Пепел и порох

Айзек увидел Тайлера раньше, чем Тайлер увидел его. Красивый юноша, уже не мальчишка, восемнадцать лет, стоял у лавки скобяных товаров и рассматривал ножи за витриной. Чуть ссутулившись, руки в карманах, подбородок отцовский, упрямый, а всё остальное от Франсуазы. Каштановые кудри, доброе лицо, серо-зелёные глаза, в которых он видел сестру, пыльный коричневый костюм. Айзек остановился через улицу. Шесть лет. Когда он видел Тайлера в последний раз, тому было двенадцать, и он сидел на стуле у двери в комнату, где умирала мать, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Нужно было уйти. Тайлер Галпин, сын шерифа, а Айзек приехал грабить банк, и всякая связь между ними это верёвка, на которой его могут повесить. Разумное решение, единственное верное. Кровь оказалась сильнее разума. Айзек перешёл улицу. — Тайлер. Парень обернулся. Секунду смотрел непонимающе, потом лицо изменилось: узнавание, удивление и надежда. Та самая надежда, какая была у Франсуазы, когда он приезжал, что кто-то заберёт тебя из места, в котором задыхаешься. — Дядя Айзек? — Тайлер шагнул к нему, потом остановился, не зная, обнять или пожать руку. — Ты что тут делаешь? — Дела. — Айзек чуть улыбнулся. — Ты вырос. — Ну, шесть лет прошло. Без упрёка, но Айзек услышал его всё равно. — Пойдём выпьем кофе. Если не занят. — Я для тебя никогда не занят, — ответил Тайлер с горечью, слишком взрослой для его лет.

* * *

Они сели в кофейне на боковой улице. Айзек выбрал столик у стены, спиной к углу, лицом к двери. Тайлер говорил быстро, сбивчиво, как человек, который давно ни с кем не разговаривал по-настоящему. Об отце: молчит, командует, чистит оружие каждый вечер, а разговаривает только приказами. О переезде: ещё один город, ещё одна комната. О том, что хочет учиться, но на это денег нет, и отец считает образование блажью, хочет отправить его в армию. О том, что мать снится иногда, молодая, смеётся, и от этого просыпаться ещё больнее. Айзек не перебивал и пил кофе. Утешать он не умел, но умел слушать, и Тайлеру именно это было нужно. — Отец тебя ненавидит, — сказал Тайлер вдруг. — Ты знаешь? — Знаю и это взаимно. — Почему? — Потому что я считаю, что он виноват в смерти Франни. А он знает, что я прав. Тайлер замолчал, а потом добавил: — Ты мог бы приезжать. — Мог бы, но не приезжал. Причины у меня были, но плохие. Тайлер кивнул, не прощая, просто принимая все как есть. — Ты надолго? — На некоторое время. Но твоему отцу лучше пока не знать, что мы встречались. — Почему? — Потому что Донован и я не сойдёмся в том, что для тебя лучше. А мне не хотелось бы ссориться с человеком, у которого значок и винтовка. Тайлер усмехнулся. — Он не такой страшный. — Он страшнее. Он хороший человек, они непредсказуемы. Они вышли. Тайлер пошёл вниз по улице. Айзек смотрел ему вслед и думал: Франсуаза просила позаботиться о нём. Он не справился, но, может, ещё не поздно.

* * *

Вечером он пришёл к Мелоди. Она открыла дверь и молча пропустила его. На столе лежала газета, раскрытая на финансовой полосе, рядом тетрадь с каллиграфическим почерком. Айзек увидел не сразу, не с порога, а когда она повернулась к свету, чтобы налить бренди. Её губы. Чуть припухшие, покрасневшие, ярче обычного. Не от бренди, она ещё не пила и не от помады. Он знал, как выглядят её губы после поцелуев, потому что три дня назад оставил их в точно таком же состоянии. У неё кто-то был сегодня, до него. Недавно. Внутри дёрнулось что-то горячее, тёмное. Это не было ревностью в привычном смысле, потому что ревность предполагает право, а у него не было права. Это было хуже. Бешенство, густое и жгучее, как виски на открытую рану. Айзек сел за стол. Взял тетрадь. Пролистал. Руки не дрожали, и голос был ровный: — У тебя хорошая голова. Некоторые выводы лучше тех, что я мог бы дать. — Я знаю, — ответила она. — Просто не было повода ей пользоваться. Они просидели час. Он объяснял контракты, доходность, разницу между реальными данными и мошенничеством. Она слушала, записывала, задавала вопросы, от некоторых из которых Айзек на секунду забывал, где он. Всё это время он смотрел на её губы. На припухшую нижнюю, на маленькую трещинку посередине. Кто? Клиент? Или кто-то другой, кого она не станет называть клиентом? Мысль разъедала его, как вода, которая точит камень, и он молчал, потому что спросить значит показать, что ему не всё равно, а показать значило бы дать ей власть над собой. Власть он не отдавал никому. Потом она отложила тетрадь. — Ты сегодня тихий, — заметила она. — Я думаю. — О чём? Он поднял глаза и посмотрел на неё прямо, в упор, и позволил ей увидеть то, что прятал, только на секунду, как вспышку. Она увидела. Улыбка погасла. — Айзек… — У тебя губы припухшие, — сказал он ровно, будто говорил о погоде. Мелоди не отвела взгляда, не смутилась, не стала оправдываться. Просто смотрела на него, и в глазах было что-то вроде печального вызова: ну и что ты будешь делать? — Это моя работа, — сказала она. — Я знаю, что это твоя работа. — И? — И ничего. Но «ничего» прозвучало как угроза, и оба это услышали. Айзек встал, обошёл стол, остановился рядом, глядя сверху вниз. Она не поднялась, не отодвинулась, сидела и смотрела снизу вверх спокойно. Он наклонился, взял её за подбородок и поцеловал. Нарочито медленно. Провёл языком по нижней губе, по той самой припухлости, которую оставил чужой рот, и целовал так, будто перезаписывал, стирал, ставил поверх чужого своё. Мелоди замерла, потом ответила, рука легла ему на затылок, пальцы зарылись в его кудри, и Айзек почувствовал, как она подалась к нему, совсем чуть-чуть, и от этого у него потемнело перед глазами. Она сидела за столом, трогала языком губу и думала о том, что этот мужчина целуется, как метит территорию, и о том, что ей это нравится гораздо больше, чем следовало бы. Следующие два дня Айзек потратил на банк. Утром открывал дверь «Фёрст Нэшнл» как клиент, проверял баланс фиктивного счёта, разговаривал с клерком, бросал взгляд на дверь хранилища. Днём обходил здание снаружи, измерял шагами расстояние от чёрного хода до конюшни. Вечером рисовал схемы тонким карандашом, а потом сжигал бумагу. Замок на хранилище «Йель», комбинационный, четырёхдисковый. Сложнее «Мосслера», но не невозможный. На второй день, возвращаясь в отель, он остановился у стены аптеки и стоял полминуты, делая вид, что изучает витрину, пока сердце не решило, что хочет биться дальше. Решило. На этот раз.

* * *

Джозеф нервничал. Заходил каждый вечер, торопил. В последний раз пришёл не один, привёл Оливера, и ирландец стоял в коридоре, переминаясь, будто хотел в уборную, а на деле хотел показать: мы недовольны. — Когда? — Когда будет готово. — Ребята устают ждать, Найт. Кирпич пьёт. Рауль хочет уехать. Оливер молчит, но это его молчание мне не нравится. — Он всегда молчит. — Не так. — Джозеф сделал шаг в комнату, и в его глазах было то, чего Айзек раньше не видел или видел, но не придавал значения. Не дурацкая бравада, а что-то более трезвое и оттого более опасное. — Мы приехали грабить банк, а не сидеть по номерам. Третья неделя уходит на разведку. Сколько можно смотреть на стены? — Столько, сколько нужно, чтобы нас не повесили. — Или столько, сколько нужно, чтобы ты мог каждый вечер ходить в бордель. Айзек посмотрел на него. Джозеф не отвёл глаз. Между ними что-то сдвинулось, тектонически, как плиты, которые давят друг на друга и копят энергию для землетрясения. — Это не твоё дело, — отрезал Айзек. — Мелоди моё дело, когда из-за неё ты теряешь хватку. — Я не теряю хватку. — Тогда назови дату. —Через десять дней, в среду большая инкассация. Джозеф кивнул и улыбнулся, но улыбка была тонкая, как лезвие. — Среда. Запомню. Он ушел и Оливер за ним, бросив на Айзека взгляд, который можно было прочесть как извинение или как предупреждение, в зависимости от степени паранойи. Айзек был параноиком профессионально. Трещина между ним и Джозефом росла, и он видел её так же, как видел изъяны в защите банка. * * * В субботу в Эшфорде был праздник. Оркестр на площади, флаги, женщины в лучших платьях. Шериф Галпин стоял на крыльце суда рядом с мэром и выглядел так, словно мундир жал ему яйца. Тайлер стоял в стороне, у стены аптеки. Айзек кивнул издалека и решил не подходить: слишком много глаз, Донован в десяти шагах. Но потом увидел, куда смотрит Тайлер. Девушка стояла на другой стороне площади, чуть в стороне от родителей, как человек, который присутствует из обязанности. Тёмные волосы до плеч, бледная кожа, чёрное платье, странный выбор для праздника, но на ней оно выглядело так, будто весь мир оделся неправильно, а она одна поняла, как надо. Кукольное лицо с выражением спокойного презрения ко всему вокруг. Венсдей Аддамс. Айзек узнал фамильное сходство: тёмные глаза, высокие скулы, тот же оценивающий взгляд хозяев. Тайлер любовался ею, как люди любуются закатом. Айзек подошёл. — Даже не думай. Тайлер вздрогнул. — О чём? — О ней. Она одна из Аддамсов. Расскажу потом, не здесь. Но поверь: держись подальше. Тайлер посмотрел на него, потом снова на Венсдей. Она повернула голову, их взгляды пересеклись на секунду. Она не улыбнулась, скользнула по нему, как по пустому месту, и отвернулась. Тайлер покраснел. Айзек знал это выражение. Видел в зеркале. — Ты слышал? — Слышал, — ответил Тайлер, не отводя глаз от чёрного платья. Не послушает, конечно.

* * *

Он пришёл к Мелоди домой на следующий вечер. Айзек стоял посреди небольшой комнаты, она у двери, и между ними были четыре шага тёплого пыльного воздуха, который, казалось, потрескивал. — Два дня не приходил. Ты злишься, — сказала Мелоди. Не вопрос. — Я не злюсь. — У тебя желваки ходят. На меня? — На себя. — За что? За то, что думаю о тебе, когда должен думать о замках. За то, что в голове не схема банка, а твои припухшие губы, и чужие руки, и кто он, и как он тебя целовал, и лучше ли, чем я. За то, что мне не всё равно, хотя я запрещал себе, чтобы было не всё равно. — Долго объяснять, — сказал он вслух. Мелоди сделала шаг к нему, потом ещё один. Остановилась так близко, что он чувствовал тепло её тела и запах, марсельское мыло, а под ним что-то, что было просто ею, и от чего сводило живот. — Тогда не объясняй, — сказала она. Он посмотрел на неё сверху вниз. Платье сегодня тёмно-синее, проще обычного, без борделевой брони, и оттого она казалась моложе, уязвимее. Серебряная цепочка на запястье. Чернильное пятно на среднем пальце. Губы сегодня нормальные, не припухшие, и стало чуть легче дышать, хотя он себя за это презирал. Он поднял руку и положил ладонь ей на шею. Не сжал, просто положил, чувствуя под пальцами пульс. Быстрый. Её пульс. Он считал удары, и это было самое интимное, что он делал в жизни, интимнее любого секса: стоять вот так, держать её за шею и чувствовать, как бьётся жилка под кожей. Мелоди чуть запрокинула голову, подставила шею. Так доверчиво, что у Айзека пересохло во рту. — Ты мне нужна, — сказал он тихо, как признаются в чём-то постыдном. — Я знаю. — Это меня бесит. — Я тоже знаю. Он наклонился и поцеловал её медленно, долго, придерживая за шею. Она ответила, обхватив его запястье, удерживая руку, будто боялась, что он уберёт.

До стены они не дошли. До кровати тоже. Он развернул её спиной к себе, прямо посреди комнаты, и обнял сзади: одна рука поперёк живота, другая на горле, легко, не сжимая, чувствуя, как она глотает. Жест был таким собственническим, таким безусловным, что у обоих сбилось дыхание. Губы прижались к её шее, к месту за ухом, и она откинулась на него, спина прогнулась, прижатая к его груди. Он почувствовал, как бьётся её сердце сквозь ткань. Или его. Он уже не мог отличить. — Ты слишком много думаешь, — прошептала она с хрипотцой, которая появлялась только в такие моменты. — Всегда, — ответил он ей в шею. Рука скользнула ниже, под юбку, по внутренней стороне бедра, и она вздрогнула и подалась навстречу. Он провёл пальцами выше, медленно, наслаждаясь тем, как её дыхание становится рваным, как она прикусывает губу, как вцепляется в его предплечье. Когда пальцы нашли то, что искали, она застонала, запрокинув голову ему на плечо. Стон был настоящий, не для клиента, хриплый и резкий, и Айзек подумал: Так ты стонешь, когда не притворяешься. И это моё. Он развернул её лицом к себе и поднял. Она обхватила его ногами. Он посадил её на край стола, смахнув тетрадь и газеты, они посыпались на пол, и ему было плевать, и ей тоже. Вошёл в неё, она выдохнула ему в рот, ногти впились в плечи. Двигался жёстко, быстро, стол скрипел, под ними шуршали страницы газет, а фортепиано внизу играло что-то медленное и совершенно неуместное. Айзек опустил голову, прижался губами к ключице, потом ниже, к верхнему краю груди, туда, где кожа тонкая, почти прозрачная. Втянул сосок сквозь ткань платья, мокрую теперь, прилипшую, и Мелоди выгнулась дугой, запрокинув голову так сильно, что волосы заскользили по столу, цепляясь за углы тетради. — Сильнее, — выдохнула она. Он послушался. Мелоди закусила его нижнюю губу, не до крови, но достаточно, чтобы он почувствовал резкую сладкую вспышку боли. В ответ он толкнулся особенно глубоко и замер там, на секунду, прижатый к ней всем телом, давая ощутить его полностью, до предела. Она задрожала, мышцы внутри сжались так, что он почти зарычал ей в шею. — Вот так… Не останавливайся, — прошептала она, и голос сорвался. Он и не собирался. Движения стали быстрее, резче. Стол уже не просто скрипел, а стучал о стену короткими сухими ударами. Её дыхание превратилось в рваные всхлипы, которые она пыталась глушить, прижимаясь губами к его плечу, но звуки всё равно вырывались. Айзек чувствовал, как она приближается к разрядке. Как тело начинает мелко, почти судорожно подрагивать, как пальцы на его спине цепляются сильнее, как она вдруг затихает на долю секунды, тот самый момент перед падением. Он наклонился к уху, губы почти касались мочки: — Моя. Мелоди выгнулась всем телом, вцепилась в него так, что потом останутся синяки. Внутренние стенки сжимались ритмично, волнами, и Айзек зашипел сквозь зубы, потому что было почти больно: слишком тесно, слишком горячо, слишком хорошо. Он дал ей пройти через это до конца, не двигаясь, только мелко дрожа внутри неё, пока она не обмякла, не откинулась назад, тяжело дыша, с мокрыми от пота висками и полуоткрытым ртом. Глаза полуприкрыты, зрачки расширены, и во взгляде что-то почти растерянное, будто она сама не ожидала. Только тогда он позволил себе возобновить движение, уже не быстро, а медленно, глубоко, растягивая собственное удовольствие. Наклонился, поцеловал в приоткрытые губы, уже не жёстко, а ласково. Когда он сорвался, сердце споткнулось. Не коротким толчком, как обычно, а длинно, с паузой, как часы, которые решают, идти ли дальше. Айзек замер. Мелоди почувствовала, что что-то не так. — Айзек? — Всё нормально. — Нет, не нормально, она положила ладонь ему на грудь. — У тебя лицо серое. — Бывает иногда. Долго объяснять. — Ты на всё этим отвечаешь. Он снял её руку с груди и поцеловал ладонь. Медленно, не отводя взгляда. Просьба не спрашивать. Мелоди поняла, и не стала, но запомнила. Она запоминала всё. Айзек подумал: я пропал. По-настоящему пропал. Он словно прыгал в темную воду и не знал дна.

* * *

Они лежали на узкой кровати, которая не была рассчитана на двоих, и оттого лежали тесно, переплетаясь. Айзек на спине, Мелоди на боку, головой на его плече, пальцами водила по груди, обходя область сердца. Молчали не тяжело, а мягко, как люди, которым не нужно заполнять тишину. — Сколько? — спросил Айзек. — Что сколько? — Сколько тебе нужно денег, чтобы не принимать клиентов. Мелоди подняла голову, посмотрела на него долго. Потом легла обратно. — Дело не в деньгах, Айзек. — Всегда дело в деньгах. — Нет. — Она провела пальцем по его ребру. — Если я перестану работать, стану содержанкой. Твоей содержанкой. А содержанка это та же шлюха, только для одного, разницы нет. Разница появится, когда у меня будет что-то по-настоящему своё. С моим именем на документе. Дом. Счёт в банке. Айзек молчал. Рука лежала на её спине, чувствовала тепло и позвонки под кожей. — У меня есть планы, сказала она тихо. — Участок, деньги. Я хочу уехать, начать все сначала. Но для этого нужно кое-что, чего за деньги не купишь. Не договорила, не стала объяснять. Он и так понял, она видела по тому, как напряглась его рука на её спине. Они молчали. Он потому что не знал, что сказать. Она потому что знала, что он не скажет. Мелоди лежала, слушая его дыхание, и думала. О том, что Айзек Найт носит шёлковые жилеты и серебряные булавки, чтобы мир не забывал: он выше своего прошлого. Что он строит из себя человека, которого не существует, мистера Найта из Денвера, делового человека с хорошими манерами, и держится за этот образ, как утопающий за доску. Слишком тщеславен, чтобы привязать своё имя к имени шлюхи из борделя. Слишком горд. Слишком сломан. Хочет владеть ею, но не хочет за это платить, не деньгами, а собой. Она должна была бы возненавидеть его за это, но прекрасно понимала его мотивы. Мелоди поднялась, накинула рубашку, подошла к окну. Стояла спиной к нему, лунный свет рисовал её силуэт, тонкий и прямой. — Останешься? — сказала она, не оборачиваясь. Он остался.

* * *

Ночью, на другом конце города, Тайлер Галпин лежал в своей комнате и думал о девушке в чёрном платье. Её глаза. Тёмные, холодные, с выражением «я видела тебя, оценила и нашла недостаточным». Никто никогда так на него не смотрел. И ему хотелось доказать, что стоит. Он перевернулся на живот, уткнулся в подушку. Венсдей. Странное имя. Но красивое, как она сама. Внизу отец чистил оружие и сапоги. Щелчок, скрежет, масло. Каждый вечер вместо разговора. Тайлер закрыл глаза и думал о матери, о дяде, о девушке, чья семья, по словам Айзека, опасна. О том, что жизнь в Эшфорде, может быть, окажется очень интересной.