежде чем наконец нашёл друга.       — Какой смешной! — Арно, в котором была уже ни одна бутылка, громко засмеялся. Щенок тявкал ему в ответ. — А кто у нас такой голосистый? Кто у нас вот-вот запоёт? Ауу.       — Ууууу       Повезло, что кабак был уже полон пьяных и шумных людей, которые совсем не обращали внимания на то, что происходит за другими столами.       — Слушай, Ричард, ты же мне друг?       Ричард, который в честь дружбы выпивал уже в третий раз за день, тут же подтвердил это.       — А раз ты мой друг, то ты друг и моей семьи и братьев!       С этим утверждением Дикон был уже не настолько согласен, но всё равно кивнул.       — А раз мои братья тоже твои друзья, может, ты и им сделаешь подарок?       — Конечно! — Ричард от души рассмеялся. О, как же хорошо, что он встретился с Арно! Теперь он найдёт хозяев ещё для двух своих подопечных! — Хоть сей-сейчас. То есть нет! Нет, когда Алва уйдёт из дома. Я вт-торой раз петь не буду.       — Завтра, здесь же, — у Арно тут же нашёлся вариант. — Только, Ричард, — он вдруг понизил голос и очень проникновенно заглянул другу в глаза. — Можно они будут девочками. Пожалуйста. А то у них вечно кони были быстрее и выносливее. Тут хоть в собаках их обгоню.       — О чём разговор! — у него и девочек было достаточно.       — Ричард — ты настоящий друг! Выпьем же за это!       Утром Дикон проснулся с гудящей головой, сухостью во рту и от звука раздираемой бумаги. Когда он смог наконец совладать со своим телом и подняться, от письма, просунутого слугами ему под дверь, остались только ошмётки и печать Августа Штанцлера.