Пепел и порох

Донован Галпин стоял у конюшни на рассвете, когда город ещё дышал туманом. Улицы были пусты, только где-то мычала корова и скрипели ставни. Неплохое начало для нового назначения: банк ограблен, патрульный ранен, все сбежали, ещё и заложницу прихватили. Что вообще молодая швея из лавки делала на улице ночью? Мать рыдала в его офисе с утра, отец требовал действий. Тайлер подошёл уже с ружьём за плечом и револьвером на бедре. Донован кивнул сыну, не сказав ни слова. Шериф взял его из нужды: людей не хватало, а банда разбежалась в разные стороны. Пригодятся все доступные руки, даже сына. Копыта стучали по пыльной дороге. Помощник шерифа поехал на север, они с Тайлером — на восток, где следы вели в холмы. Скакали около часа. Следы становились яснее: отпечатки копыт в мягкой земле, сломанная ветка, бурые капли засохшей крови. Холмы вокруг Эшфорда были дикими — каньоны, сухие русла рек, места, где можно прятаться месяцами. Донован придержал лошадь у ручья, дал ей напиться. Тайлер спешился рядом, плеснул водой в лицо. Они говорили по делу — Донован разговаривать умел только приказами и ответами на приказы. Но общее дело располагало к диалогу. Тайлер смотрел на отца: на прямую спину, на седые виски под шляпой, усы… — Почему ты меня взял? — спросил Тайлер тихо. — Не помощника или кого-то другого. Донован посмотрел на сына. Прямо, без улыбки. — Потому что я сам учил тебя стрелять. Я ещё недостаточно знаю местных мужчин. Тайлер кивнул, и они снова сели в сёдла. Ехали узким каньоном, красные скалы вставали стеной, ветер нёс пыль, и в воздухе пахло сухой землёй и полынью. — Расскажи мне про маму, — сказал Тайлер. Донован не повернул головы. Смотрел вперёд, на тропу, на камни. — Разве ты сам не помнишь? — Я помню, как она заболела. И всё, что случилось после. Расскажи, как вы встретились, почему она вышла за тебя. Дядя Айзек говорит… — Он запнулся. — Говорит разное. Донован стиснул поводья. Лошадь фыркнула, почувствовав напряжение хозяина. — Айзек говорит то, что ему выгодно. Он всегда так делал. — Тогда расскажи свою версию. Донован молчал так долго, что Тайлер подумал, что он не ответит. Потом заговорил, и голос его был не командирский, не шерифский, а просто голос человека, который вспоминает. — Мы встречались тайно. Ещё до того, как Найты потеряли всё. Её родители никогда бы не разрешили. У них были деньги, связи, а хуже всего — очень много гордости. Помощник шерифа зарабатывал тридцать долларов в месяц. Но мы любили друг друга. Встречались у реки, по ночам. Она смеялась над моими историями о погонях, а я смотрел на неё и думал, что она выйдет замуж за кого-то получше. Тайлер молчал. Ветер свистел в каньоне, и где-то вдали каркнула ворона. — Когда семья разорилась, — продолжал Донован, — всё изменилось. Родители умерли. Айзек был ещё подростком, однажды он исчез, просто сбежал, и она осталась одна. Я работал днём и ночью, чтобы получить повышение. Хотел дом, стабильность. Мы поженились тихо, в церкви за городом. Я знаю, что говорит Айзек. Но я был там, а его не было. Тайлер повернулся в седле. — Любила ли она тебя? Донован ответил не сразу. И когда ответил, голос был тише. — Да. Мы были счастливы несколько лет, пока кашель не пришёл. Тайлер смотрел на отца и думал: кто говорит правду? Дядя, с его шёлковым голосом? Или отец, который только что дрогнул на слове «счастливы»? Айзек вложил в него злость на Аддамсов, на систему, которая раздавила Найтов. Но отец звучал искренне, или Тайлеру хотелось верить? Тайлер сам не знал, но впервые за долгое время отец показался ему живым человеком. * * * После угроз Айзек успокоился. Он сидел за столом, глядя в пустую чашку, и молчал так долго, что Мелоди уже начала думать, что он снова ушёл в себя, в ту тёмную часть, куда ей не пробраться. Потом он поднял голову. — Принеси мои вещи из отеля, пожалуйста, — протянул он ей ключ. — И купи свежую газету. Хочу знать, что пишут про ограбление. Мелоди кивнула. Всё было в номере «Гранд-отеля», где он снимал комнату под чужим именем. Она накинула шаль поверх простого платья, чтобы выглядеть как обычная женщина, которая идёт в отель по делу. Взяла корзинку, чтобы не возвращаться с пустыми руками. — Я быстро, — сказала она. Айзек кивнул, не глядя. Она вышла. Улица была уже оживлённой — торговцы, лошади, запах жареного мяса из салуна. Мелоди поднялась в его номер, собрала всё, что он оставил там, — немного, — в дорожную сумку. На улице купила утренний выпуск «Эшфорд Газетт» у мальчишки. Заголовки кричали: «Ограбление банка Аддамсов», «Банда рассеяна», «Шериф обещает найти всех». Она быстро пробежала глазами, но не заметила ни имён, ни описаний. Она вернулась через час, постучала в дверь их секретным кодом. Айзек уже брился. Он стоял перед маленьким зеркалом, намылив щёки, движения лезвия были точными, привычными. Мелоди распаковала еду и нарезала хлеб, сыр, копчёное мясо, осенние овощи.Они читали газету вместе, и Айзек остался доволен тем, что, похоже, другие ребята ушли. Он обнимал и гладил Мелоди, говорил о чём-то, но она вспоминала его слова утром: «Если сдашь меня — я испорчу тебе жизнь». Вспомнила, как он смотрел на неё с револьвером в руке — холодно и отстранённо, как будто уже видел её предательство. Сейчас он целовал её, но всё равно не доверял. Когда Айзек пошёл освежиться и переодеться, Мелоди скрылась в спальне. «Грозовой перевал» она читала уже в третий раз. Книга открылась на знакомой странице, но буквы расплывались. Хитклиф и Кэтрин любили друг друга до разрушения, до конца, и всё равно не могли быть вместе. Был ли он как Хитклиф? Хотелось верить, что нет. Да и Мелоди — явно не Кэтрин. Слёзы упали на страницу, бумага потемнела, чернила расплывались. Айзек вошёл, он был без рубашки, тело ещё влажное от воды, и увидел её слёзы. — Мелоди… Она не подняла глаз, только сжала книгу сильнее. Он подошёл, сел рядом, взял её лицо в ладони. — Почему водопровод прорвало? — спросил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, виноватой. Мелоди посмотрела на него глазами, полными слёз. — Ты мне не доверяешь, — сказала она срывающимся голосом. — Ты думаешь, что я предам тебя, что возьму деньги и уйду. И это… это хуже, чем любая пуля. Ты смотришь на меня как на врага, а я… я… Айзек замер. Потом медленно покачал головой: — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Больше, чем себе. Он наклонился и начал целовать её слёзы — медленно, нежно, слизывая солёную влагу языком. Каждое прикосновение губ было как извинение или признание, которые он не умел выразить словами. — Не плачь из-за меня, — прошептал он, касаясь губами её век, её скул, уголков рта. — Это всё скоро закончится. Я уеду, ты сможешь уйти из борделя. Мысль о том, что он больше не увидит Мелоди после того, как встретится с бандой для дележки, резанула по сердцу. Его рука опустилась вниз под платье, между бёдер, раздвигая их шире. Пальцы скользнули по краю чулка и выше — медленно, заставляя её изнывать от предвкушения. Он не стал нежничать и ввёл два пальца сразу, глубоко, резко, чувствуя, как она сжимается вокруг них. Айзек двигал ими быстро и жёстко, изгибая крючком, чтобы бить точно по той точке внутри, которая заставляла её дрожать всем телом. Большой палец тёр кругами — безжалостно наращивая темп, пока она не начала задыхаться, пока её ноги не сжались вокруг его запястья, пытаясь то ли удержать, то ли оттолкнуть. Сладкий стон стал громче, чем было прилично. — Тихо, — простонал он, зажимая ей рот ладонью другой руки, но его собственное дыхание было тяжёлым, рваным, полным страсти и отчаяния. Она кивнула с полузакрытыми глазами. Айзек ускорил движения: пальцы внутри входили и выходили с влажным, непристойным звуком, третий палец присоединился, растягивая её, заполняя полностью. Он двигал рукой почти яростно — толчками, круговыми вращениями, надавливая на все чувствительные точки сразу, доводя её до края за считанные секунды. Мелоди билась в его руках, стонала в его ладонь, ногти впивались в его плечи, оставляя кровавые полумесяцы на бледной коже. — Моё предложение ещё в силе, — выдохнул он надломленным голосом, убирая руку с её рта. — И мой ответ тоже, — простонала она и толкнула его на кровать. Мелоди оседлала его, ладони легли на его грудь, пальцы жадно гладили кожу, пересчитывая родинки, короткими ногтями оставляя красные следы. Она хотела запомнить его запах, тепло, каждый удар сердца под ладонью. Тонкое платье задралось до талии, волосы рассыпались по плечам. Она двигалась медленно, ритмично, прикосновения к твёрдости в его брюках стреляли как фейерверки в её разгорячённое тело. Напряжение росло, и движения стали быстрее, настойчивее. Айзек схватил её за ягодицы, пальцы впились в кожу, словно боялся потерять её. Он целовал её шею, ключицы, забывая дышать, его губы оставляли багровые следы от страсти и отчаяния. Мелоди расстегнула его брюки, провела ладонями по его напряжённому члену, чувствуя, как он дёргается под её руками. Она опустилась на него сразу — глубоко, до предела, надрывно выдыхая: — Айзек! Движения стали бешеными: она поднималась и падала на него с силой, упираясь ладонями в его грудь. Айзек встречал её мощными, жёсткими толчками снизу, как ударами молота, каждый раз входя до конца, каждый раз заставляя её вскрикивать. Она наклонилась, их губы столкнулись в поцелуе — зубы стукнулись, языки боролись, вкус крови смешался с чем-то солёным — слезами или потом. Они двигались как в лихорадке: быстро, отчаянно, с яростью людей, которые знают, что это последний раз. Мелоди сжалась вокруг него в конвульсиях, закричала в его рот, тело выгнулось, и по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он последовал мгновением позже, изливаясь в неё с хриплым, почти животным рыком, хватаясь за её бёдра, как будто она могла исчезнуть. Они замерли, дрожа, потные, слившиеся в одно целое, дыша в унисон. Мелоди уткнулась лицом в его шею и прошептала, задыхаясь: — Мне так хорошо с тобой. * * * Утром Айзек сидел за столом, пока Мелоди жарила картошку. Запах сала и лука заполнил комнату, но аппетита не было. Он съел механически, не чувствуя вкуса. Мелоди сидела напротив, говорила что-то о предстоящем празднике урожая, щебетала, чтобы развеять обстановку. — Мне пора, — сказал он наконец, отодвигая тарелку. Она кивнула, не поднимая глаз. Айзек встал, надел шляпу, проверил револьвер. Подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя посмотреть. В его тёмных глазах можно было прочитать невысказанную грусть, но он только наклонился и поцеловал её. Мелоди ответила, и поцелуй был как глоток воды в пустыне. Он прижал её к себе и подумал: «Это прощание. Мы больше не увидимся». Но сказал другое: — Побудь дома несколько дней. На всякий случай. Не ходи много в город, пока шумиха не утихнет. — Хорошо. Айзек шёл по улице, чувствуя, как холодный ветер дует в спину. «Она окрутит какого-нибудь старичка или вдовца с землёй. Выйдет замуж, может, даже родит детей, а через год-два станет уважаемой женщиной с домом и садом. Без меня. Так ей будет лучше». Мысль жгла огнём, но только подтверждала: он не для такой жизни. Его ждали банда, делёж и то, что придёт после. Или, может, к чёрту это всё? Он быстро обернулся и пошёл дальше.

* * *

Дом стоял в десяти милях к югу от Эшфорда, в посёлке, который и посёлком-то назвать было стыдно: четыре развалюхи, колодец и заросший кладбищенский участок. Оливер нашёл это место в прошлом году, когда прятался от маршала из Колорадо, и запомнил. Далеко от дороги, рядом ручей, и никому нет дела до покосившегося дома, которого нет на картах. Он спешился, снял Люси с лошади. Она покачивалась от долгой скачки. — Это и есть твоё убежище? — Это место, где нас никто не найдёт. Заходи. Внутри было немногим лучше. Одна комната, стол, два стула, лежанка у стены и печка. Оливер разжёг огонь, и в комнате потеплело, хотя уютнее не стало. — Через два дня я уеду на встречу, — сказал он, глядя на огонь. — Когда уеду, пойдёшь по рельсам до ближайшей станции. Если найдут, скажешь, что сбежала сама. Ни слова про этот дом и про меня. Поняла? Люси помолчала. — А если я хочу остаться? Повязка на его пустой глазнице сбилась, шрам полз вниз по щеке, и в свете огня он выглядел тем, кем и был: бандитом с изуродованным лицом и револьвером на бедре. — С бандитом в развалюхе? — Лучше хоть где-то, где я сама решила. За тридцать лет Оливер научился нескольким вещам. Стрелять, молчать, не привязываться. Третье было главным. А теперь за его спиной сидела девочка, которая не хотела идти домой и смотрела на него не с отвращением и не со страхом, а просто как на человека. Вечером она попросила рассказать о себе, и он рассказал про глаз. Нож, драка в салуне в Канзас-Сити, ему тогда было двадцать три. Парень решил, что он мухлюет в карты, а попробуй объясни что-то человеку с ножом. После этого — повязка, шрам и люди, которые смотрят как на чудовище. — А я не отворачиваюсь, — сказала Люси. Протянула руку и коснулась его щеки — той стороны, где шрам. Пальцы прошлись по рубцу легко, как трогают что-то хрупкое. Он замер. Последний раз его там трогал доктор, когда зашивал, семь лет назад. Он перехватил её руку: — Не надо. Ты уедешь завтра, я через два дня буду чёрт знает где, и от этого будет только хуже. Она не убрала руку. Повернула ладонь в его пальцах, так что они переплелись: — Тогда пусть будет хуже. Он должен был встать и уйти, пока она не залезла глубже. Но её пальцы были тёплые, и он не отпустил. Той ночью узкая лежанка впервые показалась ему не такой уж тесной. Утром Люси сварила кофе и испекла лепёшки из муки, найденной за печкой. Кривые, подгорелые с одного края, но горячие, и Оливер ел их и пытался вспомнить, когда в последний раз кто-то для него готовил. Днём она сидела на крыльце и чинила его рубашку маленькими ровными стежками, она всё-таки была швея. Он смотрел на её руки с иголкой между пальцев и думал, что за всю жизнь ни одна женщина не чинила его одежду. И ему было хорошо — просто хорошо, впервые за долгое время. — Возьми меня с собой, — сказала она ночью. — Заберём деньги и уедем. Мексика, Калифорния — куда угодно. Он лежал и думал, что она говорит как героиня из тех романов, которые читала по ночам при керосиновой лампе. Что жизнь — не роман и Мексика — не земля обетованная. А потом подумал, что ему тридцать лет и ни один человек за все тридцать не сказал ему «возьми меня с собой». — Ладно, — сказал он. — Ладно. Утром третьего дня он встал затемно, проверил револьвер и оседлал лошадь. Люси стояла босиком на траве в мятой рубашке и смотрела на него снизу вверх. — Возвращайся. Он поцеловал её на прощание. — Жди. Если я не вернусь через два дня — возвращайся в город. Люси зашла в дом, села на лежанку, где ещё пахло им, взяла его старую рубашку и прижала к лицу. Стала ждать. * * * Сарай стоял в двух часах езды от города, у сухого ручья, где раньше хранили сено. Место выбирал Айзек: далеко от дороги, укрыто тополями, видно подъезд с трёх сторон. Они договорились встретиться через двое суток после дела, чтобы было время разъехаться, спрятать следы, остыть. Айзек приехал последним. Джозеф сидел у стены, курил сигару. Выглядел так, будто ограбление банка было прогулкой верхом, а не делом, после которого город гудел, патрульные прочёсывали округу, а шериф Галпин не спал третьи сутки. Оливер чистил револьвер — одноглазый, молчаливый, с лицом, которое ничего не выражало и не собиралось. Кирпич лежал в углу на старом одеяле — плечо перевязано грязными тряпками, лицо серое, как зола. Рана воспалилась. Он дышал часто, мелко, и от него пахло потом и чем-то кислым, нехорошим. Рауль стоял у двери, смотрел наружу. Айзек кинул свой мешок к остальным. Четыре мешка в центре сарая — банкноты, золото, облигации. Пыль висела в воздухе, солнце пробивалось сквозь щели в стенах косыми полосами. У них никогда раньше не было столько денег. — Девяносто тысяч, — сказал Айзек. — Делим поровну. Ценные бумаги именные, будет сложно обналичить — берите, кто хочет рискнуть, я пас. По восемнадцать на каждого. Джозеф затянулся сигарой, выпустил дым. Глаза его скользнули по мешкам, задержались. — А ты уверен, что поровну? Ты же мозг, Айзек. Может, тебе надо больше? — Как договаривались. Джозеф усмехнулся одними губами и не стал спорить. Они начали считать. Айзек раскладывал пачки банкнот аккуратно. Джозеф сгребал монеты, Рауль помогал. Кирпич не двигался — только смотрел из угла мутными глазами и тяжело сглатывал. Когда дошли до доли Оливера, тот поднялся. Отряхнул пыль с брюк. Посмотрел на Айзека, потом на Джозефа и сказал решительно: — Я забираю свою часть и ухожу. Тишина. Рауль перестал считать. Джозеф медленно вынул сигару изо рта. — Куда? — спросил Айзек. — На юг, в Мексику. С Люси. Рауль впервые подал голос: — Malditos estúpidos. Айзек закрыл глаза на секунду. Девушка. Та самая, которую Оливер схватил у банка, когда всё полетело к чёрту. Айзек кричал ему отпустить, но Оливер не послушал. Теперь она была где-то в холмах, в пещере или заброшенном доме, ждала его как собачонка, и тот, видимо, решил, что это любовь. — Ты спятил, — сказал Джозеф. Голос был ровный, но лицо уже покрывалось красными пятнами. — Заложница, которая видела наши рожи. И ты хочешь её оставить? — Она не заложница, она со мной добровольно. — Добровольно, — повторил Джозеф с отвращением. — Девка, которую ты стащил с улицы с револьвером у виска. И через два дня она добровольно. Ты дурак, Оливер. Она расскажет первому же шерифу. — Не расскажет. — Расскажет. Потому что они все рассказывают. Оливер шагнул к своей доле. — Мне плевать, что ты думаешь. Я устал. Я хочу свою жизнь. Джозеф встал. Рука легла на револьвер привычно, без суеты, как ложится на дверную ручку. — Ты нас всех подставишь. Айзек шагнул ближе: — Стойте. Оливер, отпусти девушку. Оставь где-нибудь, она сама доберётся до города. Забирай деньги и уезжай. Джозеф, успокойся. Он имеет право уйти. Оливер покачал головой: — Нет. Она едет со мной. Айзек увидел, как палец Джозефа лёг на спусковой крючок. Увидел за долю секунды до выстрела — по тому, как изменились его глаза. Холодный, трезвый расчёт человека, который решил, что проще убрать проблему, чем спорить. Выстрел ударил по ушам в закрытом пространстве. Оливер дёрнулся, схватился за грудь. Посмотрел на руки, на кровь, которая текла между пальцами. Потом на Джозефа, и в его единственном глазу было не удивление, а что-то вроде усталого подтверждения: он всегда знал, что всё кончится так. Осел на колени. Завалился на бок. Ноги дёрнулись раз, другой и затихли. Пыль, поднятая падением, блестела в полосах солнечного света. Кирпич в углу захрипел — то ли от испуга, то ли от лихорадки. Попытался приподняться, но рука не держала, и он откинулся обратно на одеяло, стукнувшись затылком о стену. Из горла вырвался стон — мокрый, булькающий. Рауль отшатнулся от двери, рука на пистолете. Джозеф повернул револьвер. Теперь ствол смотрел на Айзека. — Деньги Оливера — мои. За организацию. За нервы. За всё. Айзек стоял неподвижно. Левая рука висела вдоль тела, правая была в кармане, где лежал его револьвер. Он думал быстро, как всегда, перебирая варианты. Джозеф стоял в четырёх шагах, палец на крючке, прицел направлен ему в грудь. Вытащить, взвести, выстрелить — слишком долго. Даже если он успеет, Джозеф успеет тоже. — Джозеф, — сказал он ровно. — Подумай. Без меня ты грабил бы курятники. Без тебя я найду другую банду. Тот моргнул. На секунду показалось, что до него дойдёт, что жадность договорится с разумом. Потом Джозеф усмехнулся — той самой ухмылкой, которую Айзек видел сотню раз перед тем, как главарь делал что-нибудь идиотское и непоправимое. Рука Айзека сама сжалась на рукояти. — Ты всегда был слишком умным. — Джозеф выстрелил. Пуля вошла в правую кисть — ту, что была в кармане, на рукояти револьвера. Боль вспыхнула от пальцев до локтя, белая, слепящая, как вспышка магния. Айзек упал на колено, выдергивая окровавленную руку из кармана, револьвер остался, залитый кровью. Он выхватил второй револьвер левой. Выстрелил снизу вверх, в ногу Джозефа, единственное, во что мог попасть с колена, не целясь. Джозеф зарычал, нога подогнулась, но он устоял и развернул ствол на Айзека. Рауль выстрелил от двери. Пуля ушла в стену над головой Джозефа как предупреждение. — Хватит, — сказал Рауль. Голос был резким, но револьвер не дрожал. — Ещё один выстрел, и следующая уйдёт в тебя. Джозеф стоял, тяжело дыша. Нога кровила. Глаза метались между Айзеком на полу и Раулем у двери. Двое на одного, и один из них не промахнётся. — Как скажешь, — выдавил Джозеф. Он подхромал к мешкам, сгрёб долю Оливера и часть неразобранного — сколько мог унести одной рукой. Посмотрел на Кирпича в углу. Кирпич не шевелился, глаза были закрыты, грудь ходила часто и неровно, как у загнанной лошади. Джозеф не стал ждать. — Кирпич, вставай. Уходим. Кирпич не ответил. Не открыл глаза. Джозеф постоял над ним секунду, потом плюнул, забрал его долю тоже, повернулся и вышел. Через минуту застучали копыта, удаляясь на запад. Рауль подошёл к Айзеку, присел рядом. Кровь из кисти текла густо, капала на пыльный пол, впитываясь в землю. — Покажи. Айзек разжал левую руку, выпустил револьвер. Правая висела как тряпка. Два пальца не двигались. Сухожилие торчало из разорванной кожи. Рауль достал бандану, разорвал на полосы, перетянул запястье. — Нужен врач, — сказал он. — Знаю. Айзек посмотрел на Кирпича в углу. Тот так и не открыл глаза. Дыхание стало реже, с длинными паузами, после которых грудь вздрагивала, будто вспоминала, что нужно дышать. Рауль подошёл, потрогал лоб. — Горит. Рана воспалилась. Он не доедет никуда. Айзек кивнул. Боль в руке пульсировала в такт сердцу, и сердце стучало неровно, с перебоями, напоминая о себе, как кредитор в дверь. Он собрал свою долю в мешок левой рукой, неловко, роняя. Рауль помог. Они вышли. Оливер лежал в пыли, тёмное пятно вокруг него растекалось всё больше. Кирпич остался внутри. Дышал всё реже. Рауль привязал мешок к седлу лошади Айзека. Они ехали молча. Солнце садилось, тени вытягивались. На полпути к городу Рауль повернулся. — Я прикрою следы. Уезжай, когда поправишься. На север. Подальше. — А ты? — У меня есть место. В Нью-Мексико, у сестры. Уже стемнело. Айзек доехал до окраины, до знакомой двери. Постучал, подождал и дверь открылась.