Эффект присутствия

Утро ворвалось в сознание Одри не привычным светом — мягким, осторожным, как обычно это бывало в ее спальне с плотно задернутыми шторами и будильником с имитацией рассвета, стоящим на прикроватной тумбе, — а каким-то инородным звуком. Сначала он был глухим и почти неразличимым, с трудом пробиваясь сквозь толщу приятного сна, но становился все более настойчивым и ритмичным, ужасно неуместным для того, в каком состоянии хотелось сейчас находиться, сильнее кутаясь в одеяло и переворачиваясь на живот. Только это не помогло, а голова и вовсе от резкого движения отозвалась тупой болью в висках, мир закружился даже с учетом плотно закрытых век, и девушка тихо и жалобно простонала. Музыка, — отчетливо поняла Одри, — будто бы становилась все громче, понятнее и казалась раздражающе бодрой для раннего утра, окончательно вырывая ее из зыбкой границы между сном и реальностью. — Да вы издеваетесь… — хрипло проскрипела она, не узнавая собственный голос и пытаясь нащупать под подушкой телефон. Яркость экрана ослепила, заставив поморщиться, и Одри выругалась, увидев время. Мысль о том, что сегодня была суббота, должна была принести облегчение, но вместо этого страстно захотелось причинить кому-нибудь боль. В идеале — тому, из чьей, кажется, машины так громко играла музыка в девять утра. А ведь суббота означала отсутствие необходимости вставать рано, отменный свежесваренный без спешки кофе, всегда пропущенную безо всяких угрызений совести пробежку, потому что Фелония тоже предпочитала отсыпаться, мучимая похмельем сильнее остальных, и замечательное настроение. Но всего этого в итоге не было, и Одри, с кряхтением вылезая из постели, поморщилась, накидывая на плечи халат, прежде чем отодвинуть одну из штор у окна. Она рассчитывала увидеть пустую улицу, залитую холодным субботним светом, соседку с собачкой и, может быть, подростков, которые решили, что девять утра — подходящее время для проверки акустической системы своего авто. Но вместо этого внизу, прямо перед дверями ее дома, стоял Артур. Одри моргнула, надеясь, что это всего лишь остатки сна играли с ней злую шутку, но фигура мужчины никуда не исчезла. Он стоял, задрав голову к ее окнам, с гитарой, которая висела на ремне, перекинутом через плечо, но его пальцы даже не касались струн — музыка лилась из колонки, и знакомые аккорды, которые она когда-то посчитала трогательными, теперь резали слух своей дешевой сентиментальностью. А в руке у него был пышный букет алых роз — совсем такой же, как в тот летний день, когда он стоял на набережной Итчена, и Одри чувствовала, как глаза слезились от мысли о том, что кто-то, наконец, выбрал ее. Артур что-то произнес, запрокинув голову вверх, но девушка не услышала. Только закуталась в халат и, шаркая тапочками по полу, двинулась вниз, на улицу, даже не захотев тратить время на то, чтобы умыться и привести себя в минимальный порядок. Глядя на это представление, Одри ощущала только усталость и ужасно сильно хотела поскорее с этим разобраться. Снаружи оказалась прохладнее, чем она думала, так что девушка поежилась, оказавшись на крыльце, и посильнее закуталась в длинный махровый халат. От того, в какой улыбке расплылся мужчина, стоящий напротив, по-настоящему затошнило. Или то была вина похмелья — разбираться в этом не хотелось. — Одри… — Выключи музыку, Артур, — перебила она его и прокашлялась, услышав собственный хриплый голос. Окинув взглядом пустую, к счастью, улицу, Одри посмотрела на окна таунхаусов, плотно расположившихся напротив, и поморщилась, увидев в некоторых из них заинтересованные фигуры соседей. — Ты и так уже переполошил весь район. — Хотел сделать тебе сюрприз, — развел он руками, но колонку все же выключил. — И поговорить как следует. Одри подумалось, что он уже преподнес ей замечательный сюрприз в виде измены прежде, но она умолчала об этом, наблюдая за тем, как мужчина, одетый в брючный костюм графитового серого цвета, который прежде нравился ей больше всех остальных, снял с шеи гитару, взятую лишь для проформы, и шагнул навстречу, держа в руках цветы. Впервые на своей памяти девушка смотрела на него сверху вниз, стоя на крыльце дома, и это чувство превосходства неожиданно отозвалось внутри чем-то приятным. Она вспомнила, как Рафаил безжалостно выбросил те букеты, что прежде заказывал для нее Артур, и громко выдохнула, глядя на алые розы с пониманием, почему это было правильным решением. Невозможно было поставить точку там, где собственные действия приводили к тому, что та моментально превращалась в многоточие, которое грозило продолжением. — Я не приму цветы, — произнесла Одри, со странным внутренним спокойствием глядя в голубые глаза мужчины, кажущиеся ужасно равнодушными ко всему. — Но и я не могу оставить их у себя, — постарался улыбнуться он. — Зачем доводить до того, чтобы выбрасывать их, Одд… Одри? Она вдруг разобрала в его словах неприкрытую попытку заставить ее ощутить себя виновной за то, что цветы окажутся в мусорном контейнере. И ведь — действительно — еще совсем недавно Одри думала именно так, позволив себе оставить первый его букет, отправленный после расставания, и снова и снова вспоминала обо всем, проходя мимо него в холле «Астреи». — Что мешает тебе оставить их у себя? Приехать домой и поставить их в вазу? Уверена, твоя мама будет счастлива. Артур не смог сдержать выражение своего лица и заметно поморщился, опуская руку с букетом вниз, а Одри смотрела на него и осознавала, что злость на него так и не приходила. Там, где теплилось что-то, что она старалась принять за любовь к нему, теперь было лишь пустым выгоревшим пространством. — Но у нас ведь может быть еще шанс. — Для чего, Артур? Если эти отношения изначально не были нужны ни тебе, ни мне? Она честно пыталась вспомнить, как это было — ждать встречи с ним, чувствовать его прикосновения, верить словам, ждать выходных, чтобы снова увидеть эту улыбку и услышать этот голос, надеясь почувствовать себя нужной, выбранной, не одинокой. Не той Одри Лим из старшей школы, над которой посмеивались из-за отсутствия парня, и не той студенткой, которая вечно ощущала себя белой вороной, сидя в одиночестве в окружении парочек. Попыталась вспомнить — и не смогла. Не захотела. — О чем ты? — неверяще усмехнулся он и, раскрыв руки будто бы для объятий, шагнул вперед. Но, заметив, как она по инерции отшатнулась, спиной врезаясь в дверь, застыл на месте. — Я… Послушай, я совершил ужасную ошибку. Все еще понятия не имею, что на меня нашло. Навалилось столько всего, и я усугубил все это дело еще и своими словами, которые… Я даже и не думаю так, как сказал тогда. Одри — странное дело — поверила ему. Что-то в его безжизненных глазах будто бы зажглось на мгновение, и девушка потянулась за этим, всматриваясь в него, пытаясь понять и разобраться… Но заставила себя остановиться — он не был ее клиентом, а она не была его психологом. — Об этом я и говорю, — произнесла Одри. — На тебя «навалилось столько всего», а я об этом даже не знала, потому что ты не посчитал нужным обсудить. Все, что мы делали на протяжении этих месяцев, Артур, — проводили вместе субботы и воскресенья. Так, будто бы наслаждались странным «романом выходного дня». — Что это? Какие-то твои психологические термины? — Нет, — усмехнулась девушка, невольно подумав о том, что Малек бы наверняка понял и рассмотрел в этом ее аналогию с курортным романом и даже поспорил бы на тему того, что второй вариант ощущается куда более здоровым для отношений. — Только что придумала. И одна лишь почти случайная мысль о бывшем преподавателе моментально вернула ее во вчерашний вечер, заставив вспомнить о танце, о тихом разговоре, о неловкости из-за ощущения алкогольной туманности в голове и о том, как он назвал ее по имени. «Одри». Она настолько хорошо вспомнила, как именно это звучало, что мурашки коснулись шеи, заставив вернуться еще и к тому ощущению, как Малек снова и снова оказывался позади и говорил что-то тихое и меткое, откровенно наслаждаясь своим влиянием. Он вел себя ровно так, как никогда не поступал Артур, и эта мысль именно сейчас, именно в момент ощутимого похмелья и нахождения напротив бывшего партнера привела ее к тому, о чем Одри не хотела бы думать. Она их сравнивала. Артура — с его демонстративной искренностью, громкими жестами, публичными признаниями, с этим нелепым представлением под окнами, где каждая деталь, от гитары до букета из алых роз, кричала о желании быть увиденным, оцененным, одобренным. И Малека — с его сдержанностью, с этой почти раздражающей способностью говорить тихо, но так, что хотелось слушать, с его привычкой не отвечать прямо, оставляя пространство для догадок, и с этим чертовым взглядом, в котором постоянно мелькала тень иронии. Это было опасно, ведь любое подобное сравнение означало не только то, что она вовлекалась, но и то, что грозилась попасться в собственную ловушку. Одри слишком хорошо знала, как это работало. Как психика, стремясь защититься от боли, начинала подтасовывать удобные конструкции, помогая быстрее восстановить утраченное равновесие, закрыть образовавшуюся пустоту, заполнить ее чем-то — или, что куда опаснее, кем-то. Замещение. Простейший, почти примитивный механизм, который, тем не менее, работал безотказно, если не успеть вовремя его отследить. — Одри? Девушка моргнула, выныривая из собственных мыслей, и вновь посмотрела на рыжеволосого мужчину перед собой, который уже начал казаться «не тем», а ее имя, произнесенное его голосом, — чужим. Если она была права в своих предположениях, то требовалось остановиться в своем интересе к Малеку Синнеру немедля. А еще — поставить, наконец, жирную точку и в этой истории тоже. — Я думаю, нам действительно нечего обсуждать, Артур. — Но я не лгу, — выдохнул он, глядя исподлобья. — Ты действительно нужна мне. Только ты понимала меня так, как не понимал никто другой. Одри слабо усмехнулась, и правда осознавая теперь особенно ясно то, о чем говорил Артур. — Потому что я ничего от тебя не требовала? — предположила она и по тому, как мужчина растерялся на несколько мгновений, убедилась, что попала ровно в цель. — Кажется, это было как раз из-за того, что эти отношения с самого начала были мне не нужны. Ведь вообще-то я невыносимо капризная. У Одри даже получилось улыбнуться, глядя на Артура, и она повернулась, собираясь вернуться в дом, искренне считая разговор окончательно исчерпанным, как вдруг услышала: — Это все из-за него? Из-за того твоего препода? — и, остановившись, неверяще оглянулась. — Что? — Если бы Остин с Гарретом не сказали мне, что вечно видели вас вместе, то я бы даже поверил твоему удивленному виду, — поморщился Артур, и ей в один момент стало ужасно неприятно от его взгляда, скользнувшего по телу снизу вверх. — Можно было догадаться и раньше, учитывая, как он вмешивался. Ее сердце пропустило, кажется, ровно один удар, прежде чем сбиться с привычного ритма и перейти на куда более частый, заставляя Одри напрячься всем телом. — Он не вмешивался, — нахмурилась она. — Это ты несколько раз пытался врезаться в Ма… мистера Синнера. — «Мистера Синнера», — передразнил Артур сквозь зубы. — Да если бы он не встрял между нами тогда, ты бы не успела сбежать, и мы помирились бы в тот же вечер. Одри вспомнила, как, уходя из кофейни быстрым шагом в тот вечер, и правда всем телом чувствовала то, как бывший парень двигался вслед за ней, как вот-вот должен был поймать за предплечье и заставить остановиться. Но, позволив себе обернуться, лишь увидела широкую спину Малека перед собой, иронично опустившего замечание о том, что тот едва не вылил на него кофе. «Мое амплуа — куда более активные роли», — воскресла затем в ее памяти фраза Синнера, сказанная после ужина в ресторане при отеле, где он остановился. Тогда Одри не поняла, что мужчина имел в виду, удивившись, что она называла его «невольным свидетелем сцены», и не согласившись с этим, а теперь, наконец, все стало на свои места. Малек Синнер вмешался сознательно, позволяя ей в тот день спокойно уйти, спасаясь, и почти принял «удар» на себя. И снова все ее мысли против всякой воли стали принадлежать ему одному, а по лицу начал расползаться смущенный жар. — Не помирились бы, — выдохнула в итоге Одри, положив ладошку на дверную ручку и бросив еще один — последний — взгляд на Артура Аттвуда. — Ты забыл, что это была не ссора. Это было предательство. Не дав ему более шанса на то, чтобы сказать хоть что-то еще, девушка вернулась в дом и, привычным движением руки повернув замок, выдохнула, глядя на коридор, прямо посреди которого неловко лежали ее челси, снятые ночью из последних сил, и даже клатч. Видимо, на то, чтобы хотя бы положить его на тумбочку, критично не хватило трезвости. Одри нагнулась за ним с кряхтением, от звука которого стало даже будто бы легче, и задумчиво повертела в руках, вновь вспоминая лицо Малека, который усмехался, говоря о том, что начал флиртовать с ней куда раньше, чем она сподобилась обратить на это внимание. — Замещение — это половины беды, — выдохнула Одри и тут же, не сдержав скептичной улыбки, покачала головой, убирая клатч на место, чтобы не ждать от него ответа. Что, если она ошибалась в нем? Что, если Малек Синнер тоже был всего лишь красивой картинкой, которая затем преподнесет ей в качестве подарка новое предательство? Разница была лишь в том, — подумалось девушке, — что в этом случае ей, кажется, стало бы по-настоящему мучительно больно. Может быть, из-за того, что на этот раз она сама умудрилась сделать выбор, а не принять чужой.

***

К вечеру субботы во всем доме не осталось будто бы ни одной пылинки. Одри вообще-то планировала всего лишь отвлечься на то, чтобы сменить постельное белье и закинуть в стирку снятые с гардины в спальне шторы, но следом зацепилась за следы зубной пасты на зеркале в ванной, потом стало необходимостью разобраться еще и со всей сантехникой, а затем чрезвычайно грязным показался пол. И, возможно, она успела бы сделать что-то еще более сумасшедшее и нетипичное для самой себя, если бы наушники на голове не пропищали, оповещая о заканчивающемся заряде, и музыка бы не притихла на несколько мгновений, в которые девушка глубоко вздохнула, распрямилась, чувствуя легкую боль в спине, и осознала себя посреди гостиной с тряпкой в руке. Она не сдержалась, выругалась, понимая все даже слишком хорошо, и плюхнулась на оказавшийся рядом диван, потому что все те мысли, от которых она бежала так быстро и так тщательно, тут же заполонили голову. Одно конкретное имя никак не хотело оставлять в покое, и Одри вновь ощущала ту самую амбивалентность, которая заставляла путаться еще неделю назад в собственных чувствах по отношению к Малеку, а теперь — хотеть продолжения и бояться его. Эта странная двойственность будто бы во всем сопровождала их — ее и мистера Синнера, вместе. Почувствовав, как именно отозвалось тело на эту мысль — на это общее «их», заставив кровь быстрее бежать по венам, а заднюю часть шеи покрыться ласковыми мурашками, Одри простонала, закрывая горячее лицо ладонями. Она не пыталась думать и анализировать, вступив в отношения с Артуром и посчитав это тем, что лишь помешает, а теперь боялась наступить на те же самые грабли и даже отдавала себе отчет в том, что, кажется, думала и анализировала слишком много. Просто все это казалось ужасно нечестным по отношению к Малеку — таким, где она попросту кидается в его объятия, чтобы поскорее забыть прошедший неудачный опыт. И неправильным ощущалось по отношению уже к самой себе — нужно было остановиться, сделать вдох и выдох и вообще еще тысячу раз подумать, так ли она нуждалась в том, чтобы находиться в романтических отношениях. Только прошедший совместный вечер будто бы изменил все, испортив тормоза, и Одри приходилось напрягаться, чтобы заставлять себя думать связно, трезво и удерживать себя от желания уткнуться в подушку и пропищать, снова вспоминая то, каким преступно привлекательным выглядел Малек Синнер, проводивший до дома, признавшийся в своей симпатии и произнесший ее имя так, что сбегать от него пришлось на вмиг ослабевших ногах… Впрочем, удержаться все равно не получилось, и Одри перевернулась на живот и прохныкала, чувствуя при этом, как стремительно еще и краснела. А ближе к восьми часам вечера, когда она успела добраться и до антресолей, где обнаружила коробку нераспакованных новогодних украшений, купленных еще в прошлом декабре по акции, Малек, судя по всему, принял решение окончательно добить ее. Телефон пиликнул одновременно с короткой вибрацией в кармане домашних штанов, и Одри, покачнувшись, едва не спикировала вниз. «Как проходит вечер?» Его сообщение было таким простым, настолько совсем ни к чему не обязывающим, что она не выдержала этой атаки снова и, обругав себя, спустилась и уселась прямо на полу, подогнув ноги и упершись виском в шкаф. Хотелось одновременно рассмеяться и заплакать, потому что Одри ужасно путалась и даже разрывалась между желанием написать правду и страхом обмануться, между надеждой, что он предложит встретиться, и ужасом от того, что она не была готова, еще слишком рано, ее преследуют ошибки, и Малек не должен был брать на себя ответственность за это. Непослушные пальцы будто бы сами собой набрали: «Взяла на дом работу с отчетами, собираюсь просидеть за ними все выходные». Она нажала на кнопку отправки и тут же пожалела, поскорее блокируя экран телефона и откладывая его подальше, чувствуя себя невыносимой лгуньей и трусихой, зарываясь лицом в притянутые к груди колени, но поглядывая из-за них в ожидании нового сообщения. Ответ пришел не сразу, но, едва оповещение просигналило, Одри со скоростью света снова схватилась за смартфон. «Жаль. Я надеялся прогуляться по городу в хорошей компании, но, видимо, придется довольствоваться гугл-картами». — Мисс Лим, вы — тупица, — подытожила Одри в тишину, медленно выдыхая и чувствуя, как напряжение сменяется чем-то, очень похожим на разочарование, смешанное со странным облегчением. Малек Синнер не стал перезванивать и не стал настаивать. Он даже не задал уточняющих вопросов и не попытался быть навязчивым, что наверняка сделало бы его в ее глазах хоть сколько-то неприятнее. Мужчина просто принял ложь за правду, и это было одновременно и вежливо, и обидно, потому что что-то внутри нее вдруг отозвалось желанием увидеть в их переписке: «Плевать на работу, я заеду через час», не позволившее бы ей спрятаться за отговоркой, которую она сама и придумала. И это было так глупо с ее стороны, так незрело и противоречило всем нормам адекватного общения, что Одри разозлилась на себя. «В следующий раз?» «Договорились», — мигом пришло от Малека в ответ, и, сколько бы еще раз она не заглядывала в телефон в глупом ожидании, от него не поступило ни звонка, ни нового сообщения. Спать Одри легла очень поздно, долго ворочалась в кровати, чувствуя, как — вот глупости — скучала, и думала о том, что должна была написать ему правду. Пусть показаться нелепой, но признаться в том, что устроила генеральную уборку лишь для того, чтобы не думать о нем, однако проиграла самой себе. Вся ее ночь состояла из обрывков воспоминаний: пальцы Малека на пояснице; его голос, предложивший не смотреть, довериться, передать ему контроль; его глаза, в которых отражался свет уличных фонарей; ощущение его предплечья под ладонью. И из этих воспоминаний рождались фантазии, множились предположения, придумывались всевозможные варианты того, как все могло бы пойти, скажи она иное, поведи себя по-другому. И подозрительно большое их число уводило Одри куда-то слишком далеко, в сомнительные и малоприличные варианты, и она без зазрения совести винила в этом самого Малека, пригласившего ее на танец. Ведь именно это, — уверена была девушка, — открыло самый настоящий портал в личный маленький ад со слишком откровенными картинками. Воскресенье встретило ее и вовсе неожиданно — Фелония вдруг отменила пробежку, прохрипев в телефон, что чувствует себя неважно, и это настолько выбило из колеи, ведь подруга злоупотребляла этой привычкой даже с температурой, не желая пропускать ни дня, что Одри на мгновение почувствовала себя выпавшей из жизни. Казавшаяся мелочью и частью привычной рутины, отсутствие утренней встречи с Фелонией в итоге оказалось проблемой, и Одри еще долго пыталась прийти в себя, вспоминая, как следовало жить. Она провела половину дня в странной прострации, переходя из комнаты в комнату, садясь на диван, вставая, подходя к окну, отходя, снова садясь, не в силах сосредоточиться ни на чем, не в силах заставить себя делать хоть что-то полезное. В два часа Одри поймала себя на мысли, что смотрит на телефон, ожидая сообщения от Малека — будто бы он мог забыть, что она «работает», будто бы мог написать что-то вроде: «Погода сегодня отличная», — но экран оставался темным, и от этого внутри было пусто и холодно. А к позднему вечеру на место этой самой холодной пустоты пришло нечто тяжелое, вязкое, отвратительно давящее на желудок, на легкие и на сердце, не давая дышать полной грудью. Одри понимала, что дело было в целых двух пачках съеденных чипсов и литре колы — обязательно без сахара, будто это хоть как-то могло минимизировать остальное, — но все равно чувствовала себя так, будто внутри поселился кто-то чужой. Малек Синнер за весь день не позвонил и даже не написал, а она окончательно уверилась в той мысли, что ей его отчаянно не хватало… На «правильность» или «неправильность» всего прочего вдруг стало плевать, а решение нашлось само собой.

***

— Ты точно в порядке? — еще раз уточнила Одри, нахмурившись, и Фелония на той стороне звонка закашляла. — Давай я заеду в аптеку и привезу тебе лекарства? Она с опозданием вспомнила, что буквально только что оставила свой Мини Купер в автосервисе, успела подумать о том, чтобы взять такси до подруги, повыше приподняла ворот своего тренча, прячась от промозглого ветра, как Фелония заверила ее: — Я не умираю, просто хреново себя чувствую. Подруга снова закашляла — сухо, словно бы неправильно, даже натужно, заставляя снова подумать о том, что все это было крайне подозрительным, но Одри не знала, с какой из сторон могла безопасно подступить, чтобы при этом не показаться раздражающей. Фелония не только предпочла пропустить пробежку уже во второй раз, но и оформила больничный, а это было чем-то сверхъестественным для той, кто умудрялся бегать за преступниками, будучи на грани коматоза и стабильно падая в обмороки от переутомления как минимум раз в три месяца, лишь после этого признавая, что, кажется, переоценила свои силы. Лежа в больничной палате, Фелония каждый раз обещала быть аккуратнее и внимательнее, закатывала глаза на угрозы о дисциплинарных взысканиях, которыми пытался вразумить Микаэль, стоя над ней с нахмуренными бровями и скрещенными на груди руками, и повторяла все из раза в раз. А теперь — вот так внезапно — вдруг решила слечь из-за подозрительно ненатурального кашля, похрипывая в трубку и старательно имитируя простуду. И если вчера Одри еще готова была поверить в это, то сегодня всеми фибрами своей души чувствовала, как подруга от чего-то сбегала, совершенно нетипично для нее поджав хвост. — Ладно, — выдохнула она в итоге, мирясь с тем, что Фелония еще не готова была делиться явно возникшей проблемой. — Но я позвоню тебе вечером. — Хорошо, мама Одри, — саркастично произнесла она, цыкнув, но девушка легко распознала в этом по привычке скрываемую теплоту и тихую благодарность за заботу. — Я спать. Одри не успела попрощаться, как Фелония скинула вызов, и она вздохнула, снова поднимая воротник и кутаясь в тренч, стоя под навесом автомастерской. Наступивший понедельник не слишком радовал погодой — ветер был сильным и холодным, собирающим с асфальта мокрые листья и забирающимся под одежду, а моросящий дождь нисколько не улучшал эту ситуацию, вынуждая зябко ежиться и сетовать на снова оставленный у самой входной двери зонт. Двадцать девятое сентября в Уинчестере определенно решило обозначить себя тем самым днем осени, когда следовало оставить все надежды на еще хоть сколько-нибудь теплую погоду. Она вызвала такси почти не глядя, по привычке нажав пальцем на самый популярный адрес места назначения, и темно-синий Хендай появился через семь минут. Водитель оказался молчаливым, а радио — тихим и ничуть не раздражающим, так что Одри позволила себе с удобством устроиться на заднем сидении и повернуться к окну, за которым медленно проплывали улочки дождливого города. Ее мысли скользили от Фелонии, которая вела себя крайне подозрительно, заставляя переживать, к Малеку, которого хотелось увидеть, услышать или хотя бы получить от него сообщение. Почему-то писать ему самой стало вдруг до безумия стеснительно, и Одри, понимая, что оттолкнула мужчину собственной же ложью, пообещала себе написать ему сразу после работы и даже попытаться пригласить куда-нибудь поужинать. «Астрея» встретила привычным запахом кофе и чего-то сладковатого — кажется, Давид продолжал экспериментировать с ароматизаторами для помещений и на этот раз выбрал что-то ванильно-карамельное, что совершенно не сочеталось с промозглой осенью за окном, но это не раздражало, а, наоборот, создавало иллюзию уюта. Сам мужчина нашелся на своем уже привычном месте, развалившись в кожаном кресле, закинув ноги на стол, и, стоило двери закрыться за ее спиной, расплывшись в одной из тех самых улыбок, от которых у Одри вмиг начинало сосать под ложечкой. Только на этот раз к лицу, ко всему прочему, еще прилил жар. — Я должен быть награжден за свое воздержание, ведьмочка, — дернул он бровями, почти подпрыгивая из кресла и, не давая сбежать, длинными шагами отправился за ней вверх по лестнице. — Я все выходные терпел и не спрашивал у тебя вообще ничего, давая вам утонуть в романтике-е-е. — Я совсем не понимаю, о чем ты говоришь, — попыталась уйти Одри от чрезвычайного любопытства друга. — Не оставляй свой пост. — Не уходи от ответа, — почти пропел Давид. — Я же видел, как вы смотрели друг на друга. Еще и ушли вместе, м? Провели чудесный вечер? Ночь? День? Выходные вместе? — Правда ничего такого. Вытолкнуть его, все сыпящего вопросами, из собственного кабинета оказалось непростым делом, и, не спустись Рафаил на шум, вряд ли у нее получилось бы это. Одри посмотрела на друга со всей благодарностью, на которую только была способна, и, закрыв за ними обоими дверь, прижалась к ней и коснулась вмиг разболевшейся у виска головы. Все, абсолютно все напоминало ей о Малеке Синнере и заставляло думать о том, что она по-глупому даже жалела о том, что ей действительно нечего было рассказать Давиду. Но день, вопреки ощущению зыбкости и внутреннего напряжения, потянулся удивительно ровно, словно пытался убаюкать, вернуть в привычную колею, где все было понятно, предсказуемо и не требовало пристального анализа. Давид будто бы получил от Рафаила негласное предупреждение — или, что было куда вероятнее, указание не трогать ее хотя бы несколько часов, — и это, как ни странно, помогло. Одри смогла погрузиться в работу и в очередной раз убедилась в том, что все чужое ощущалось куда проще — структурированнее, логичнее и отлично поддавалось анализу. Обед они заказали прямо в офис, потому что выходить на улицу не хотелось: за окном по-прежнему тянулся неприятный дождь, оседая на стеклах мутной пеленой и делая город размытым, будто бы не до конца реальным. А ближе к четырем, когда день уже начал медленно склоняться к вечеру, а усталость незаметно подкрадывалась, телефон, лежащий рядом с ноутбуком, коротко провибрировал. Одри не сразу посмотрела на экран, по инерции дописывая фразу в очередном отчете для начальства, перечитывая ее, исправляя опечатку, а затем все же перевела взгляд и на мгновение замерла. «Любимый кофе?» Сердце отозвалось слишком быстро, и пальцы, только что уверенно стучавшие по клавиатуре, на долю секунды потеряли свою точность. Сообщение было коротким, будто бы почти заигрывающим в своем немом тоне, заставив вспомнить одну из простейших игр с быстрыми вопросами и быстрыми ответами на них в попытках узнать друг друга лучше на студенческих вечеринках. И она уже потянулась к телефону, ощущая, как в груди поднимается что-то теплое и приятное от осознания того, что Малек все же написал ей, но не успела и коснуться его, потому что в дверь негромко постучали, а в проеме появилась темноволосая головка Одри Дункан. — Мисс Лим, можно? Она почти вскочила со своего стула, посмотрев на настенные часы, и невольно засуетилась, поняв, что забыла о консультации и не спустилась встретить девушку. — Конечно, конечно! Одри торопливо закрыла ноутбук, отодвинула его в сторону и, заставив себя выдохнуть чуть глубже, чем это требовалось, жестом пригласила девушку пройти внутрь, одновременно отмечая, как быстро пришлось переключиться — почти резко, без привычного перехода, без той короткой паузы, в которой она обычно успевала настроиться на чужую историю. Но с Одри Дункан это было словно бы позволительно — работать с ней было легко и приятно, и она искренне радовалась тому, что теперь у девушки не было необходимости посещать ее трижды в неделю, и та продолжала появляться на консультациях, как сама говорила, «лишь для проформы и поддержания уверенности в завтрашнем дне». Они говорили о сложностях в поиске постоянной работы и накопившейся усталости, и Одри ловила себя на том, что задавала вопросы чуть мягче, чем обычно, оставляла больше пространства и не торопила, позволяя паузам растягиваться. А когда привычно направилась провожать девушку к выходу, услышала доносившийся снизу, из зоны ресепшена, знакомый голос — спокойный, с неторопливыми и всегда слегка ироничными интонациями, моментально пустивший по телу мурашки и заставивший в легком смущении замереть на последней ступеньке лестницы. — Мистер Синнер?.. Мужчина отвлекся от разговора с Давидом, которому протягивал визитку, и посмотрел прямо на нее. Такой невозможно привлекательный в своем черном пальто, с нерабочей, слегка небрежной укладкой и влажными из-за моросящего дождя прядями. Бордовый цвет свитера с высоким горлом до неприличия подходил ему, и Одри, краем глаза замечая, как друг метнулся к шкафу, чтобы привычно помочь мисс Дункан с одеждой, поймала себя на том, что не дышала несколько мгновений. — Одри. Она переступила с ноги на ногу, когда он шагнул навстречу, взяв со стола еще один стаканчик, украшенный эмблемой кофейни, где они встретились чуть больше недели назад, и все же, кажется, покраснела от того, как изящно Малек напомнил о том, что они вообще-то перешли на «ты». Одри заметила еще, что в руке Давида был такой же стакан, а на краю стола остался четвертый, стоящий в подложке, предусмотренной на четыре таких, и поняла, что мужчина умудрился взять кофе сразу на всех, включая Рафаила. И эта вроде бы мелочь оказалась такой учтивой и такой красивой с его стороны, что по животу расползлось приятное тепло. — Капучино, — произнес Малек, остановившись напротив, и с каким-то трепетом Одри осознала, что он оставался немного выше нее даже при условии того, что она стояла на ступеньке. — Без сахара, но с корицей. — Как?.. — Стоило мне описать девушку, которая бросается кофе и заранее просит швабру, как бариста моментально сообразили, о ком идет речь, и подсказали с выбором, — чуть усмехнулся он, вкладывая в ее пальцы еще теплый, несмотря на погоду, стаканчик. И что-то в его тоне — и правда откровенно флиртующем, мягком и слегка томном — было такое, что заставило Одри вмиг почувствовать себя ровно в том же комфорте, который, сколько бы они ни соревновались в странной пикировке фразами, всегда незримо присутствовал рядом. Не понимая, как она вообще могла напугаться и струсить, девушка выдохнула ответную усмешку, позволяя своим плечам расслабиться. — Выходит, я местная знаменитость? — Определенно. Судя по тому, что сказал Давид о твоем расписании, попасть к тебе как-то иначе, чем по работе, невозможно. Поэтому я решил сослаться на то, что обращусь к тебе, как супервизору. Одри, начав подниматься по лестнице, точно уверенная, что мужчина последует за ней, оглянулась на него через плечо, ощущая, как мурашки поднимаются по спине от его все еще непривычно неформального обращения. И попробовала тоже: — Я не смогу быть твоим супервизором. Я ведь младше. Малек коротко рассмеялся, блеснув серостью своих безумно красивых глаз из-за поднесенного к лицу стаканчика с кофе. Он медленно отпил, а затем настолько — показалось Одри — демонстративно коснулся языком верхней губы, что она вмиг отвернулась от него и ускорилась. — Мне нравится, как ты считаешь преградой именно возраст, а не разницу в нашем опыте. Очень… самоуверенно. — Это я подразумевала тоже, — солгала она, на самом деле и правда не подумав об этом, и, толкнув от себя дверь кабинета, с опозданием осознала, что спрятаться за ней не представится возможным, ведь буквально сама невербально пригласила его к себе. Одри поэтому поспешила к собственному столу, желая занять то место в пространстве, которое позволило бы чувствовать себя уверенной, а не смущенной, но, стоило обернуться и встретиться с Малеком взглядами, опершись бедрами, отставив стаканчик с кофе в сторону и сжав в пальцах край столешницы, осознала, что хотела, кажется, невозможного. И удивительным было, как прежде ей удавалось так легко противостоять человеку, который выглядел и смотрел на нее… так. Он не торопился подходить — и в этом, пожалуй, была странная проблема, потому что Одри казалось, что было бы куда проще, окажись мужчина напротив прямо сейчас и спроси напрямую о том, что им следовало бы обсудить. Но Малек медлил, ступая по кабинету аккуратно и осторожно, будто бы невзначай касаясь спинки кресел, высокой тумбы, корешков книг в открытом стеллаже… И все это работало так, будто бы он прикасался именно к ней, заставляя дыхание сбиваться все сильнее. — Ты подумала? — М?.. После продолжительного молчания его голос раздался настолько неожиданно, что Одри не сразу осознала смысл фразы и вздрогнула, отвлекаясь от тех своих ощущений, которые заполонили мурашками уже будто бы все тело. А Малек улыбнулся, очевидно довольный такой реакцией, в несколько широких шагов все же преодолел расстояние между ними и поставил свой стаканчик с кофе рядом с ее. — Подумала, что делать с информацией о том, что я флиртую с тобой?.. Хотя я бы предпочел слово «ухаживаю», — произнес он, глядя на нее сверху вниз, и наклонил голову к правому плечу. — Или на этот раз у тебя в запасе что-то получше, чем отмазка «взяла работу на дом»? Одри раздосадовано закусила изнутри нижнюю губу, понимая, что тот легко разобрал ее ложь и теперь даже не пытался скрыть своего удовольствия от этого факта. И в один миг воспылала желанием вернуть ему что-то подобное. Она прищурилась, выискивая в памяти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, и нужное нашлось даже слишком быстро, заставив хмыкнуть, скрестив руки на груди. — А что насчет тебя? Артур сказал, что ты намеренно вмешался в нашу ссору в тот день, а не был тем, в кого случайно чуть не врезались и не вылили кофе. Его брови чуть дернулись вверх, но если Малек и удивился, то мастерски скрыл это, передвинув весь фокус внимания на то, как оперся ладонями по обе стороны от ее тела, оказавшись куда ближе и заставив дыхание сбиться окончательно. — Ты виделась с Артуром? — Это ревность? — А как ты бы предпочла? — усмехнулся мужчина, наклонившись еще ниже — настолько, что кончики их носов почти коснулись друг друга, а Одри ощутила тепло чужого дыхания, отдающего терпким кофе и чем-то, похожим то ли на зубную пасту, то ли на мятную жвачку. Но он все же ответил: — Ты не спрашивала напрямую, а я не видел смысла обсуждать то, что случилось. В любом из вариантов развития этих событий я бы не позволил ему вцепиться в тебя, когда ты так очевидно хотела уйти. Она снова вспомнила ту их встречу и широкую спину в черной рубашке, почти закрывшую собой, и посчитала нужным ответить тоже, сходя с ума от той мысли, что и Малек в таком положении наверняка ощущал жар ее дыхания тоже: — Мы виделись не из-за моего желания, но из некой необходимости расставить все точки над «й». Мужчина кивнул и вдруг так приятно коснулся подбородка всего лишь указательным пальцем, ненавязчиво приподняв лицо и погладив его тыльной стороной до горла и обратно, что Одри вновь подумала о том, что виновником каждой из самых неприличных фантазий был именно он, дающий своей тактильностью благодатную почву для них. Но это ощущалось слишком приятным для того, чтобы избегать. — Как это коррелируется с моим первым вопросом? — аккуратно подтолкнул Малек. — К чему ты пришла? — К тому, что у меня сейчас может происходить процесс замещения, — выдохнула Одри, и мужчина вдруг рассмеялся, заставив чуть нахмуриться, поджав губы. — Считаешь это смешным? — Я спрашивал Одри, а не психолога Лим. — Это в любом случае значит то, что я невольно вас сравниваю. — И кто выигрывает? — усмехнулся Малек. — У меня синдром отличника, так что, надеюсь, я. — Это не то, что должно тебя волновать! — взмахнула она руками, не сдержавшись, но мужчина рассмеялся громче и, мягко перехватив оба ее запястья, аккуратно прижал ладони к столу. Одри сглотнула, кажется, оглушительно громко и продолжила уже не так уверенно: — Серьезно, почему ты считаешь это поводом для шуток?.. Малек не ответил сразу — и это дало те самые несколько секунд, в которые мысли успели сделать слишком резкий виток, уводя от непонимания и легкого раздражения к одним лишь ощущениям — приятно волнующим и трепетным, распространяющим тепло по всему телу. Его пальцы, все еще удерживающие запястья, сжимали очень мягко и не ограничивали, а словно напоминали о том, что они — вдвоем — были прямо здесь, а происходящее было не очередной выдуманной сценой из тех, что преследовали ночью, а реальностью, в которой каждое слово уже по-настоящему имело последствия. — Потому что ты пробыла в этих отношениях какое-то время, — произнес Малек куда тише, словно бы пытаясь соответствовать ее тону, и подушечки его больших пальцев приятно погладили, симметрично скользнув по едва проглядывающим венам. — Совершенно предсказуем и логичен тот факт, что ты станешь сравнивать, искать «плюсы», находить «минусы», строить предположения и приходить к тем финалам, которые пугают тебя больше всего. Но меня… искренне забавляет то, что ты при этом успеваешь еще беспокоиться обо мне и о моих чувствах. — Зато ты этого вообще не делаешь, — буркнула Одри, и это прозвучало до нелепого обиженно. А затем Малек все же коснулся кончиком носа ее, и она громко выдохнула, чувствуя, как нежно и крайне волнующе он провел им, лаская, до переносицы. — И вместо этого специально нарушаешь всевозможные границы, чтобы мне было сложнее думать, да?.. — А это работает? Губы мужчины мягко, обманчиво ненавязчиво коснулись ее собственных, заставив Одри вздрогнуть. Еще не поцеловали, но мазнули по ним прямо на словах, смешав два дыхания, и она, столкнувшись с восхитительной серостью его глаз, не выдержала первая, зажмурившись и подавшись навстречу. Поцелуй вышел неуклюжим — почти нелепым, почти детским, потому что девушка чуть промахнулась, попав лишь по его верхней губе, и аккуратно сместилась ниже, чувствуя, как все легкие наполняются запахом Малека Синнера под громкий стук пульса в ушах. Он пах кофе и дождем, чем-то свежим, а еще сложным ароматом парфюма, который безумно ему подходил, заставляя голову кружиться. Одри почувствовала, как его пальцы разжались, отпуская запястья, и скользнули вверх по рукам — к локтям, к плечам, собирая податливую ткань блузы, к шее, зарылись в распущенные волосы, и мягко сжали, погладив самыми подушечками по затылку. И это прикосновение оказалось таким чувственным, таким интимным, что она выдохнула в его губы, ощущая, как тепло внутри становилось все нестерпимее, переходя в самый настоящий жар. Малек ответил — увереннее, глубже, сильнее, одновременно притягивая ближе, пока между ними не осталось совсем никакого пространства, и напирая настолько откровенно, что пришлось опереться о ладонь за своей спиной, чтобы не упасть прямо на стол. Бедра уперлись в край почти болезненно, а его тело нависло над ней, защищая, обволакивая, заставляя забыть, где они находились, кем являлись, что происходило за стенами этого кабинета. Потому что Малек целовал снова, и снова, и снова, заставляя Одри думать о том, что он будто бы... дорвался, будто бы получил давно желаемое, и это сводило с ума и ее, вынуждая поддаваться этому чувству, купаться в нем, поспевать за его напором и успевать жадно вдыхать воздух в те моменты, когда мужчина отстранялся на жалкие миллиметры, прежде чем прижаться снова, наклонив голову в другую сторону. Его губы двигались то жадно, то — словно он вспоминал, что торопиться было некуда, — снова медленно, изучающе, будто запоминая вкус, будто не желая пропустить что-то важное. И это его характерное во всем внимание к деталям заставляло ее пальцы все сильнее впиваться в лацкан его пальто, пусть даже Одри понимала, что он ни за что не позволил бы потерять равновесие и упасть. А затем сквозь шум в ушах, сквозь тяжелые, прерывистые дыхания, сквозь шелест одежды и тихий, почти печальный скрип стола пробился иной звук — настойчивый, ритмичный вибрирующий. Одри не сразу поняла, что это был телефон, так и оставшийся лежать рядом с ноутбуком, и Малек отстранился первым. Пусть всего на несколько сантиметров, пусть так и не ослабляя напор, не убирая ладоней от ее головы и оставляя между ними ужасно интимное расстояние, она все же смогла мыслить чуть более ясно и, нащупав смартфон, ответила на звонок, лишь мельком посмотрев на имя звонившего. — Да, Микаэль? Голос оказался слегка хриплым, а дыхание — сбитым, и мужчина напротив расплылся в такой улыбке своими смущающе вымазанными в ее помаде губами, что Одри не выдержала и легонько хлопнула его по плечу, заставляя бесшумно рассмеяться и все же чуть отстраниться, вмиг заставив ощутить телом легкий озноб. — Не отвлекаю? — раздался голос на той стороне, и девушка отрицательно покачала головой, промычав. — Ты давно говорила с Фелонией? Одри тут же напряглась, выпрямившись, и как-то машинально подняла взгляд на Малека, который вопросительно дернул бровями, указал на себя пальцем, следом — на ее телефон, будто спрашивая разрешения подслушать, и она, подумав всего секунду, кивнула. — Сегодня утром. А еще — вчера, — произнесла девушка и судорожно выдохнула, едва мужчина вновь оказался очень близко, прижавшись щекой к телефону у уха. В голову пришла мысль о том, что можно было всего лишь включить громкую связь, однако теперь, все еще сбито дыша после произошедшего, о таком варианте думать не хотелось. — Жаловалась на плохое самочувствие и сказала, что взяла больничный. Микаэль вздохнул так тяжело и громко, что Одри представила, как он вновь хмурил брови, касаясь пальцами переносицы. А еще как-то машинально коснулась пальцами пальто Малека, задумчиво поправляя собственноручно смятый лацкан. — Об этом я тоже в курсе, — произнес он. — Но есть кое-что еще, так что ты нужна мне в качестве переговорщика… Если не занята, конечно. — «Переговорщика»? — удивилась Одри и чуть поежилась от легкой щекотки, когда ладонь Малека скользнула по талии и устроилась на пояснице. — Как… — сбилась она под тихую усмешку мужчины, обнимавшего так, словно это было чем-то обычным между ними. — Как давно Фелония из детектива полиции переквалифицировалась в преступницу? — Это… не совсем телефонный разговор, — произнес Микаэль, немного помолчав, будто подбирая слова. — Сможешь подъехать к ее дому? Пока она не сбежала куда-нибудь на Кубу. Одри удивилась, услышав сарказм от самого старшего детектива Уэсли, и напряглась сильнее, потому что это было абсолютно не в его характере. Как и не в характере Фелонии — брать больничный, а следом — билеты на самолет до Кубы. — Я сдала машину в автосервис сегодня, но закажу сейчас такси и… — Малек вдруг отстранился, и она замолчала, подняв на него вопросительный взгляд. — Я отвезу, — произнес он одними губами, все еще ужасно перепачканными, и ее пальцы как-то сами собой потянулись к ним, чтобы убрать это безобразие. На принятие решения на этот раз ушло всего мгновение. — Я приеду с Малеком, ладно? Он на машине.