Пепел и порох

Они сидели на заднем крыльце пансиона, где Айзек снял вторую комнату для встреч, которые не должен был видеть портье «Гранд-отеля». Тайлер пил кофе с молоком, Айзек — чай. Солнце садилось за крышами, и в косом свете Тайлер выглядел моложе своих восемнадцати: кудрявые каштановые волосы падали на лоб, серо-зелёные глаза щурились, и смотрели на него доверчиво. Айзек знал, что собирается сделать. Знал и то, что это подло. Но подлость — понятие гибкое, когда речь идёт о людях, которые отняли у тебя всё. — Ты спрашивал, почему я ненавижу Аддамсов, — начал он. Тайлер поставил стакан. — Я знаю, что из-за долгов деда… — Ты не все знаешь. Ты знаешь версию Донована. Шерифскую версию, в которой всё законно, все документы подписаны, и никто не виноват. Я расскажу тебе другую. Не торопясь, подбирая слова, как подбирают отмычки, каждое должно попасть точно. Он рассказывал, что Гомес Аддамс был партнером отца, но в какой-то момент их мнения разошлись. Аддамсы хотели заполучить их земли, и против Эшли Найта сфабриковали дело о коррупции, банк заморозил счета, и репутация их семьи рухнула за одну неделю. — Дед пил, — сказал Тайлер. — Отец начал пить после того, как все потерял, не раньше, он не мог вынести позора и умер от удара через полгода. До этого он много работал и никогда в жизни не одолжил ни у кого ни цента, которого не мог бы выплатить. Мать просто сломалась. Ей пришлось продать фамильное серебро, чтобы нам было на что жить. Через год после того как Аддамс играл с отцом в шахматы, а на самом деле разыгрывал совсем другую партию, от моих родителей остались только две могилы на холме. Тайлер молчал. Кудри упали на глаза, и он не убрал их, спрятался за ними, как за занавеской. — А мама? — наконец спросил он тревожно. Вот оно. Айзек знал, что этот вопрос придёт, и знал, что ответ это оружие. Нож, который он сейчас вложит в руку восемнадцатилетнего мальчишки и направит в сторону белого дома на холме. — Франсуаза вышла за Донована, потому что у неё не было другого выбора. Семья разорена, родители мертвы, брат — непонятно где. Галпин предложил стабильность. Она согласилась. Не от любви, Тайлер. От безысходности. Племянник поднял голову. Глаза блестели, но он не плакал. — Если бы Аддамсы не забрали у нас землю за долги, продолжал Айзек, и голос его был ровный, почти мягкий, как у человека, который рассказывает сказку на ночь, у семьи были бы деньги. Франсуаза не вышла бы за человека, которого не любила. У неё были бы деньги на санаторий, когда начался кашель. Она была бы жива, Тайлер. Не точно, но скорее всего жива. Тишина. Где-то на улице заржала лошадь. В салуне напротив кто-то засмеялся. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил Тайлер. В вопросе было что-то взрослое, проницательное. Мальчик был умнее, чем Айзек рассчитывал. — Потому что ты имеешь право знать. — Или потому что тебе это зачем-то нужно. Айзек посмотрел на него. Глаза сестры, и ее же интуиция. Чёрт. — И то, и другое, сказал он. Почти честно. Тайлер встал. Допил кофе. Поставил чашку на перила. — Тот дом на холме, сказал он, глядя в сторону, где за крышами виднелась белая крыша особняка Аддамсов. — Там живёт девушка. — Знаю. — Она мне нравится. Айзек промолчал. Потому что единственное, что он мог сказать — «это идеально» — было бы слишком откровенным даже для бандита. Тайлер рядом с Венсдей — это трещина в стене Аддамсов. Информация, точка доступа, еще один инструмент. Сердце кольнуло, просто напоминания о себе. Айзек переждал, допил чай. — Будь осторожен, сказал он. Тайлер посмотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего Айзеку стало не по себе: мальчишка видел его насквозь. Как Франсуаза видела. Как Мелоди сейчас видит. — Ты тоже, дядя Айзек, — сказал Тайлер и ушёл.

* * *

В тот вечер Айзек пришёл к Мелоди и положил деньги на стол. Двадцать долларов. Аккуратно, двумя банкнотами. Как клиент. Мелоди посмотрела на деньги, потом на него. Её лицо не изменилось она умела это, как никто: смотреть на мужчин, которые унижают, и не показывать, что это больно. Годы практики. Профессиональный навык. — За что? — спросила она. — За вечер. — У нас был уговор. Информация в обмен на знания. — Я передумал. Я хочу, чтобы всё было чисто. Деньги за услуги. Никаких недоразумений. Она взяла банкноты, сложила молча и убрала в ящик стола. Потом достала бутылку бренди и два стакана, и Айзек увидел, как чуть дрогнули её пальцы, когда она наливала, единственный признак того, что его жест попал туда, куда целился. Он осознанно проводил границу, напоминая: ты продаешься. Не думай, что ты значишь больше. Она отказалась от предложения стать только его. Айзек не хотел продолжать, как раньше и привязываться к ней сильнее. Он не имел права, не сейчас, не перед ограблением, не с его сердцем, которое решало само, когда ему спотыкаться. Они выпили и он спросил: — Ты говорила что управляющий банка играет в покер. — Да, каждый четверг в «Пыльной звезде», стабильно проигрывает, пьет и злится. А когда напьется — говорит. — Что говорит? — Что Аддамсы не платят ему то, что обещали. Что хранилище старое. Что новый замок установили только на переднюю дверь, а на заднюю — нет, потому что Аддамс-старший решил сэкономить. Айзек отпил бренди. Это меняло всё. В задней двери не «Йель», а старый «Сарджент», который он мог вскрыть за две минуты с закрытыми глазами. — Ты мне очень полезна, — сказал он. — Я знаю. — Мелоди допила бренди одним глотком. — Ты тоже. Ты вчера объяснил мне, как работают облигации, и я поняла больше, чем за десять лет подслушивания пьяных мужчин. Так что мы квиты. — Квиты, — повторил он. Потом он поцеловал её. Сначала — как часть сделки, как печать на контракте. Но её губы ответили, рука запуталась в его волосах, от запаха ее волос и бренди у него помутилось в голове, и сделка кончилась, началось что-то другое, чему он отказывался давать имя. Они переместились на кровать, и он раздевал её медленнее, чем обычно, снимая платье через голову, она стояла перед ним в одной рубашке, свет лампы делал ткань полупрозрачной, он видел контуры её тела, у него пересохло во рту, и эту жажду нельзя было утолить, разделяя Мелоди с другими. Это был медленный секс, не яростный, как в прошлый раз, а тягучий, и от этой медленности было хуже, потому что быстрый секс можно списать на инстинкт, а медленный — нет. Он входил в неё, глядя в глаза, она обхватывала его ногами, а он чувствовал каждый вздох её тела, каждый стон, иступленно целовал её шею, и плечи, и ключицы, и думал: перестань. Перестань чувствовать. Ты платишь за это. Перестань. Не получалось. Потом они отдыхали, его рука легла на её живот, и он чувствовал, как она дышит. Сердце билось нормально. Почти.

* * *

На обратном пути он столкнулся с Донованом. Шериф стоял на углу Главной и Кедровой, разговаривая с помощником. Увидел Айзека, отпустил помощника и подошёл. Они стояли друг напротив друга в свете масляного фонаря, два мужчины с одной мёртвой женщиной между ними. — Найт, — сказал Донован. Голос звучал шероховато, как наждачная бумага. — Галпин, — ответил Айзек, с шелковой мягкостью. — Мне доложили, что ты виделся с Тайлером. — Он взрослый. Ему восемнадцать. — Он мой сын. — А еще он сын Франсуазы. — Айзек чуть улыбнулся, и улыбка была ядовитой. — Ты отличный шериф, Донован. Жаль, что не был таким же хорошим мужем. Донован побледнел. Его кулаки сжались по швам, и Айзек подумал: ударь меня. Пожалуйста. Дай мне повод. Но Донован был слишком слишком правильным для этого. — Держись от него подальше, — сказал Донован. — Я не знаю, зачем ты в моём городе, но я узнаю. — Твоём городе? — Айзек приподнял бровь. — Ты здесь три недели. А Аддамсы — пятнадцать лет. Чей это город, Донован? Шериф развернулся и ушёл, напряженный, как пружина. Айзек смотрел ему вслед и ненавидел его, чтобы не ненавидеть себя.

***

Мелоди купила второй участок. Айзек узнал об этом не от неё — от Джозефа, который где-то подслушал, что «та девица из борделя» скупает землю южнее города. Джозеф рассказал об этом со смехом, между делом, не понимая, какой нерв задел. Айзек нашёл Мелоди в большом зале, она шутила с другими посетителями и весело смеялась. Он сразу попросил ее подняться, не соблюдая правил игры, которые предполагали начать с выпивки, карт, музыки или беседы. — Второй участок, — сказал он у двери. — Двадцать акров. По пятнадцать долларов за акр. Хорошая земля, у ручья. — Ты купила его без моего ведома. Она подняла голову. — А с каких пор мне нужно твоё разрешение? Он вошёл. Закрыл дверь. Сел на кровать, думая, она работала, не ждала его. — Ты действуешь быстро, — сказал он. — Я учусь у лучших. — Лесть мне не нужна. — Это не лесть. Это факт. Ты научил меня считать. Я считаю. Два участка, сорок пять акров. Если нефть подтвердится — это тысячи. Если нет — земля у ручья всё равно стоит дороже, чем я за неё заплатила. Я не проиграю. Айзек смотрел на неё, и внутри него боролись два человека. Умный, который считал, — был горд: он вложил в неё знания, и она их использовала. Инвестиция, которая окупится. Второй, тот, который хотел, — был в бешенстве, потому что она действовала сама, без его контроля, без его разрешения, и каждый акр, купленный ею без него, был шагом в сторону жизни, в которой он ей не нужен. — Я хочу, чтобы ты работала только для меня, — сказал он. Мелоди откинулась на стуле: — Я и так работаю на тебя. Информация, секреты, доступ. Что тебе ещё? — Никаких клиентов. Вообще. — И как мне жить? — Я буду платить больше. Назови сумму. Ты получишь всё, что нужно. Деньги, защиту, сведения. Только мои. — Содержанка, — равнодушно ответила Мелоди. Ровно, без выражения. Как ставят диагноз. — Партнёр, — поправил он. — Партнёру платят долю, а не жалованье. Партнёра не покупают. Ты предлагаешь купить меня, Айзек. Просто дороже, чем остальные. Он встал и подошёл к ней. Мелоди не поднялась. Они оба знали эту мизансцену: он стоит, она сидит, он смотрит сверху вниз. Он так делал, когда хотел подавить. Она так оставалась, хотя отказывалась подчиняться. — Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он. — Знаю, ты не первый. Ты хочешь, чтобы я была твоей, целиком, без остатка. Чтобы никто не касался того, что ты считаешь своим. — Она посмотрела на него снизу вверх. — Но ты не готов дать мне то единственное, что сделает это возможным. Она не договорила. Не назвала слово. Но оно висело в воздухе, как дым: имя. Честное имя. Миссис Найт. Не содержанка, не информатор — жена. Айзек взял её за руку. Сжал запястье сильнее, чем нужно. Она не вырывалась, посмотрела на его пальцы на своей руке, потом на него. — Это невозможно, — сказал он. — Невозможно для тебя, возможно для кого-то другого. Отпусти. Он не отпустил. Секунду. Две. Смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего ей стало страшно: холодная, тяжёлая уверенность, с которой он вскрывал сейфы. Как будто она это замок, и он решает, ломать или подбирать. Айзек разжал руку. На запястье остался красный след от его пальцев. Мелоди потёрла руку и подумала: он может сломать мне жизнь. Один разговор с нужными людьми, одно слово о том, кто покупает землю и на какие деньги, и все её планы, участки, будущее пойдут прахом. И он это знает. Ей было страшно, но хотелось, чтобы он снова сжал ее запястье. — Кто твой посредник, Мелоди? Я знаю, что это не настоящее имя. — Через кого ты покупаешь землю, это он? Она молчала. Айзек не стал ждать дальнейших слов. Его рука метнулась к её горлу — не сжимая до удушья, но достаточно крепко, чтобы Мелоди почувствовала вес его ладони, пульс под пальцами и то, как он контролирует даже её дыхание. Он прижал её спиной к стене с такой силой, что воздух вырвался из лёгких коротким всхлипом. Его губы врезались в её рот: зубы прикусили нижнюю губу до крови, язык ворвался внутрь, грубо, безжалостно, заглушая любой возможный протест. Мелоди дёрнулась, её ладони вцепились в его запястье, пытаясь оттолкнуть руку от горла. Он только сильнее сжал пальцы — ровно настолько, чтобы она поняла: сопротивление будет стоить ей воздуха. В её глазах вспыхнул не просто страх, а смесь возбуждения и какого-то болезненного признания собственной уязвимости. — Ты думаешь, можешь принадлежать кому-то ещё? голос Айзека был низким, хриплым, каждое слово звучало, как удар. — Думаешь, я позволю? Он рванул платье вниз — ткань затрещала, обнажая грудь. Его рот тут же нашёл сосок, зубы сомкнулись резко, почти до боли, заставив её выгнуться и вскрикнуть. Свободной рукой он схватил её за волосы у корней, запрокидывая голову назад, открывая шею. Укусил снова, сильно, оставляя багровый отпечаток зубов, а потом лизнул это место языком, отмечая территорию. Мелоди пыталась бороться: ногти впились в его предплечья, оставляя красные полосы, колено рванулось вверх, целясь между ног. Айзек предвидел это — перехватил её бедро своей ногой, прижал всем телом к стене так, что она не могла пошевелиться. Его возбуждение уже было ощутимо твёрдым, упиралось в её низ живота через ткань. — Бейся сколько хочешь, — прошептал он ей в ухо, горячее дыхание обжигало кожу. — Это только делает тебя мокрее. Он резко развернул её лицом к стене, прижал грудью к холодной стене. Одной рукой всё ещё держал за волосы, другой рванул юбку вверх, сорвал бельё — ткань порвалась с резким звуком. Пальцы грубо раздвинули её, вошли сразу двумя, без предупреждения, без ласки. Мелоди задохнулась, тело содрогнулось от внезапного вторжения. Он умело двигал рукой словно вскрывал замок, надавливая на переднюю стенку, находя ту точку, от которой её ноги подкашивались. — Скажи, что ты моя, прорычал он, прижимаясь к её спине всем телом. — Скажи, или я заставлю тебя кричать так, что услышат на улице. Она молчала, только дышала рвано, стискивая зубы. Айзек усмехнулся, коротко и злобно. Выдернул пальцы, расстегнул брюки. Член, уже горячий и напряжённый, упёрся в неё сзади. Он толкнулся внутрь одним мощным, беспощадным движением, до упора. Мелоди вскрикнула, царапая ногтями в обои, тело напряглось от резкой, жгучей полноты. Он не дал ей привыкнуть.Двигался сразу сильно, глубоко, с такой скоростью и силой, что каждый толчок выбивал из неё воздух. Его рука на её волосах тянула голову назад, заставляя выгибаться, другая сжимала бедро, оставляя синяки в форме пальцев. Он вбивался в неё с яростью, будто хотел выжечь из её тела память о любом другом мужчине. Мелоди сопротивлялась — не словами, телом: толкалась назад, пытаясь сбить ритм, царапала его руку, кусала воздух, когда он наклонялся и впивался зубами в её плечо. Но каждый её рывок только глубже насаживал её на него, и она чувствовала, как собственное тело предаёт её — мышцы сжимаются вокруг него, влага течёт по бёдрам, дыхание превращается в прерывистые стоны. Айзек наклонился к её уху, не сбавляя темпа: — Отпусти себя. Сейчас. Или я не остановлюсь, пока ты не потеряешь сознание. Его палец скользнул вперёд, нашел ее самую чувствительную точку и прижал, растирая мелкими кругами. Это стало последней каплей. Мелоди сорвалась с судорогой, острой, почти невыносимой, закричала в стену. Её тело сжалось вокруг него так сильно, что Айзек зарычал, вбиваясь ещё несколько раз с яростной силой, прежде чем кончить глубоко внутри, прижимаясь к ней всем телом, будто хотел вплавить себя в неё. Они стояли так несколько долгих секунд, он всё ещё внутри, она дрожала, прижатая к стене, дыхание обоих было тяжёлым и рваным. Только потом он медленно вышел, отпустил её волосы. Мелоди сползла по стене на колени, грудь вздымалась, на шее, плече и бёдрах уже проступали свежие следы его пальцев и зубов. Айзек опустился на одно колено рядом, взял её за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Его взгляд был уже не яростным, а почти нежным в своей жестокости. Он наклонился ближе, губы почти касались её уха. Дыхание было ровным, но Мелоди услышала в нём лёгкую, едва заметную хрипотцу — ту самую, которая появлялась, когда он слишком долго сдерживался. Она знала этот звук. Замечала, что иногда, после особенно напряжённого дня, он прижимал ладонь к груди, будто хотел унять что-то внутри. Видела, что он носит с собой маленький флакон — нитроглицерин, как называли его доктора, крошечные таблетки под язык, когда боль в сердце становилась слишком острой, как нож. Он никогда не говорил об этом прямо. Но она видела, как он бледнеет на миг, как зрачки расширяются, прежде чем он берёт себя в руки. — Ты думаешь, кто-то другой сможет понять тебя так, как я? — голос его был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Кто-то другой увидит, как твои глаза темнеют, когда тебе страшно и сладко одновременно? Кто-то другой заставит тебя так дрожать, не от боли, а от того, что ты сама хочешь сдаться? Он провёл большим пальцем по её искусанной губе, размазывая каплю крови. И только тогда он поднялся, застегнул брюки и вышел, оставив её на полу всё ещё дрожащую от того, что он с ней сделал. Айзек положил деньги на стол и ушел. Опять больше, чем она брала за визит, достаточно, чтобы она не работала пару дней. Мелоди причесывала волосы, разглаживала одежду, припудривала красные пятна, и думала. Она понимала, что ее требование было вызовом, практически оскорблением ему. Но без этого ей не обойтись. Потому что, она хочет стать другой женщиной, со счетом в банке, с домом и садом, и утренним кофе, который она варит для себя, а не для клиента, которую приглашают на ужин, а не заказывают на ночь. Женщиной с именем, которое произносят без ухмылки. Но для этого ей нужно честное имя. Не участок, не деньги — фамилия. Миссис кто-то. Без фамилии она навсегда останется «той самой Мелоди из борделя», сколько бы акров ни купила. Мужчины не забывают. А Женщины тем более. А он… Айзек слишком тщеславен. Слишком держится за свой образ — пальто, галстук, манеры, «деловой человек из Денвера». Он построил себя заново из обломков, и каждая деталь кричит: я выше своего прошлого. Жена из борделя покажет миру обратное. Он это знает, и она тоже. От этого ей хотелось выть. Мелоди привела себя в порядок, налила себе бренди и выпила, глядя на свое отражение, думая: я стою не двадцать долларов, а все. Даже если он этого не понимает.

* * *

В ту же ночь Тайлер стоял у ограды дома Аддамсов. Он не собирался приходить, ноги принесли его сами. Белый дом в лунном свете казался ещё больше, ещё недоступнее, и сад за оградой пах чем-то цветочным, чему не место в пыльном городе. В голове звучал голос дяди: «Аддамсы сфабриковали обвинение … она была бы жива». И другой голос, собственный: но Венсдей —это не они. Ее тогда и на свете не было. Дверь на веранде открылась. Венсдей вышла — в тёмном домашнем платье, с книгой, с выражением лица, по которому нельзя было сказать, прогонит ли она сейчас его или не заметит. Но она увидела Тайлера за оградой и остановилась. — Вы стоите у нашего забора, мистер Галпин, сказала она. В десять вечера. Это неуместно. — Я просто гулял. — Люди, которые «просто гуляют», не останавливаются у чужих заборов и не смотрят на чужие окна. Тайлер почувствовал, как краска заливает лицо. Хорошо, что было темно. — Ладно. Я хотел тебя увидеть. — Зачем? Хороший вопрос. Зачем? Чтобы посмотреть на девушку, чья семья убила его мать? Чтобы убедиться, что она настоящая, а не галлюцинация? Чтобы доказать себе, что может стоять в пяти шагах от неё и ничего не чувствовать? Он чувствовал всё. — Не знаю, — сказал он честно. Венсдей посмотрела на него. Долго, оценивающе, тем взглядом, Тайлеру хотелось одновременно провалиться под землю и улыбнуться ей. — Ты странный. - Венсдей посмотрела не него внимательнее и уголок не губ поднялся едва заметно. — Я буду в библиотеке завтра около полудня, — сообщила она и ушла в дом. Тайлер постоял у ограды ещё минуту. Потом развернулся и пошёл домой, в голове крутилось то, что она сказала «странный». Не «скучный», не «неинтересный», не «убирайтесь». Странный. Для Венсдей Аддамс это было, наверное, почти комплиментом. Ему пока этого хватит.