Эффект присутствия

Дом Фелонии находился в Твифолде — небольшой и крайне очаровательной деревушке близ Уинчестера, где аккуратные, почти одинаковые кирпичные дома с белыми оконными рамами тянулись вдоль тихих улочек, плавно переходя в желтые из-за осени поля и редкие перелески. Дорога до нее заняла чуть меньше тридцати минут, и за это время городская плотность успела полностью раствориться: стеклянные витрины и серые фасады сменились живыми изгородями, старомодными фонарями и пабами с потемневшими от времени вывесками, которые, несмотря на ранний вечер, уже начинали заполняться местными жителями. Сам дом стоял немного в стороне от основной дороги — симпатичный, двухэтажный, с узкой подъездной дорожкой и небольшим палисадником, на котором Одри тут же заприметила фигуру Микаэля, запрокинувшего голову вверх и смотрящего на высунувшуюся из окна второго этажа Фелонию, которая слишком угрожающе держала в руках большой цветочный горшок с калатеей, будто бы готовясь уронить его прямиком на беловолосую макушку старшего детектива. — Это не выглядит хорошо… — протянула Одри, и собственный голос показался едва ли слышимым за шуршанием шин по гравию и тихим стуком дождя по стеклу. Но Малек каким-то образом все равно умудрился разобрать и даже притормозил чуть раньше положенного, в максимальной близи от дома, когда еще ни один из участников этой сцены не успел сообразить и признать их за окнами малознакомого Вольво. — Беги. Бросив на мужчину за рулем короткий взгляд и едва не проиграв очередную битву с самой собой, с трудом не засмотревшись на него, Одри почти выскочила из машины и чуть не поскользнулась на мокром гравии. Холодный воздух тут же пробрался под ворот тренча, заставив поежиться, но она лишь сильнее запахнула его на груди и поспешила вперед, слыша, как двигатель за спиной негромко заурчал, оповестив о том, что Малек повел автомобиль чуть дальше — к разрешенному месту парковки. — Я правда кину в тебя цветком, Микаэль! — донеслось до нее сверху, и Одри прибавила шаг, не обращая внимания ни на лужи, ни на грязь под ногами. — И тогда у меня будет право арестовать тебя за нападение на сотрудника полиции при исполнении, — парировал Микаэль, заставив восхититься тому, насколько ровно звучал его голос, когда сам мужчина выглядел промокшим до нитки. Его волосы, собранные в некогда аккуратный хвост, теперь потемнели и выглядели уже не так хорошо, став тяжелыми и повиснув паклями, а черный тренч и вовсе казался промокшим насквозь, так что Одри не удивилась бы, узнай, что рубашка под ним тоже стала похожей на мокрую тряпку. Но Микаэль, держа руки в карманах и глядя вверх, на разгневанную и едва, кажется, не шипящую кошкой Фелонию, словно бы вообще не замечал промозглого ветра и бьющего в лицо дождя. — Пока ты не подписал мой раппорт на увольнение, я вообще-то тоже все еще сотрудник полиции! — хмыкнула девушка, и Одри снова чуть не поскользнулась от неожиданности — на этот раз на влажной траве, ступив за калитку. — «Раппорт на увольнение»?.. — невольно переспросила она, и их с Фелонией взгляды встретились. — Одри?! И, кажется, именно в этот момент — в ту самую долю секунды, когда удивление вытеснило злой страх, а внимание дернулось в сторону, к внезапно появившейся подруге, — пальцы Фелонии дрогнули. Одри вряд ли даже заметила бы это, если бы мгновением позже тяжелый керамический цветочный горшок не накренился и не выскользнул из рук девушки. — Осторожно! — вскрикнула она, рефлекторно вскинув ладони к лицу и зажмурившись, уже представляя, как тот с глухим треском разбивается о землю. Однако звука удара не последовало. Раздался лишь глухой, тяжелый хлопок, и девушка, открыв глаза, увидела, как Микаэль прижимал тот к своей груди, неведомым образом умудрившись поймать, а симпатичные листья калатеи обнимали его лицо. Грунт из горшка немного высыпался прямо на землю, запачкав еще и брюки с ботинками, но все это казалось мелочью в сравнении с тем, что он вообще умудрился спасти цветок в подобной ситуации. На несколько мгновений повисла странная, почти оглушающая тишина, а затем Одри медленно опустила руки, переводя взгляд с Микаэля на Фелонию, и только сейчас позволила себе выдохнуть, чувствуя, как быстрый стук сердца все еще отдавался где-то в горле. Но подруга смотрела не на нее, выглядела по-настоящему испуганной и цеплялась за оконную раму побелевшими не иначе как от страха за мужчину пальцами, наверняка успев подумать о том, что случилось бы, задень его осколок разбившегося горшка. — Идиот!.. — выдохнула она задрожавшими губами. Кажется, Фелония рассчитывала на то, что это должно было прозвучать грубо, громко и крайне обидно, но интонация подвела ее, оказавшись откровенно переживающей, а потому девушка, тяжело дыша, шмыгнула носом и закрыла окно, прячась за шторой и сбегая, кажется, от самой себя в том числе. Одри ощутила, как что-то внутри нее отозвалось на это действие, как сжалось в комок под ребрами в желании оказаться рядом с подругой прямо сейчас, но той совершенно точно нужно было хотя бы немного времени. — Вот примерно поэтому мне нужна твоя помощь, — произнес Микаэль, отвлекая от мыслей, и, опустив цветочный горшок на землю, принялся отряхивать тренч. — Рад тебя видеть. — И я, — смогла улыбнуться Одри. — Хотя повод, кажется, не самый лучший? Она в сочувствии поджала губы и посмотрела на цветок, по листьям которого теперь бил мелкий дождь, расплываясь многочисленными дорожками в своеобразном рисунке. Одри мало разбиралась в растениях, но эту калатею знала отлично — Фелония разглядела ее, медленно засыхающую в маленьком ведре из-под соуса, у мусорных баков рядом с торговым центром, а затем долгие месяцы возилась с ней, изучая форумы, меняя грунт, переставляя с места на место и добиваясь хоть каких-то признаков жизни. Цветок оказался капризным, требовательным и ужасно прихотливым, а потому подруга не без удовольствия сравнивала с ним саму себя, любовно поглаживая все новые листья и улыбаясь под нос от того, что сумела все же не столько приручить его, сколько воскресить заботой и вниманием. Микаэль подошел чуть ближе, откидывая со лба мокрые волосы, и Одри перевела на него взгляд. Он выглядел вроде бы как обычно, казался привычно серьезным и излишне сосредоточенным, но что-то — то ли в его глазах, то ли в чуть сгорбленных плечах — попросту кричало о том, что что-то было не так. — Даже не знаю, как сформулировать все таким образом, чтобы это не казалось бредом. — Начни с самого начала? — предложила Одри и, заметив, как Микаэль перевел взгляд за ее спину, узнала о приближении Малека еще до того, как запах его парфюма, почему-то оказавшийся особенно заметным в дождь, коснулся носа и тут же пустил мурашки от затылка вниз по позвоночнику, вернув на час назад и напомнив о произошедшем между ними. Щеки тут же защипало румянцем, а мелкие капли вдруг перестали неприятно бить по лицу и волосам, заставив заинтересованно обернуться и действительно увидеть перед собой Малека, держащего в руке широкий черный зонт, спасающий от непогоды. Она хотела поблагодарить, но голос куда-то пропал, и простое вроде бы «Спасибо» оказалось произнесенным одними губами. Мужчина в ответ одарил такой полуулыбкой, что на несколько мгновений Одри ощутила себя потерянной в пространстве и времени. — Мне не поступило указаний о том, ждать в машине или подойти, так что я принял решение хотя бы принести вам зонт, — произнес он, вырывая из этого странного состояния, и, здороваясь, пожал ладонь Микаэля. — У тебя неплохо получается выполнять обязанности личного водителя, — хмыкнул старший детектив. — Был достойный пример, — улыбнулся Малек чуть шире, явно припоминая то, как тот сопровождал его первые дни пребывания в Уинчестере на своей машине, а затем вдруг коснулся пояса тренча Одри на пояснице и мягко притянул за него поближе, заставив отступить назад и врезаться спиной в его теплое тело. Растерявшись, девушка даже не сразу сообразила, что именно произошло, а последующее возмущение, смешанное с откровенным смущением от его действий, совершаемых так просто и так обыденно, застряло где-то в горле, стоило поднять голову и вновь столкнуться со взглядом Малека. — Что-то не так? — Да, ты... Но затем мужчина приподнял зонт, сдвигая его чуть в сторону, чтобы закрыть от дождя еще и Микаэля, пользуясь как раз освободившимся благодаря их близости местом, и она, осознав истинную причину такого поступка, мигом закрыла рот. Зубы, показалось, щелкнули оглушительно громко в образовавшейся на мгновение тишине, и захотелось прямо сейчас провалиться сквозь землю от смущения. Впрочем, судя по выражению лица Малека, ему это даже доставляло какое-то особенное странное удовольствие. Микаэль тактично кашлянул в кулак, и Одри, вздрогнув, повернулась к нему всем телом, почувствовав себя невыносимо глупой и слишком витающей в облаках. Она попыталась придумать, на что следовало бы сослаться, чтобы попросить Малека оставить их одних, но старший детектив вдруг провел ладонью по лицу и заговорил в его присутствии. — Проблема… — начал Микаэль и тут же запнулся, на этот раз коснувшись уже своих мокрых волос, — в том, что Фелония уверена, будто в пятницу она… — он криво улыбнулся, а Одри почудилось, будто самые кончики его ушей неожиданно порозовели, — надругалась надо мной. — Что?.. Девушка моргнула, никак не ожидая услышать подобное, перевела взгляд с Микаэля на Малека и обратно, пытаясь понять, не ошиблась ли она, но оба мужчины выглядели до неприличия серьезными. Если не считать внезапного смущения старшего детектива, которое можно было бы списать на бурное воображение, не сходись оно так ладно с его словами. — Именно так она это формулирует, — произнес он и пожал плечами. — Разумеется, ничего такого не было и быть не могло. Я бы не позволил этому случиться, учитывая, насколько Фел была пьяна. Одри покивала, и правда уверенная в Микаэле от начала и до конца, а затем почувствовала, как ладонь Малека отпустила ее пояс и будто бы невзначай легла плашмя прямо на поясницу. И это показалось пусть и до безумия приятным, но настолько сейчас неуместным, что девушка завела руку за спину, надеясь поймать его пальцы и убрать, но в итоге лишь попалась в их ловушку и уже не смогла выбраться. Улыбка, обращенная Микаэлю, в итоге оказалась не столько поддерживающей, сколько неловкой. — Но она не верит, да? — поняла Одри и еще раз попыталась двинуть рукой, выпутывая хотя бы пальцы, но он держал крепко. — И, судя по всему, решила, что лучшее решение в этой ситуации — запереться дома и избегать тебя до скончания времен?.. Впрочем, не только тебя — всех нас. — Что не слишком удивляет, учитывая ее близкое окружение, — заметил Малек, даже не попытавшись скрыть иронии и откровенного намека на ее собственное поведение, и девушка едва удержалась от желания наступить ему на ногу. Но затем мужчина обратился к Микаэлю, и Одри моментально переключилась на это, даже бросив попытки спасти собственные пальцы. — Если ничего не было, откуда могла взяться ее убежденность в том, что она… надругалась над тобой? Мужчина тяжело вздохнул, прежде чем заговорил снова. — Не было… секса. — Целовались? — тут же сорвалось с ее губ крайне любопытное, и Одри уже в следующую секунду со смущением накрыла свободной рукой рот. — Прости. — Целовались, — подтвердил, однако, Микаэль, спрятав руки в карманах своего насквозь мокрого тренча, и в этом его привычном вроде бы жесте она увидела неожиданную попытку спрятаться — не от нее, не от Малека и даже не от этой невыносимой погоды. Наверное, от самого себя — совсем как Фелония. — Единственные насильственные действия в моем отношении — это попытки избить, пока я заносил ее в дом и не соглашался ехать в караоке. Но не то чтобы это тянет хотя бы на побои. Серьезный тон Микаэля, размышляющего об этом, как об очередном возможном преступлении, внезапно повеселил, и Одри ощутила, как по губам расползлась улыбка, стоило представить, как подруга, висящая на его плече вниз головой, отказывалась заканчивать веселье и требовала продолжения. Вдруг подумалось о том, что она никогда прежде не говорила с ним об этом напрямую, почему-то не считая Уэсли-старшего тем человеком, который бы пошел на контакт в настолько личных вопросах. Но, кажется, в очередной раз ошибалась, пытаясь вывести на разговор Фелонию, которая пряталась и бежала от этого куда сильнее. Пальцы Малека, держащие ее собственные, чуть ослабли и приятно провели по костяшкам и подушечкам, словно лаская и мягко подталкивая к вопросу, который так хотелось задать. И Одри решилась. — Она тебе нравится, да? — Да, — очень быстро и очень честно ответил Микаэль. И это прозвучало настолько просто, без какой-либо попытки смягчить или уйти от ответа, скрыть или обернуть в привычную ему осторожную формулировку, что на мгновение даже дождь, казалось, стал тише, а Одри задержала дыхание, боясь спугнуть это хрупкое состояние откровенности, в котором он позволил себе оказаться. — Я поговорю с ней, — в итоге произнесла она и почувствовала, как Малек окончательно отпустил ее пальцы и лишь скользнул ладонью по пояснице, прежде чем убрать руку. Микаэль не стал протестовать и позволил мужчине увести его в сторону припаркованного недалеко Вольво, а Одри, отказавшаяся от зонта одним кивком головы, вновь поежилась от холодных капель, коснувшихся волос и лица. Она проводила их взглядом, и только когда фигуры скрылись за корпусом автомобиля, опустила глаза на калатею, оставленную на краю дорожки. Ее листья, уже потемневшие от воды, тяжелели под мелкими каплями, и потому девушка, не раздумывая, наклонилась, аккуратно подхватила тяжелый горшок обеими руками и, прижав его к себе, направилась к дому. — Я одна, — произнесла Одри и, прислонившись ухом к двери, прислушалась. — И я точно знаю, что ты здесь. Ей ожидаемо никто не ответил, но шуршание за дверью показалось слишком громким и очевидным, чтобы списать это на какой-то случайный звук. Губ коснулась мягкая улыбка от мысли о том, какой по-своему трогательной и даже беззащитной сейчас казалась Фелония, вечно стремящаяся все взвалить на свои хрупкие плечи и разрешить каждую из проблем — правда, из числа исключительно чужих. — Я с твоим растением, — попробовала она снова и поправила его в своих руках, приподняв повыше и прижав к груди посильнее. — И оно очень тяжелое. Если уроню, заранее снимаю с себя всю ответственность. За дверью послышался короткий, едва уловимый звук засова, и она приоткрылась, позволяя увидеть лицо Фелонии. Девушка не выглядела больной — по крайней мере, в том самым смысле, каком пыталась притворяться, убегая от возможных встреч и прячась дома, но была очевидно заплаканной — с отекшими веками, непривычно припухшими щеками и паутинкой лопнувших капилляров в глазах. — Ты с Малеком? — неожиданно спросила подруга, и Одри чуть вздрогнула. Этот вопрос — вроде бы простой, но при этом такой многозначительный — повис в воздухе между ними, а она поняла, что не на каждую его возможную интерпретацию знала ответ. Но при этом Одри почувствовала, словно за это можно было бы зацепиться, открыто показав собственную уязвимость и оказавшись той, кому непросто и даже страшно из-за новых чувств. Совсем как самой Фелонии. — Да, — выдохнула она. — С Малеком. Девушка кивнула и в тот же миг шире открыла дверь, пропуская внутрь и перехватывая из ее рук тяжелый горшок с калатеей. В нос ударил привычный запах дома Фелонии, и Одри позволила себе вдохнуть поглубже, наслаждаясь этой приятной свежестью и моментально обволокшим тело теплом. — У меня не прибрано. И нечего есть. — Ты всегда так говоришь, — чуть усмехнулась девушка, снимая мокрый тренч и разуваясь, а подруга быстро унесла цветочный горшок куда-то в сторону кухни, любовно проведя пальцами по листьям, и вернулась с махровым полотенцем. — Спасибо. Фелония пожала плечами и двинулась в сторону гостиной, как всегда заполненной хаотично разбросанными по всем поверхностям книгами, одеждой и оставленными пустыми чашками из-под кофе. Многочисленные растения, расставленные по полкам и полу, будто бы наполняли все пространство зеленью и той самой энергией, которой самой девушке иногда не хватало. Она опустилась прямо на пол, прижавшись спиной к дивану, и Одри последовала за ней — с полотенцем на волосах и бессмысленной попыткой придержать на бедрах юбку. Но все это казалось неважным, когда напротив сидела не уверенная в себе и безупречно восхитительная детектив Дауман, а совсем хрупкая и почти сломленная Фелония, притянувшая к своей груди колени и обнявшая их. — Ты уже в курсе? Я надругалась над Микаэлем, — тихо выдохнула она признание. Одри неожиданно сильно захотелось улыбнуться, потому что это выглядело и звучало слишком очаровательно, так что пришлось закусить изнутри нижнюю губу, чтобы сдержаться от столь неуместного сейчас проявления эмоций. — У меня другая информация. — Микаэль просто жалеет меня, поэтому делает вид, что ничего не было. — Уверена, он бы сказал, — мягко поспорила Одри и, не справившись с желанием коснуться подруги, протянула руку и аккуратно обняла пальцами ее запястье. — Ты… нравишься Микаэлю, знаешь ведь? Повисшая тишина показалась оглушительной, но затем Фелония все же чуть подняла голову от своих колен и позволила их взглядам встретиться. Девушка аккуратно, крайне осторожно улыбнулась, различая в темных глазах подруги не только ответ на свой вопрос, но и — наконец — ее чувства тоже. — Когда эта херня происходит, ты проигрываешь, — выдохнула она, и Одри, непонимающе нахмурившись, наклонила голову к плечу. — Что ты имеешь в виду? — Когда признаешь, что кто-то может тебе нравиться, — произнесла Фелония и, помолчав несколько долгих секунд, в которые Одри не позволила себе заговорить, все же продолжила на выдохе: — Я осознаю, что у меня имеются некоторые отклонения. И я даже знаю, в чем именно проблема, просто ничего не могу с собой поделать. На этот раз не получилось удержаться ни от улыбки, ни от желания мягко коснуться прядей ее волос, заправляя их за уши и открывая пусть покрывшееся красными пятнами от слез, но очень красивое лицо подруги. Впервые за все годы их дружбы, возникшей будто бы из ниоткуда в самую первую встречу, Фелония заговорила о подобном, и это моментально откликнулось в ней горячей благодарностью и почти необходимостью сжать ее в самых крепких объятиях. — Могу уверить тебя в том, что никаких «отклонений» у тебя нет, — тихо произнесла Одри. — А проблемы, триггеры, даже детские травмы есть у всех. И ты, разумеется, вовсе не обязана сама иметь с этим дело, ведь знание о том, что с тобой происходит, не равняется умению справляться с этим. И работа с подобным… — продолжила она, аккуратно проводя пальцами вдоль ее виска, словно успокаивая не только Фелонию, но и саму себя. — Скажу сейчас, как психолог, но работа вообще никогда не строится по принципу «Я понял — значит, я исправил», потому что понимание — это только первый, самый поверхностный слой, за которым всегда лежит то, что ты проживаешь телом, реакциями и даже тем, как ты смотришь на себя в моменте. Подруга едва заметно дернулась, и Одри почти физически ощутила, как слова нашли внутри нее нужные точки, задевая что-то глубоко спрятанное. — Считаешь, мне нужно к психологу? — хмыкнула она, но тут же продолжила, не дав и подумать над более или менее правильным ответом: — Только я не хочу к кому-то… чужому. А обсуждать с тобой все тупое дерьмо в моей голове не хочется, потому что ты — моя, понимаешь? Моя подруга, мой человек и все подобные сопливые словечки… Фелония, кажется, смутилась собственного же честного порыва, перехватывая ее запястья и мягко отнимая от своих волос, а Одри, чувствуя, в каком приятном ритме заходится сердце, улыбнулась шире. — Я не перестану быть твоей подругой от того, что ты доверишь мне свои переживания и откроешься так же, как я открылась тебе, — произнесла девушка и устроилась перед ней удобнее, подогнув под себя ноги и позволяя удерживать себя за запястья. — А еще далеко не каждому нужен психолог для того, чтобы суметь, например, выстроить новые реакции поверх старых или помочь вовремя увидеть, что перед тобой не та же самая ситуация, в которой ты однажды оказалась беззащитной. Иногда нужен просто кто-то «третий». Кто-то, кто посмотрит со стороны и аккуратно подскажет новое направление. — Ты? — Может быть, я, — кивнула Одри и чуть наклонила голову, стараясь заглянуть в глаза Фелонии, вновь начавшие наполняться влагой. — Ты ведь не просто так решила, что «надругалась» над Микаэлем?.. Заполнила пробел самым худшим из возможных вариантов, потому что внутри тебя живет убеждение, что если кто-то оказывается рядом с тобой в таком контексте, то это либо ошибка, либо повод для… насмешки? — с нежеланием все же проговорила она вслух, а подруга отвела взгляд, не оставляя никаких сомнений. — Школа? Губы Фелонии дернулись в кривой усмешке, лишенной всякого веселья, и пальцы чуть сильнее сжались вокруг ее запястий. — Это было глупо, — пробормотала она. — Мне было четырнадцать, и я почему-то решила, что могу кому-то нравиться. Даже не просто кому-то, а конкретному человеку, и я сказала об этом, а она… — Фелония пожала плечами, но этот жест показался слишком резким. — Она решила, что это капец как смешно. На следующий день об этом знала вся школа. Но это даже не было травлей — никто не бил меня в коридорах и не запирал в шкафчиках. По ощущениям было хуже, потому что все ржали, тыкали пальцами и спрашивали: «Серьезно? Ты реально на что-то рассчитывала?» Одри медленно кивнула, слишком хорошо видя в усмешке подруги откровенную застарелую боль, и едва удержалась от крайне неуместного и эгоистичного желания тоже задать вопрос: «Почему не говорила мне раньше?», «Почему не доверяла?», «Почему считала недостаточно достойной для того, чтобы лучше знать и понимать тебя?». Но это получилось удержать внутри, и девушка глубоко вдохнула и выдохнула, уверяя себя в том, что это было невыносимой глупостью, и лишь аккуратно подтолкнула: — Но было что-то еще? — Академия, — выдохнула Фелония чуть тише и отпустила ее руки. — Там все стало… изящнее. Без прямых насмешек, но с очень «милыми» ставками на то, кто из курса сможет меня «завалить». Эти ублюдки даже не пытались скрывать это, потому что были уверены, что я либо не узнаю, либо… либо мне и так должно быть лестно. Клянусь, если бы не Кас, я бы чокнулась еще во время обучения или убила кого-нибудь и оказалась бы по другую сторону решетки. Одри почувствовала, как внутри нее поднималась тихая, холодная злость, но не позволила ей выйти наружу, оставляя в голосе только тепло. — И ты решила, что, если кто-то проявляет к тебе романтический интерес, значит, он либо шутит, либо за этим стоит что-то унизительное, либо ты что-то неправильно поняла? — Бинго. И, знаешь, это вроде как офигенно работает, потому что защищает от того, чтобы снова оказаться в дерьме. — Да, — согласилась девушка, — только проблема в том, что она не только защищает тебя от боли, но и блокирует все остальное. Повисла короткая пауза, в которой Фелония медленно провела пальцами по своей ладони, словно пытаясь нащупать что-то невидимое, а затем аккуратно выдохнула, не поднимая глаз: — Я вроде бы отдаю себе отчет в том, что Микаэль — до тошноты отличный парень, а Кас еще и оторвет ему голову в случае чего, — усмехнулась она, — пока вы с Давидом будете его держать, но… Это тихое «но» повисло между ними, заставив Одри задуматься, и она чуть нахмурилась, не ожидая, что Фелонию не придется убеждать в том, что Микаэль сильно отличался от любого из ее прошлых опытов. Кажется, здесь скрывалось что-то иное, не настолько очевидное и глубокое. То ли возможная боязнь близости, о которой она не подозревала сама, то ли… А ведь действительно. Фелония совершенно точно знала, как ей нужно было справляться с «Нет» и как следовало закрываться от попыток унизить и поддеть. Потому что под это у нее был готовый сценарий — отработанный, проверенный годами, болезненный, но знакомый. А вот если кто-то сказал бы: «Да», если он не посмеялся бы, не обесценил, не превратил это в игру… Если Микаэль просто заявил бы вдруг, что она ему нравится, или — хуже — что он влюблен… Одри не смогла сдержать ни новой улыбки, ни собственных чувств, и подалась вперед, обнимая подругу за шею и жмурясь от ощущения влаги в собственных глазах. — Я люблю тебя, Фел, — выдохнула она, и девушка ощутимо вздрогнула в ее руках. — За то, какая ты есть, за то, как ты упрямо держишься, даже когда тебе больно, за то, как заземляешь меня, за то, как ты умеешь быть сильной… И моя любовь не становится меньше от того, что ты позволяешь мне видеть твою уязвимую сторону. — Ты чего?.. — протянула Фелония, а затем шмыгнула носом прямо над ухом. — Ты в первый раз назвала меня «Фел». — Почему-то захотелось. — Мне понравилось, — усмехнулась девушка, и Одри аккуратно, очень медленно отодвинулась от нее, позволяя их влажным взглядам встретиться. — Ты чего ревешь?.. — Но ты тоже рыдаешь в три ручья, — заметила она и, едва Фелония почти напала на нее с объятиями, покачнулась, касаясь ее спины в ответ, мягко поглаживая. — Я... тоже люблю тебя, — глухо отозвалась девушка, почти уткнувшись носом в шею, и это прозвучало так честно и так беззащитно, что у самой Одри на мгновение перехватило дыхание. Они не пытались остановить слезы, позволяя им стекать по щекам, впитываться в ткань одежды и растворяться где-то между тихими смешками и короткими фразами. И было в этом что-то правильное и, оказывается, необходимое. Будто имевшееся напряжение и даже самые маленькие недосказанности, успевшие накопиться за несколько лет, нашли, наконец, выход, сделав их ближе и даже чуть понятнее друг для друга. Какое-то время они еще сидели рядом, разговаривая совсем тихо и впервые позволив себе откровенно сплетничать о Микаэле, который, судя по выглядывающим из-за широкого ворота футболки Фелонии характерным пятнам, обладал темпераментом куда более страстным, чем казалось на первый взгляд. В этом не было совсем ничего важного, зато много — теплого, и Одри даже не слишком хотелось прощаться, когда подруга провожала ее, оставив дверь дома слегка приоткрытой. На улице оказалось неожиданно спокойно — дождь, наконец, закончился, и теперь влажный воздух радовал вместе с редкими каплями, срывающимися с крыш и веток, а характерный блеск загоревшихся к сумеркам фонарей в оставленных лужах казался до невозможности красивым. Микаэль и Малек обнаружились стоящими рядом с серебристой машиной, о чем-то негромко разговаривая, и детектив в тот же миг, коротко попрощавшись, двинулся в ее сторону. Одри вдруг показалось чрезвычайно лишним что-то говорить — она лишь кивнула в сторону приоткрытой двери дома, получила в ответ полную благодарности улыбку и легким шагом, перепрыгивая лужи, направилась дальше, к мистеру Малеку Синнеру, чувствуя, как вместе с сокращающимся между ними расстоянием все большие обороты набирает стук ее сердца, вновь окуная в это исключительно особенное состояние. Он протянул руку, и Одри уже привычно приняла ее, перешагивая последнее разделяющее их растекшееся по асфальту грязное пятно. — Кажется, все прошло хорошо? — спросил Малек, мягко коснувшись ладонью скулы, и страстно захотелось закрыть глаза, плотнее прижимаясь к ней — такой приятно холодной, большой и сухой. Подушечка его большого пальца мазнула по щеке, и Одри едва успела упереться в твердую под распахнутым пальто грудь, осознавая, что мужчина всего за мгновение оказался чрезвычайно близко. — Плакала? — Оказалось полезно, — чуть усмехнулась она, ощущая его дыхание и опустившуюся восхитительной тяжестью на талию руку. Губы едва не коснулись друг друга, прежде чем девушка все же смогла сдержаться и чуть отпрянула. — Ты увлекаешься. Силы голоса хватило только на шепот, и Малек откровенно усмехнулся этому, щурясь своими невозможными глазами, влекущими так сильно, что хотелось приподняться на носочки и снова первой впиться в его губы, надеясь застать врасплох хотя бы на мгновение. Одри все это казалось непривычным, странным и даже неправильным — почему-то ей оказалось не нужно время, чтобы привыкнуть к близости этого мужчины, чтобы свыкнуться с ощущением его рук на теле и даже влюбиться в поцелуи. Он словно бы просто… подходил, и не было никакой необходимости в том, чтобы искать в физическом контакте что-то приятное, ведь он был неожиданно желанен сам по себе. — Это плохо? — Это… — начала было Одри, но поняла, что не знала ответа. — Это просто констатация факта. Мы даже не обсудили первый поцелуй, а ты уже… — Мы будем обсуждать каждый поцелуй? — усмехнулся он, мягко перенимая инициативу в разговоре, слишком легко считав, что из-за смущения она не смогла подобрать нужных слов, чтобы договорить. — Должен признать, у тебя занимательные фетиши. Почувствовав подступающий новой волной стыд, Одри попыталась сдержаться, даже стиснув зубы, но, ощутив, как по лицу расплывается тепло, осознала, что ничего не вышло. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду… Оказывается, ты еще более невыносим, чем я думала, когда рассматривала тебя только с профессиональной точки зрения. Малек наклонился ниже, окончательно стирая расстояние между ними, и Одри уже не смогла отстраниться — лишь сжала пальцы на его одежде, отвечая на легкие, почти невесомые короткие поцелуи, столь приятно цепляющие ее губы, что даже при условии промозглого ветра и влажной одежды телу становилось все теплее и теплее. Крупная ладонь так правильно ощущалась на скуле, что голова шла кругом, а от нежности скользящего по щеке большого пальца хотелось прильнуть к мужчине всем телом и несдержанно простонать. И именно эта мысль спасла, резко вернув трезвость рассудку и позволив Одри чуть отстраниться. — Мы на улице. — Да, — хрипло выдохнул Малек. — Так что я держу себя в руках, а не «увлекаюсь». Его слова и тон голоса снова невыносимо смутили, ударили своей двусмысленностью прямо под дых, сбив дыхание, и томной тяжестью сползли в самый низ живота. А Одри вдруг осознала: — Ты делаешь это специально. — Не могу удержаться, — даже не стал отнекиваться мужчина, притворяясь непонимающим, и медленно выпрямился, увеличивая между ними расстояние, но не убирая своих рук. — Ты реагируешь намного очаровательнее, чем я мог предположить. — И давно ты предполагаешь? Малек чуть прищурился, а его ладонь скользнула со щеки на подбородок, мягко цепляя тот пальцами и приподнимая, вынуждая сильнее запрокинуть голову. Одри едва ли могла объяснить это, но по какой-то причине это нравилось вплоть до чуть более томного волнения и мурашек на пояснице. — Хорошая попытка, но я предпочту подождать, когда ты сама поймешь, с какого момента я флиртую с тобой. Эта территория, совсем как последующее аккуратное прикосновение подушечки большого пальца к ее губам, вдруг показалась опасной для собственного сердца, и девушка поспешила перевести разговор в первое попавшееся безопасное русло: — Как Микаэль? — но, судя по усмешке Малека, он разобрал это слишком легко, пусть и пошел на поводу. — Прямо сейчас? Предполагаю, ему везет больше моего. — Во мне просыпается тяга к физическому насилию, когда ты ведешь себя так. — Не уверен, что у меня получится хотя бы сымитировать страх перед такими угрозами, — улыбнулся он и, мягко отпустив ее подбородок, спрятал руки в карманы пальто. Одри попросту запретила себе думать о том, насколько холодно стало в тот же миг. — Но, думаю, он в полном порядке. Настолько, насколько вообще может быть в порядке человек, о чью голову едва не разбился цветочный горшок. Впрочем, Микаэль определенно привык к подобным вещам. Девушка хмыкнула, тоже убрав руки в карманы, и подумала о том, что Малек был прав и в этом. А еще — о том, что начинала жалеть, что хотела выбраться из его рук несколько мгновений назад, спасаясь, ведь теперь желала попасть обратно. Только было стыдно, ведь она, к тому же, и правда хотела сначала обсудить произошедшее, пусть даже не знала, к чему бы они по итогу пришли. Дыхание замерло в груди, стоило сделать совсем маленький шаг, первой стирая расстояние между ними, и прижаться щекой к твердой груди. Там, прямо под одеждой, чужое сердце билось так же быстро и сильно, как ее собственное, а на талию вновь опустилась тяжелая ладонь, позволяя заново вдохнуть и выдохнуть. — Ты пытаешься понравиться моим друзьям, да? — продолжила Одри говорить о том, что казалось отвлеченным и безопасным. — Уверена, они тебя раскусили. — Считаешь это проблемой? — усмехнулся он. Его теплое дыхание коснулось макушки, и девушка не смогла противостоять желанию закрыть глаза, почувствовав, как в кармане коротко свибрировал телефон. Отчаянно не хотелось думать, что там было что-то важное. Не когда было так тепло и хорошо. — Ты довольно очевиден: ходишь курить с Кассиэлем, привозишь кофе для Давида и Рафаила, ведешь себя дружелюбно с Микаэлем… — Можешь считать, что я действую в рамках стратегии формирования доверительного поля, — произнес Малек, и его дыхание приятно пощекотало волосы. Одри коротко хмыкнула, не сдержав улыбки, и в этот же момент почувствовала, как в кармане снова дрогнул телефон, настойчиво возвращая в реальность, которую так хотелось отложить хотя бы на несколько минут. Девушка все же вытащила его, ожидая увидеть имя Давида и его полное любопытства сообщение, но вместо этого на экране оказались уведомления от незнакомого номера, и ей показалось, что воздух вокруг стал плотнее. «Прыгаешь из одной постели в другую, Одри?» «А хоть что-то вообще знаешь про своего доктора?» — Одри?.. Сердце неприятно дернулось, а пальцы словно онемели, не давая ни открыть эти сообщения в чате, ни просто убрать телефон, и в этой короткой, почти бесшумной паузе мир вокруг ощутился настолько тяжелым и неожиданно сосредоточенным на ней одной, что невозможно было сделать вид, будто ничего не произошло.