Секреты Шёпота: Взгляд Изнутри.

Лёд в душе Льва растаял, обнажив не жар, а абсолютный, математический холод. Он не хотел этой силы. Он хотел одного — уничтожения. Полного, тотального, чтобы от этого места и от этой памяти остался только пепел, развеянный ветром. Бабушкины уроки всплывали в памяти: «Самое страшное оружие против веры — это её же собственное извращённое отражение. Дайте фанатику более фанатичную идею, и он съест сам себя». В ночь перед церемонией все готовились. Поляну очертили костями. Древо-Мученика обмазали свежей глиной, смешанной с пеплом от старых жертв. Мать-Без-Глаз сидела на своём троне, её дыхание было хриплым, прерывистым. Ей должны были передать «Последний Сок» — эликсир из крови, желчи и мозговой жидкости, вытянутой через просверленное темя из самого верного адепта. А потом он, Лев, должен был принять от неё «Слово-Корень» и выпить сок, став новым глашатаем Тени. Когда луна взошла над поляной, окрасив всё в сизо-мёртвый свет, началось. Завывания. Дробный стук костей о землю. Мать поднялась. Она была похожа на живую мумию. Она начала говорить, её голос звучал как будто из-под земли. И тут Лев шагнул вперёд. Не как наследник. Как ересиарх. Он перебил её. Громко, ясно, его голос, окрепший за месяцы молчания, разрезал ритуальный гул. — ОНА ЛЖЁТ! Всё замерло. Сотни невидящих глаз уставились на него. Мать-Без-Глаз замерла, её рот приоткрылся. — Древо молчит! — закричал Лев, и в его крике была вся накопленная боль, вся ярость, всё мастерство лжи, которому он научился здесь. — Оно отравлено! Отравлено НЕВЕРИЕМ! Среди нас есть червь! Червь сомнения! Его плоть отравляет корни! Он выдержал паузу, оглядывая замершие фигуры. — Мать… наша Мать… она знала! Но жалела! Она хотела очистить нас любовью! Но Изнанка не знает любви! Она знает только огонь! ОЧИЩЕНИЕ ОГНЁМ! Он выхватил из костра пылающую головню. — Тень шепчет мне! Чтобы спасти Древо, нужно не принять силу, а ВЫЖЕЧЬ скверну! Каждый должен найти червя в себе! И в своём соседе! И очистить! ОГОНЬ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ЯЗЫК, КОТОРЫЙ ПОНИМАЕТ ИЗНАНКА! Он швырнул головню в ближайшего адепта — того самого, что готовил эликсир. Пламя липко лизнуло его одежды из промасленной кожи. Наступила секунда чистейшего, кристального недоумения. А потом адепт, с лицом, искажённым не болью, а экстатическим прозрением, завопил: — ДА! ГОРИ, ЧЕРВЬ! — и бросился на своего товарища, выхватывая из костра новую головню. ---