Эффект присутствия

Френсис Моретти оказалась очаровательной девушкой, а принесенные ею капкейки — чрезвычайно вкусными. Неловкость между ними испарилась так быстро, что Одри даже не успела этого заметить, и теперь сидела напротив итальянки, чей премилый акцент попросту ласкал слух, и не могла перестать улыбаться. Она всего лишь не удержалась от комплимента ее сумочке, а Френсис, кажется, уже готова была расстаться с ней, вытаскивая телефон и бумажные платочки, попутно рассказывая о том, как наткнулась в социальной сети на блог девушки, которая изготавливает подобные аксессуары вручную, и попросту влюбилась. Одри пришлось остановить ее, подавшись вперед, и мисс Моретти извиняющееся покачала головой, пальцами коснувшись виска. — Вы сказали не чувствовать себя виноватой, но, кажется, я не могу, — поделилась она и откинулась на спинку мягкого кресла, в котором обычно сидели клиенты, приходящие к Одри на консультации. — И в итоге действую очень импульсивно — вот, выглядела так, будто готова была откупиться сумочкой. Никогда не думала оказаться на месте любовницы. Клянусь, если бы я только знала… — Френсис, — улыбнулась она в ответ, аккуратно перебивая. — Позволю себе воспользоваться терминологией Артура и поправить вас. Если это хоть немного способно успокоить совесть, то думайте о том, что технически вы не были любовницей, ведь не имели… близких связей. — Да, но… — Вы излишне строги к себе. — Я просто слишком хорошо знаю, что чувствует женщина, которой изменили, — усмехнулась Френсис крайне болезненно. — И это должно было научить меня и сделать внимательнее. Я должна была стать более чувствительной в этих вопросах, возможно — проверить сама, поспрашивать местных, не знаю… Одри поджала губы, внимательно слушая каждое слово этой девушки, чьи извинения при полном отсутствии ее вины прозвучали куда более искренне, чем то нелепое «Прости» от Артура. Она не слишком-то любила все это, а к самому феномену «прощения», столь распространенному в терапии, относилась с долей скептицизма. И все же, едва Френсис начала разговор с этих самых извинений, объясняясь дрожащим голосом, Одри поймала себя на мысли, что хотела бы их принять. Тем неприятнее было осознавать сейчас, что при этом сама мисс Моретти продолжала тонуть в вине. Словно не осознавала, что находила тысячи причин, чтобы взвалить этот груз на себя и жить с ним, ведь в том случае он хотя бы поддавался бы ложному чувству контроля. То ли по привычке, то ли… — Вы единственный ребенок в семье, Френсис? — не удержалась Одри от вопроса, и девушка удивленно посмотрела на нее, явно не ожидая этого. А затем мисс Моретти мягко, понимающе улыбнулась — так, словно решила для себя, что она просто захотела перевести разговор в «безопасное» русло и перестать кружить мыслями рядом с мужчиной, из-за которого они оказались друг напротив друга. Одри не стала ее переубеждать. — Нет, у меня еще три младших сестры, — поделилась девушка. — Они чудесные. — И вы, наверное, частенько приглядывали за ними? — Разумеется, — пожала плечами Френсис и тихо рассмеялась, ставя кружку с кофе на столик между ними. — Я ведь старшая. — Вы все — родные сестры? — Как вы?.. — ярко удивилась девушка, подавшись вперед, а затем, не закончив фразу и подумав несколько секунд, неловко улыбнулась и посмотрела за ее спину — кажется, прямиком на именную табличку на рабочем столе. — Я почти забыла, где нахожусь и с кем разговариваю. Вы невероятны, Одри. Неужели и у меня есть какой-то диагноз? Она улыбнулась и отрицательно покачала головой. — Я не ставлю диагнозы, — уверила девушка и, положив ногу на ногу, сама откинулась на спинку своего кресла. — Но вы удивитесь, Френсис, насколько это частая ситуация. Привыкшие жить в чувстве вины, которое чаще всего было еще и навязано родителями, старшие в семье дети вроде бы вырастают, но продолжают считать, что, если что-то пошло не так, значит, где-то недосмотрели именно они, — закончила Одри мягко. — Это… очень похоже на правду, — признала Френсис после небольшой паузы, в которую позволила себе задуматься, и слабо улыбнулась. — Но, наверное, нехорошо? — Это удобно, — нейтрально ответила Одри и чуть усмехнулась, заглядывая внутрь самой себя. — В конце концов, чувство вины создает иллюзию контроля. Если условная «Я» виновата, значит, могла поступить иначе. А если не виновата — тогда приходится признать, что кто-то просто сделал выбор. И этот выбор был не мой. — Пожалуй, я и правда предпочла бы быть виноватой. Так хотя бы понятно, что делать дальше. — Исправлять? — Да, — кивнула Френсис и неловко рассмеялась. — Или извиняться. Одри мягко улыбнулась тоже, понимая, что итальянка намекала именно на их ситуацию, а затем медленно подалась вперед и встала со своего кресла, аккуратно намекая на то, что с разговорами хотелось закончить — время неумолимо двигалось к вечеру. К счастью, Френсис очень легко разобрала это и поспешила выпрямиться тоже. — Иногда единственное, что нужно сделать, — продолжила тем временем Одри, позволяя девушке неторопливо собираться, и взяла телефон со стола — тот так и остался открыт на диалоге с Малеком Синнером, — это не брать на себя чужую ответственность. Даже если очень хочется. Мисс Моретти снова рассмеялась — привычно тихо, но на этот раз без ощутимой горечи, и это искренне порадовало. — Похоже, мне стоит записаться к вам официально. — Похоже, вам стоит быть к себе добрее, — мягко парировала Одри. — Обычно я работаю с другими случаями, и мне бы очень не хотелось, чтобы вы оказались этим самым случаем. Френсис задумчиво напрягла лоб, затягивая на талии пояс симпатичного пальто горчичного цвета, и все же кивнула. — Кажется, я примерно понимаю, о чем вы говорите. Заходила на сайт вашего Центра, прежде чем приехать. И правда… не хотелось бы столкнуться с тем, с чем обычно сталкиваются ваши клиенты, — она коротко поджала губы в сочувствии и направилась в сторону выхода из кабинета. — Спасибо за разговор, Одри. — Спасибо вам, Френсис, — вернула девушка улыбку. Глядя на нее, она в очередной раз подумала о том, какой привлекательной казалась мисс Моретти. Не было совсем ничего удивительного в том, что она понравилась Артуру. Другое дело — его собственное нахождение в отношениях в тот момент. И эта череда мыслей заставила Одри вдруг вспомнить разговор с Кассиэлем и окликнуть итальянку, успевшую шагнуть за порог кабинета. — Знаю, прозвучит очень странно, но вы случайно не помните, в какую дату состоялось ваше первое свидание? Френсис, даже если и удивилась этому вопросу, вида не подала. Или решила, что Одри просто очень хотела узнать, в какой именно момент все это началось. — Помню. Это был как раз день рождения моей матери — двенадцатое сентября. Девушка кивнула и поблагодарила ее, прощаясь, а затем прошла по кабинету, обогнула стол и плюхнулась в кресло, громко выдыхая. Подумалось, что стоило сразу же написать Кассиэлю о том, что у нее получилось узнать, но взгляд снова неудачно зацепился за чат с Малеком. «Вы свободны в четверг около трех часов?» Она задумчиво закусила изнутри щеку и парой щелчков кнопки компьютерной мышки еще раз открыла свое расписание на ноутбуке. На половину третьего была назначена консультация с мисс Дункан, зато утренние часы пустовали. И пусть Одри понимала, что ее присутствие на опросе Филиппа Моора совсем ничего не решит, учитывая, что никто не позволил бы ей участвовать напрямую сейчас, понаблюдать за этим из-за толстого стекла хотелось. «Я приеду», — коротко написала она в ответ и, подумав несколько секунд, коснулась подушечкой большого пальца цифр незнакомого номера и сохранила его в памяти своего телефона. Малек Синнер. Жест был таким простым, буквально бытовым, но Одри с на мгновение замершим сердцем вдруг ощутила себя в точке невозврата. Так, словно этот мужчина из-за одного лишь принятого сейчас решения перестал быть не слишком-то важным прошлым и стал частью повседневности. Пусть лишь в виде одного из имен в списке ее контактов.

***

Среда словно бы возжелала стать самым худшим днем за последние несколько месяцев, и никакая прошедшая суббота, обернувшаяся для нее публичным расставанием, не шла ни в какое сравнение. На утренней пробежке Одри с ног до головы окатила водой из лужи проезжавшая мимо машина, а затем Касссиэль, позвонив, сообщил о том, что их неприятные догадки подтвердились — та самая одноразовая симка, с номера которой «Доброжелатель» прислал фото Артура и Френсис, действительно оказалась активирована ровно за день до их первого свидания. Это моментально принесло с собой напряжение и неприятные переживания, которым не получалось найти логического объяснения, и Одри была ужасно рассеянна. Каждая новая деталь — активированная симка, точная дата, фотографии, отправленные в нужный момент, — выстраивалась в линию, но линия эта вела не вперед, а куда-то вбок, в тень, где угадывался чужой умысел. И самым неприятным было отсутствие всяческого разумного объяснения: если это спланировано, то зачем? Если кто-то знал о свиданиях заранее, то как? И — что гораздо тревожнее — почему все это отзывалось в ней тревогой, если касалось, кажется, именно Артура, с которым ее теперь ничего не связывало? И будто бы в насмешку над этой ее мыслью к обеду в Центр доставили новый букет цветов от него. На этот раз даже без открытки. — Я не могу и не хочу это комментировать, — устало произнесла она, пытаясь оттереть от юбки след от мороженого, которым в нее врезался проходящий мимо мальчишка, когда они возвращались с обеда. — Хочу только одного — домой. — Но… Начал было Давид, однако Рафаил заставил его замолчать, забрал из рук цветы, развернул друга спиной и подтолкнул в сторону администраторской стойки. А затем сделал то, чего Одри совсем не ожидала: подхватив под мышку и предыдущий букет, украшавший холл вот уже пару дней, вышел на улицу и оставил их в большом мусорном контейнере. Его крышка хлопнула настолько громко, закрываясь, что звук донесся даже до Центра, и девушка вздрогнула. — Цветы ведь не виноваты… — протянула Одри, когда он вернулся, и прикрыла глаза, едва волос коснулась теплая ладонь, коротко погладив. — Но тебе будет полезно. Одри не поняла, что Рафаил имел в виду, но спорить с ним не стала, на самом деле правда не почувствовав совсем ничего по поводу того, что букеты оказались выброшены, и вместо этого поспешила вернуться к работе, пусть консультаций сегодня почти не было. Зато получилось разобраться со старыми отчетами, составить план расписания на октябрь, который неминуемо приближался, и даже снова порефлексировать на тему этой странной ситуации с изменой. Мысли о Малеке Синнере всплыли следом, и Одри едва не застонала во весь голос, роняя голову на скрещенные на столе руки. Все казалось особенно неправильным сегодня: слишком много совпадений в слишком короткий срок; слишком странное поведение бывшего профессора; слишком странные слова, снова и снова срывающиеся с его губ. И — что самое невыносимое — ее собственная слишком странная реакция на этого мужчину. Однако ближе к вечеру на пороге «Астреи» появился Микаэль, и Одри, спустившись вниз и увидев его нахмуренные брови и поджатые губы, окончательно уверилась в том, что этот день собирался стать еще хуже. — Я боюсь даже спрашивать, — призналась она, занимая место рядом с Давидом, опершимся бедрами о край стола и сложившим на груди руки. — По одному лицу вижу, что твой ответ мне не понравится. Микаэль задумчиво кивнул, поправляя рукава своей черной рубашки, надетой под плащ, и тяжело вздохнул. — Они подали ходатайство на проведение судебно-психиатрической экспертизы, — произнес он в итоге, и Давид выругался, не меньше большинства жителей этого города заинтересованный в деле Моора. — Как и предполагалось, — коротко прикрыла Одри глаза, почувствовав, как неприятно скрутило желудок. — Разве не из-за этого мистер Синнер здесь? — Предполагалось, — согласился Микаэль. — Не предполагалось того, что это ходатайство будет удовлетворено в тот же день. — Что?.. — растерянно переспросила она. — Так быстро? — Фелония думает, им помогают. Конечно, не столько Моору, сколько его адвокату выиграть дело. И я склонен с ней согласиться. Думаю, у Бишопа уже есть психиатр, который удачно для них проведет экспертизу — так сказать, по старой дружбе. Одри не смогла сдержаться и поморщилась, вспоминая грузного Дэна Картера, который при каждой встрече смотрел на нее сверху вниз не только из-за разницы в их росте. Часто привлекаемый к расследованиям в графстве Хэмпшир, этот судебный психиатр успел по-своему «подпортить» не одно дело неравнодушным полицейским округа. Узнавать, как преступники вместо заслуженного наказания получали послабления, а жертвы разочаровывались в правосудии, каждый раз было отчаянно больно. — Я, конечно, в этой вашей системе не разбираюсь, — протянул Давид. — Но, даже если они проведут эту самую экспертизу, и Моор окажется «больным», разве суд не заподозрит ничего? — Суд может инициировать проведение собственной независимой экспертизы и привлечь судебного психиатра уже по своему выбору, — отозвалась Одри, глядя на носки своих коричневых ботильонов. — Собственно, для того, чтобы судья захотел это сделать, мистер Синнер и должен был дать рекомендации по психиатрическому состоянию Моора. Так, чтобы в деле оказалось два взгляда: заключение их психиатра и… нашего. Последнее слово как-то странно отозвалось на кончике языка, и девушка задумчиво и легко прикусила его, будто надеясь все же понять. Малек напрямую говорил ей о том, что будет объективен, не торопился делать однозначных выводов по поводу Филиппа, однако почему-то она умудрилась довериться ему. Перетянуть с нейтральной линии расчерченного поля на свою сторону. — Все так, — покивал Микаэль и, посмотрев прямо на Давида, хлопающего своими длинными черными ресницами, разъяснил подробнее и понятнее: — Инициировать проведение судебно-психиатрической экспертизы могут трое: сторона обвинения, сторона защиты и сам суд. Но независимой будет только экспертиза, организованная судом. — Теоретически независимая, — не смогла удержаться от саркастического смешка Одри. — Тогда почему вы сами не организовали полноценную экспертизу, ведьмочка? — удивился Давид, скосив взгляд на нее. — Зачем вообще Синнер, если он даст не заключение, а только рекомендации? Вы же сторона обвинения. — Сторона обвинения — прокуратора, — пояснил старший детектив. — С ними… бывает проблематично договориться. Если только они сами изначально не заинтересованы в деле и в его определенном исходе. Давид громко простонал в потолок, накрыв лицо ладонями и пожаловавшись на то, что все это было слишком сложно, и Одри, переглянувшись с Микаэлем, позволила себе скупую улыбку согласия. Похлопав себя по карманам, а затем вспомнив, что вообще-то бросил курить еще несколько лет назад, пониженный до должности администратора психолог все равно решил выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Девушка проводила его спину взглядом и вздохнула. — Значит, опрос Моора в четверг под вопросом? — предположила она. — Вряд ли Бишоп и Картер позволят продолжить хоть какие-то следственные действия, когда экспертиза будет назначена, а дело близится к суду. — Синнер связывался с тобой? — опершись бедрами о подоконник спросил Микаэль, и Одри кивнула. — Ты была заинтересована всем этим, так что я позволил себе дать ему твой номер. — Я так и поняла, что это твоих рук дело. — Думаю, четверг — наш последний шанс. Синнеру придется писать отчет в роли привлеченного к расследованию внештатного консультанта и делать выводы на основе этих пары встреч. Но он профессионал, в этом я убедился еще в ходе его первой встречи с Моором. Одри кивнула, хотя внутри от этого уточнения стало только тяжелее. Профессионализм Малека не вызывал у нее сомнений — напротив, именно в нем и заключалась та часть проблемы, которую она никак не могла сформулировать вслух. Профессионал, способный удерживать дистанцию, быть объективным и который, по всем законам логики, не обязан был совпадать с ней во взглядах. И все же это почти случайное «Наш» не отпускало. Она, пожалуй, слишком быстро позволила себе эту формулировку, пусть даже мысленно. — Если ходатайство уже удовлетворено… — начала Одри, ощущая, как в груди медленно поднимается глухое, тянущее напряжение, — значит, экспертизу назначат в ближайшее время? — Скорее всего, да. Бишоп не будет тянуть. Ему выгодно создать ощущение, что защита действует оперативно и уверенно, — ответил Микаэль. — И если Картер действительно подключен, то сроки будут минимальными. Имя снова неприятно резануло слух. Одри вспомнила тяжелый взгляд, ленивую манеру говорить, почти пренебрежительную снисходительность, и внутри скользнула острая мысль о том, что Моор вполне мог получить именно то заключение, которое было удобно стороне защиты. — Значит, у Малека действительно остается только четверг, — произнесла она скорее для себя, чем для собеседника, и Микаэль внимательно посмотрел на нее. — Ты переживаешь за его выводы, которые не совпадут с твоими, или за то, что суд может к ним не прислушаться? Вопрос прозвучал даже слишком точно, и Одри на мгновение замолчала. — За то, что система умеет глушить даже самые убедительные аргументы, если они неудобны, — аккуратно обошла она прямой ответ, но не солгала — это было правдой. Как минимум, частью правды. Потому что она переживала еще и за то, что Малек мог занять безупречно нейтральную позицию — без лишнего риска и громких формулировок. Ведь, как он и подметил в тот вечер, у него не было того, что было у них — личной заинтересованности. И потому эта самая позиция безумно сильно подходила ему и была даже слишком ожидаемой. — Ты уже сказал ему? — спросила Одри, подняв на мужчину взгляд и, встретившись с его глазами, поняла, что Микаэль уже смотрел на нее какое-то время и молчал, позволив подумать. Она была благодарна ему за это особенное и тонкое понимание. — Про ходатайство. Про то, что его удовлетворили. Старший детектив кивнул. — Связался с ним по дороге сюда. Он отреагировал весьма спокойно. — Ну разумеется, — усмехнулась она, ничего другого и не ожидая от Малека Синнера, и посмотрела на небо за окном — словно чувствуя общее настроение, тучи медленно заполоняли его, не оставляя ни шанса надеждам на то, что дождя сегодня получится избежать. Когда вернулся Давид, зябко ведя плечами и жалуясь на слишком раннее в этом году похолодание, они поговорили еще совсем немного, затронув темы куда более приятные, и снова вернулись к своим делам. К счастью для Одри, до конца рабочего дня оставалось совсем недолго, и проводить эти минуты в волнениях и переживаниях из-за новых обстоятельств оказалось не так тяжело. Правда, до тех самых пор, пока среда не подкинула новое испытание, и ее Мини Купер не закряхтел особенно пугающе, заставляя вспомнить о том, что она планировала записаться в автосервис еще в утро понедельника, но благополучно позабыла. — Не сдавайся, родной, — протянула она, чувствуя, как голос начинал дрожать из-за того, что внутренние спокойствие и терпение достигли на сегодня своего лимита. — Пожалуйста… И автомобиль, к огромному облегчению, все же завелся, сразу же заработав еще и дворниками, заскрипевшими в тон ее мысленных рыданий по лобовому стеклу. Она прижалась головой к рулю, выдыхая, и снова вспомнила о чертовом Дэне Картере, замелькавшем на горизонте и грозившем поставить под угрозу не только надежды близких пострадавших на хоть какое-то отмщение, но и труды слишком многих людей, работавших над этим делом. День казался ужасным, настроение — паршивым, а собственное волнение — беспощадным. И почему-то в тот момент Одри не пришло в голову ничего лучше, чем нащупать в сумке телефон, открыть мессенджер и написать такое вроде бы простое: «Что думаете об этом?» — пожалуй, самому неожиданному человеку. Только Малек Синнер не прочел и не ответил ни через две минуты, ни через пять, и Одри, задумчиво пожевав нижнюю губу и списав это на его занятость, все же поехала домой, предварительно позвонив в автосервис и записавшись на диагностику на следующей неделе. Дорога показалась ей ужасно длинной и утомительной, а взгляд снова и снова скользил в сторону — на телефон, лежащий на сумке на пассажирском сидении рядом. Но зато мысли теперь не казались настолько неприятно тревожными и крутились уже вокруг того, что ее сообщение было глупым и неловким. Это заставило Одри чуть нервно усмехнуться, подводя саму себя к тому, что, впрочем, все это было неважно, ведь ей совсем не было дела до того, что подумает об этом Малек Синнер. Ведь так?.. Маленький двухэтажный таунхаус встретил ее абсолютной тишиной, и девушка громко вздохнула, неосознанно попытавшись разрушить эту немоту хоть как-то одновременно с включенным светом. Сегодня захотелось бросить сумку прямо в коридоре, безразлично скинуть ботильоны и, шаркая тапочками, которые были ей очевидно велики, но казались из-за этого необычайно уютными, направиться в сторону маленькой кухни. Там она включила телевизор, залпом выпила целый стакан воды и, открыв пустующий холодильник, уставилась на одинокую бутылку вина, купленную еще в середине лета просто из-за того, что оно было по акции. — Плохая идея, — вслух пробормотала Одри, закрывая перед собой дверцу. Алкоголь в такой ситуации слишком очевидно выступал бы лишь краткосрочной регуляцией тревоги. Мозг с удовольствием зафиксировал бы это облегчение, а потом, не ровен час, начал бы использовать этот путь все чаще, и вот уже она заимела бы алкоголизм в списке своих диагнозов. Сформировалась бы самая типичная связь: появилось напряжение, значит, надо выпить, значит, станет легче… Одри покивала собственным мыслям, даже похвалила саму себя — привычно вслух, когда оставалась одна: — Отличная лекция, профессор Лим, — но сама при этом же вновь открыла холодильник, коснулась пальцами холодного горлышка и вытащила вино. — Но не такая отличная, как «Monte della Notte», — прочитала она на этикетке. За первым бокалом довольно быстро последовал второй, а оставшееся было убрано обратно в холодильник, чтобы не вызывало слишком уж большого соблазна. Одри не то чтобы особенно верила самой себе и тому, что это как-то сдержит ее при желании, но, забравшись с ногами на диван перед телевизором, зажав между грудью и коленями миску с наспех нарезанным салатом из овощей в качестве закуски, она чувствовала себя почти хорошо, смотря старые музыкальные клипы по одному из местных каналов. И, когда телефон вдруг зазвонил, даже не вздрогнула. Только едва не подавилась сделанным глотком вина, когда увидела на экране: «Малек Синнер». Одри прокашлялась, хлопая себя по груди, отставила на низкий столик и бокал, и миску, а затем подождала еще несколько секунд, прежде чем ответить. Почему-то это показалось правильным. — Да? — Я думал, что вы начнете с предположения, что я тоже «Беру быка за рога», — хмыкнул Малек Синнер вместо приветствия, и девушка усмехнулась, словно выпуская из груди вместе со смешком все-все накопившееся. — Либо теряю хватку, либо вы стали более непредсказуемы, мисс Лим. Одри плюхнулась спиной на диван и раскинула руки и ноги в стороны, насколько то позволял совсем небольшой размер мебели. — Чтобы вам легче было это пережить, могу признаться, что у меня в голове пролетела такая мысль, — поделилась она. — Но потом я поняла, что вы обязательно вернете мне должок, спросив, часто ли я сравниваю себя с парнокопытными, и не стала. Мужчина, кажется, улыбнулся в ответ на это, и Одри почувствовала себя хорошо по-настоящему. Малек Синнер не мог знать этого, вряд ли даже догадывался, но она не захотела просить разрешения и спрашивать, прежде чем мысленно делегировала все свои опасения вместе с полномочиями по делу Моора на него. Одри не испытала всех тех мук совести, когда приходилось проговаривать это вслух или обсуждать с друзьями, и это оказалось неожиданно приятно. Было разве что совсем немного стыдно за то, что сам Синнер даже не подозревал о таком наглом его использовании. — И все же, — произнес он после небольшой паузы, в которую был слышен лишь тихий шум телефонной связи, — вы написали мне не для сельскохозяйственных метафор? — Определенно, — хмыкнула Одри и, потянувшись, заставила себя снова сесть, скрестив перед собой ноги в удобных штанах, совсем маленькая дырка на ткани которых тут же привлекла внимание ее указательного пальца. — Хотя, наверное, говорить об этом оказалось бы приятнее, чем о деле Моора… Впрочем, мне действительно хотелось услышать ваше мнение о сложившейся ситуации. Как от профессионала. — Сухую оценку фактов, мисс Лим? — спросил Малек и, кажется, что-то отпил, позволив себе отвлечься на мгновение и сглотнуть. — Или мое мнение о том, что Бишоп блестяще справляется со своей работой адвоката?.. Уверен, вы сейчас поморщились. Одри, чуть вздрогнув, выпрямила спину и заверила его: — Вовсе нет! — а мужчина неожиданно мягко рассмеялся, заставив к этому прислушаться, потому что подобный звук от него она слышала впервые. — Давайте я предположу истину? — спросил он и тут же продолжил: — Вы написали, потому что хотели услышать от меня что-то, что заставит вас поверить в то, что ситуация не безнадежна. Одри громко выдохнула. Колени будто бы сами собой подтянулись к груди, и девушка уперлась в них лбом, закрывая глаза. — Кажется, вы раздражающе правы. — Такова моя профессиональная деформация. — Вы хвастаетесь. — А вы? — Что?.. Он переключился так быстро, что девушка растерялась и чуть нахмурилась, пытаясь понять, какие именно детали успела упустить в их диалоге. Но, когда Малек снова заговорил, поняла, что никакие: — Что вы делаете, мисс Лим? Чем занимаетесь этим вечером? — и он лишь необычайно резко переключился на совсем другую тему, заставив ее бросить неловкий взгляд на бокал недопитого вина на столике. — Мы… Разве не собирались обсудить дело Моора? — А вы уверены, что вам нужно сейчас именно это? — легко парировал Малек. Этот вопрос повис между ними, показавшийся одновременно простым и сложным, совсем как та самая амбивалентность чувств, которую вызывал в ней этот мужчина с самого начала и до сих пор. И ответ на него словно бы зависел от того, прибавилось ли в ней смелости от выпитого вина и убавилось ли приличия. — Тогда вы первый, — выдохнула Одри. — Что вы делаете, мистер Синнер? Малек усмехнулся, и в желудке стало особенно тепло. Не иначе как от нового глотка вина.

***

В комнате для наблюдений царил привычный полумрак, столь важный для того, чтобы стекло не допускало никаких искажений и бликов на противоположной стороне, позволяющих допрашиваемому узнать, находился ли кто-то за зеркалом и сколько именно человек. Глаза у Одри быстро уставали от нехватки света, но жаловаться казалось кощунственным, и она лишь вздохнула, позволив себе на секунду прикрыть веки и мягко коснуться их подушечками пальцев, чтобы совсем сильно не испортить макияж. — «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя…», — донесся до нее приглушенный голос Моора, и девушка снова открыла глаза, тут же скрещивая на груди руки от неприятного ощущения, сжавшего ее внутренности под ребрами. — «…на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные». Филипп Моор, успевший похудеть еще сильнее за время своего нахождения под стражей, выглядел совсем плохо, и почти черного цвета синяки под глазами делали его образ и правда крайне нездоровым во всех смыслах. Одри вспомнила, как пару раз находилась рядом с ним в непосредственной близости, сидела за столом напротив и чувствовала не омерзение и не злость, на которые надеялась, а буквально животный страх, который всеми силами пыталась скрыть. В те дни, сразу после своего задержания, он выглядел намного лучше и здоровее, но даже это не спасало ее. Зато Малек Синнер, — перевела она взгляд на сидящего сейчас напротив Моора мужчину, глядящего на преступника обманчиво равнодушно, — чувствовал себя до завидного уверенно. В допросной, слушая заученные слова Филиппа и наблюдая за его покачиваниями, находился еще Микаэль, как старший детектив по этому делу, а рядом с самим преступником сидел Майк Бишоп с тем самым удобным выражением лица, которое можно было бы принять за сочувствие и участие. Он тронул Моора за локоть и мягко, почти елейно произнес: — Филипп, ответьте на вопрос доктора Синнера. С ответом тот, впрочем, все равно не торопился, а дверь комнаты тихо приоткрылась, на несколько мгновений впуская свет из коридора, и в проеме показалась Фелония с двумя стаканчиками горячего шоколада из автомата. — Ничего нового? — тихо спросила она, хотя в этом не было необходимости, и Одри отрицательно покачала головой, благодаря за напиток и вновь поворачиваясь к стеклу. — Ублюдок. — Думаю, ничего нового мы не узнаем. С другой стороны, это и не нужно. Мистер Синнер наблюдает, позволяет играться и просто собирает данные. — Да уж, — фыркнула Фелония, становясь плечом к плечу с ней, и выругалась сквозь зубы, привычно поторопившись отпить и обжегшись из-за этого. — Этот тип и правда, кажется, профи. Но это не отменяет того, какой жути он нагоняет, когда вот так вот пялится. Понимаю, почему ты прогуливала его лекции. Зато Микаэль, кажется, от него в полном восторге. Одри позволила себе совсем короткую улыбку, искоса глянув на подругу. — Ревнуешь? — Психиатры не в моем вкусе, — тут же нашлась Фелония с ответом, прищурившись и сделав вид, что совсем не поняла вектора вопроса, и девушки обе, не сговариваясь, снова вернулись к наблюдению. Взгляд Одри тут же коснулся профиля Малека Синнера, перевернувшего страницу собранных в папку документов, и она отметила про себя, что обручального кольца на его пальце и правда не было. Только тут же обругала себя за излишнее любопытство, которое начало казаться проблемой, и вся обратилась в слух, услышав его голос, перебивший бормотание Моора, даже не заметив, как подалась вперед верхней частью своего тела. — Кажется, вы неплохо цитируете «Откровение» Иоанна Патмосского. Не могу только вспомнить, какой именно главе принадлежит этот фрагмент… Не подскажете, Филипп? Несмотря на собственный вопрос, Малек не пытался выглядеть хоть сколько-то заинтересованным, и это слегка удивило Одри, привыкшую и работать, и видеть чужую работу по макетам понятия и принятия, кто бы не сидел напротив. Но это, кажется, отлично подействовало на Моора, который, сбившись, все же замолчал. Или так на него подействовал факт того, что Синнер легко распознал религиозный текст?.. — Я… — протянул Филипп, опустив голову, и со своего ракурса Одри увидела, как беспокойно забегали его глаза по столу в поисках ответа. — Это… Это Господь открывает мне это… Малек позволил себе почти скромную улыбку и кивнул, соглашаясь, крайне убедительно. — Разумеется. Однако я интересуюсь сейчас не столько источником вашего вдохновения, сколько структурой. — У истины нет структуры, — снова закачался Моор и поднял на мужчин перед ним такой взгляд, что Одри снова стало не по себе, а к горлу подступила тошнота. Она отказывалась верить в безумие того, чьи действия были настолько четкими и выверенными в своих преступлениях, но выглядел он и правда слишком убедительно. — Истина всегда в моей голове. Он шепчет мне истину. Фелония выругалась снова — на этот раз уже в отношении Моора, и девушка мысленно с ней согласилась, переступив с ноги на ногу. — Как давно вы слышите Его голос? Малек задал этот вопрос уже, кажется, в четвертый раз за беседу, немного переформулировав и, очевидно, решив сыграть на собственном вовлечении. Микаэль, тоже обративший на это внимание, бросил на психиатра заинтересованный взгляд, словно подмечая: происходит проверка устойчивости версий, фиксация совпадений и расхождений. Совсем как в следственном допросе. — Он всегда был со мной. — «Всегда» — это с какого именно возраста? Когда вы начали осознавать себя? — С начала времен. Одри заметила, как Бишоп удовлетворенно улыбнулся — всего на миг, едва ли заметно, позволив себе маленькую слабость, но тут же снова вернул лицо. Стало так мерзко, что зачесались плечи и страшно захотелось помыться прямо сейчас. Малек Синнер, впрочем, отреагировал гораздо спокойнее и лишь чуть наклонил голову к плечу, будто бы решив рассмотреть объект перед собой немного с иного ракурса. — Значит, этот голос существует отдельно от вас, — мягко протянул он. — Но вы используете цитаты исключительно из среднеанглийских переводов… Читали Библию? — Черт, откуда он все это знает? — шикнула Фелония, и Одри повела плечами, чувствуя неспособность отвести от мужчины взгляд и снова вспоминая свое обучение. — У него много научных статьей, посвященных религиозно-окрашенным формам психопатологии. Плюс, тому, как бредовые конструкции заимствуют язык священных текстов и всему подобному... Думаю, ему пришлось хорошо изучить эту тему, чтобы разбираться, как именно люди с расстройствами используют канонические источники. — Охренеть. Одри кивнула в ответ, наблюдая за замолчавшим Моором и вступившим в разговор его адвокатом, снова начавшим уверять в том, что на того слишком давили, а сама вспомнила еще. Не только клинические случаи, которые профессор Малек Синнер с интересом исследовал. Еще — людей. Тех, кто вырос в жестко регламентированных религиозных сообществах, закрытых конфессиональных школах, приютах при приходах и полузамкнутых общинах, где вера становилась не личным выбором, а системой координат, формирующей мышление с детства… Кого-то, вроде нее самой и ее университетской подруги с очень библейским именем Рут. Девушка закусила нижнюю губу, вспомнив об этом так ярко, что снова захотелось без стука влететь в кабинет Синнера с ноутбуком под мышкой и потребовать объяснений. А затем, растерянно упустив первопричину где-то в его глазах, начать дискутировать о том, где проходит граница между внушенной догматикой, травматичным религиозным опытом и настоящей психотической симптоматикой. — Одри?.. — вдруг коснулась ее локтя Фелония, и девушка, чуть вздрогнув, повернулась к ней. — Все в порядке? — В каком смысле?.. — Здесь всегда чертовски душно, — нахмурилась подруга, окинув взглядом комнату. — Стало плохо? Ты покраснела. — Нет, я не… — отмахнулась с неловкой усмешкой Одри, но, приложив ладонь к щеке, и правда ощутила сильный жар. — Кажется, перенервничала из-за всего этого. Она кивнула на допросную комнату за стеклом, где Микаэль спорил с Бишопом, стараясь одновременно и оставаться в рамках этичности, и выбить возможность продолжения беседы с Моором. Взгляд, как бы она ни пыталась сдержаться, все равно коснулся Малека Синнера, спокойно закрывшего папку с документами и медленно поднявшегося из-за стола, одним этим заставляя всех замолчать. — Полагаю, мы можем на этом закончить, — произнес он. — В текущем состоянии мистера Моора дальнейшие вопросы и правда не добавят ясности. Необходимое я зафиксировал. И именно в этот момент Одри впервые позволила признаться самой себе в том, что так тщательно отвергала всеми силами. Она уже не была той вспыльчивой студенткой, отчего-то почти уверенной в собственной исключительности, но кое-что все же осталось прежним. Малек Синнер притягивал ее. Несмотря на всю их разницу, слишком частую расхожесть во мнениях и откровенное несогласие в подходах, то интеллектуальное противостояние, которое он давал ей — иногда легкое, почти заигрывающее, иногда откровенно теоретическое, — все еще безумно влекло. — Черт.