тише воды

На следующее утро после того, как «черные внедорожники» выпотрошили поселковую администрацию, воздух казался наэлектризованным. В посёлке привычный порядок вещей рухнул. За углом школы стояла странная троица, которую еще два дня назад никто бы не представил. Ромка Пятифан, чей авторитет теперь держался не на кулаках, а на угрюмом спокойствии. Бяша,который перестал заискивать перед каждым встречным и теперь просто молча докуривал дешевую сигарету, поглядывая по сторонам. И Женя Воронцова. На ней была простая куртка, волосы собраны в две косички, а взгляд стал острым и холодным, как лезвие ножа. Разгром верхушки сблизил их: общее знание о кассете и ночных обысках сковало их дружбу крепче любых клятв. — Глядите, на... — Бяша кивнул в сторону калитки. — Еще один бедолага в наш гадюшник. Из утреннего тумана вышел парень. Он шел, втянув голову в плечи, и судорожно прижимал к груди старый кожаный портфель. Его очки запотели от тяжелого дыхания, а сам он казался прозрачным на фоне суровых бетонных стен школы. Когда прозвенел звонок, завуч ввела его в кабинет. Лилия Павловна сегодня отсутствовала (говорили, что её допрашивают в районе, из-за связи с местным участковым Тихоновым), поэтому в классе царила странная, гнетущая тишина. — Знакомьтесь, это Антон Петров, — сухо представила его завуч. — Он перевелся к нам из города. Прошу не обижать, 10-й класс всё-таки, взрослые люди. По классу прошел шепоток. Бабурин уже набрал воздуха в легкие, чтобы пустить ядовитую шутку про "очкарика", но Ромка медленно повернул голову в его сторону. Тяжелый, немигающий взгляд подействовал лучше любого окрика — Семён мгновенно уткнулся в тетрадь. Антон стоял у доски, не зная, куда деть руки. Он рассматривал носки своих ботинок, словно там был написан план спасения. — Садись к нам, на! — неожиданно для всех крикнул Бяша, хлопнув ладонью по свободной парте перед ними. — Место козырное, мешать никто не будет. Антон вздрогнул от громкого голоса, робко кивнул и, почти не отрывая взгляда от пола, проскользнул к указанному месту. Он садился так тихо, будто боялся потревожить половицы. — Ты из Москвы? — негромко спросила Женя. Она видела, как ходят ходуном его пальцы, когда он доставал пенал. Голос её был спокойным, в нем больше не было прежней заносчивости, только странное сочувствие. — Д-да... — едва слышно ответил Антон, поправляя очки. Он мельком взглянул на Женю, но тут же отвел глаза, смутившись её прямого, проницательного взгляда. — Мы только вчера заехали. Ромка, сидевший за его спиной, подался вперед, обдав затылок новенького холодом и запахом табака. — Вчера, значит? Видел, какой кипиш в поселке был? Нас тут зачищают, как в кино. Антон замер, так и не открыв тетрадь. Он медленно обернулся, глядя на Ромку сквозь толстые линзы. В его глазах не было дерзости — только глубокий, затаенный страх человека, который увидел что-то, чего видеть не должен. — Я... я слышал сирены, — прошептал он, опуская голову. — Но я не смотрел в окно. Мама сказала... мама сказала, что это просто ветер шумит. Он судорожно прижал к себе тетрадь, на обложке которой виднелся краешек какого-то странного рисунка — что-то серое, похожее на длинные уши или рога. Когда Женя попыталась рассмотреть рисунок получше, Антон тут же закрыл его ладонью. — Слышь, Тоха, — Ромка положил свою широкую ладонь ему на плечо. — Мы тут вроде как... присматриваем друг за другом. Если кто пасть разинет — скажешь мне. Но и ты не темни, понял? Антон лишь слабо кивнул, утыкаясь в пустую страницу тетради. Он еще не знал, что попал в компанию тех, кто уже переступил черту, за которой кончается детство и начинается таежный лес. На следующей перемене, когда Ромка и Бяша отошли в конец коридора «перетереть» с пацанами из параллели, а Женя пошла искать Эльвиру Петровну, чтобы взять дополнительные задания, Катя Смирнова поняла: это её шанс. Она чувствовала, как её власть утекает сквозь пальцы, и ей до боли в зубах нужна была жертва. Антон в это время сидел в классе, склонившись над партой. Он так увлеченно чертил что-то в своем блокноте, что не заметил, как Катька, словно лиса, подкралась со спины. — Ой, а что это у нашего городского художника? — звонко, на весь класс, выкрикнула она, вырывая блокнот из его тонких пальцев. Антон вскочил, протягивая руку, но Катька уже запрыгнула на учительскую кафедру, победно размахивая трофеем. К ней тут же подтянулись её верные «шестерки». — Отдай... пожалуйста, отдай, — пролепетал Антон, заливаясь краской до кончиков ушей. Его голос дрожал, а очки съехали набок. — Ого! Ребята, гляньте! — Катька раскрыла блокнот на первой странице. — Это что, зайцы? С человеческими зубами? Петров, ты что, мультиков пересмотрел? Или у тебя с головой совсем беда? Она начала перелистывать страницы, демонстративно показывая их классу. На рисунках были изображены не просто звери, а пугающие, антропоморфные существа, танцующие среди черных сосен. На одном из листов был нарисован сам поселок, но над ним кружили тени, похожие на огромных сов. — Ты посмотри, он же псих! — Катька захлебывалась от восторга, видя, как одноклассники начинают хихикать. — У нас тут бандитов ловят, а он сказочки рисует. Может, тебе в лечебницу, Тошенька? Мамочка тебя туда за ручку отведет? В этот момент в дверях класса появилась Женя. Она замерла, оценивая ситуацию. За её спиной, как две тени, выросли Ромка и Бяша. — Слышь, Смирнова, — голос Ромки прозвучал как удар хлыста. — Ты блокнотик-то положи на место. Катька осеклась, но азарт был сильнее страха. — Ром, да ты посмотри! Он же реально сумасшедший! Он рисует, как мы все в лесу дохнем! Это же... — Тебе сказали: положи, на! — Бяша скорчил недовольную гримасу. Катька швырнула блокнот на пол прямо к ногам Антона и спрыгнула с кафедры, демонстративно вытирая руки о юбку, будто испачкалась. — Психи... все вы тут после этой ночи с катушек слетели. Антон быстро поднял блокнот, прижимая его к груди, как раненое животное. Он не смотрел на своих спасителей — ему было слишком стыдно за то, что они увидели его «сказки». Но Женя подошла ближе и, вопреки ожиданиям, не стала смеяться. — А тот, с рогами... — тихо спросила она, глядя прямо в глаза Антону. — Ты его в лесу видел или он тебе тоже снился? Антон вздрогнул и впервые посмотрел на неё без застенчивости — с ужасом понимания. — Мне снилось, — сказала Женя, глядя куда-то сквозь парту, — что кто-то зовет меня по имени. Голос был как у мамы... такой же чистый, звонкий. Я вышла из дома босиком, прямо по снегу. Я шла в сторону леса. И там... - Она запнулась, сглотнув ком. Ромка нахмурился. — И там стоял он, — Женя указала на рисунок Антона, где из-за деревьев выглядывал рогатый силуэт. — Высокий и с рогами. Он не говорил, но я чувствовала, как он улыбается. Он ждал, как будто я — что-то важное... Бяша нервно перекрестился, хотя никогда не был набожным. — Слышь, на... — прохрипел он. — Хватит жути нагонять. Вчера менты, сегодня рогатые... Мы в школу пришли или психушку, на? Женя все еще смотрела на Антона — не так, как на «очередного новенького», а как на единственного человека, который понимает её без слов. Между ними словно протянулась невидимая нить, сотканная из общего кошмара. Ромка стоял чуть поодаль, и в груди у него что-то неприятно кольнуло. Он привык за это короткое время, быть для Жени защитником, единственной опорой в этом проклятом поселке, где за каждым углом ждала опасность. А теперь этот хрупкий городской парень в нелепых очках пришел и одним движением карандаша забрал всё её внимание себе. Пятифан непроизвольно поджал губы. Он чувствовал глухое раздражение, которое хотелось выместить на чем-нибудь осязаемом, но срываться на «очкарика» было нельзя — это выставило бы его дураком. Он лишь сильнее насупился, пряча за напускным безразличием вспышку жгучей ревности. — Слышь, Женёк... — Ромка подал голос, стараясь, чтобы он звучал максимально грубо и обыденно. — Мало ли что там в лесу причудится. Ты после этих обысков сама не своя. А ты, Петров, завязывай со своими художествами. И так тошно. — Это был не просто сон, Пятифанов, — Женя даже не повернулась к нему, продолжая разглядывать рисунок Антона. — Ты же сам слышал,как звери выли ночью! — Да мало ли от чего они воют! — огрызнулся Ромка, делая шаг вперед и становясь между ними, будто невзначай оттесняя Антона. — Мой пахан, когда с завода «под мухой» возвращается, они еще не так заливаются. Это поселок, здесь всегда жуть. Поняли, а? Бяша, почувствовав, как в воздухе запахло грозой — и не лесной, а вполне человеческой, — поспешил разрядить обстановку. — Да ладно тебе, Ромыч... Глянь, пацан реально дельные вещи малюет. Тоха, а ты можешь... ну, это... нарисовать что-то, чтоб эта рогатая хреновина к нам не лезла? Типа оберега, на? Антон робко поднял глаза на Ромку. Он почувствовал исходящую от него угрозу, но не ту, что была у Катьки, а другую — холодную и собственническую. — Я... я не знаю, помогут ли рисунки, — тихо ответил Антон, поправляя очки. Женя наконец перевела взгляд на Ромку. Она заметила, как напряжена его челюсть и как он старается не смотреть на Петрова. В её глазах промелькнуло понимание, но она лишь нервно закусила нижнюю губу. — Нам нужно держаться вместе, — твердо сказала девушка. — И Ромка, и Бяша, и ты, Антон. Отец говорит, что бандиты — это самое страшное. Но я теперь знаю: бандитов можно поймать и посадить в клетку. А то, что видел ты... это что-то действительно стрёмное. *** После уроков Женя, игнорируя привычную свиту, подошла к Антону, который торопливо запихивал блокнот в портфель. — Антон, проводишь меня сегодня? — тихо, но уверенно спросила она. — После всего, что ты нарисовал… мне не по себе идти одной через пустырь. Антон густо покраснел, кивнул и замер на месте. Женя же быстро обернулась к подошедшей Полине. Та выглядела обиженной, поджимая губы и кутаясь в пальто. — Поль, прости за вчерашнее, — Женя коснулась её руки. — Я не могла выйти гулять. К нам ночью нагрянули с обысками. Сама видела, что в поселке творится… Отца трясли до утра, в доме всё вверх дном. Мне правда было не до прогулок, извини. Полина лишь понимающе кивнула, округлив глаза от таких новостей. Вскоре четверка — Женя с Антоном впереди и Ромка с Бяшей чуть позади — вышла на крыльцо. — Ну, мы тогда погнали, на! — Бяша махнул рукой, направляясь к калитке. — Бывай, Женьк. Петров, смотри в оба, — бросил Ромка с напускным безразличием, криво ухмыльнувшись. Но как только Женя и Антон скрылись за поворотом, улыбка Ромки мгновенно сползла. Он проводил их тяжелым, немигающим взглядом. Что-то в том, как Женя доверительно склонила голову к «очкарику», обожгло его изнутри сильнее, чем паленая водка его отца. — Слышь, Бяша, — процедил Ромка. — Чего-то мне не нравится, как они воркуют. Пошли, глянем, чтоб городского по дороге «совы» не унесли. Они двинулись следом, прячась за заснеженными кустами и старыми сараями. Ромка видел, как Антон что-то увлеченно объяснял Жене, жестикулируя, а она внимательно слушала, иногда испуганно оглядываясь на лес. Ревность в груди Пятифана закипала, превращаясь в холодную ярость. Когда они дошли до ворот дома Воронцовых, Ромка выждал момент, пока Женя зайдет внутрь, и «случайно» вышел на дорогу прямо перед Антоном. — О, Петров! Какими судьбами? — Ромка подошел, обнимая Антона за плечи так крепко, что тот невольно охнул. Голос Ромки был подчеркнуто дружелюбным, но в глазах застыл лед. — Слушай, раз уж мы тут… Пойдем, прогуляемся? Место одно покажу, тут рядом. Там эхо классное, и виды для твоих маляк — во! Они углубились в чащу. Дружелюбие Ромки исчезло вместе со светом солнца. Углубившись в лес, он резко развернулся, прижав Антона к дереву. — Значит так, очкарик, — прошипел он, поигрывая складным ножом-бабочкой. — Ты тут языком зацепился с Женей про сны, про рогатых… Думаешь уже как яйца к ней подкатить? Она на тебя смотрит, будто ты ей спаситель. Еще раз это увижу, то тебе пиздец, приятель. Ясно? Антон замер. Он посмотрел в бешеные глаза Ромки, перевел взгляд на виноватого Бяшу и всё осознал. — Прости, Ром, — тихо, почти шепотом сказал Антон. — Я не знал, что ты… что она для тебя столько значит. Я не лезу к ней, честно. Просто она единственная, кто не считает меня психом из-за этих рисунков. Я не буду с ней больше так близко общаться, если тебя это бесит. Мне проблемы не нужны. Ромка осекся. Искренность и мгновенная сдача Антона выбили у него почву из-под ног. Ревность не исчезла, но превратилась в глухое чувство неловкости. — Ладно… — Ромка убрал нож. — Просто знай границы. Раз уж приперлись, пойдем к тебе. Покажешь, что там у тебя за «чертежи». *** Дома у Антона было слишком... правильно. В воздухе пахло свежевыстиранными занавесками и яблочным пирогом, который затеяла его мама на кухне. Для Ромки, привыкшего к запаху перегара и табачному дыму в своем старом доме, эта атмосфера была невыносимой. Минут пятнадцать он честно пытался вникать в то, что Антон лепетал про свои рисунки и композицию, но терпение Пятифана лопнуло. Бяша увлеченно рассматривал коллекцию вкладышей, а Ромка просто встал и начал мерить шагами маленькую комнату. — Скучища, бля... — буркнул Ромка, пиная ножку стола. — Тоха, ты пацан ровный, но от твоих картинок у меня в башке всё плывет. Надо Женьку выцеплять. Вчетвером веселее, да и она на мысль как-нибудь наведёт. — У неё... у неё, наверное, дела, — робко подал голос Антон, стараясь не смотреть Ромке в глаза. — Дела у прокурора, а у нас — совет в Филях! — Ромка хлопнул себя по карманам. — Номера её нет. Мобила у неё городская, мажорная... Ладно, я мигом. Бяша, присмотри тут за художником, чтоб не испарился. Ромка выскочил из дома, на ходу застегивая куртку. Вечерний мороз бодро ущипнул его за щеки, но внутри всё еще кипела смесь скуки и того самого колючего чувства, которое заставляло его ноги сами идти к дому Воронцовых. Возле высокого забора дома Жени он замер. Окна на втором этаже светились теплым желтым светом гирлянд. Ромка поднял с земли замерзший камень и, помедлив, кинул его в стекло. Тихое «дзынь» — и через минуту в окне показался красивый силуэт...с формами. — Пятифан? Ты с ума сошел? — зашептала Женя, кутаясь в халат. — Отец спит с пистолетом под боком, он же решит, что это зачистка продолжается! — Выходи, а? — негромко, но властно крикнул Ромка. — Мы у Антона сидим, там скука смертная, только тебя не хватает. Он кассету нашел старую, говорит — интересно. Пошли, я провожу. Женя помедлила, оглянулась назад в темноту комнаты, а потом решительно кивнула. Через пять минут она уже тихо выскользнула из калитки. Обратно к дому Антона они шли вдвоем. Снег под ногами скрипел в такт их шагам. Ромка старался идти широко, по-хозяйски, но нет-нет да и поглядывал на Женю. Она шла молча, погруженная в свои мысли. — Слышь, Женёк... — Ромка замялся, подбирая слова. — Ты это... с очкариком поаккуратнее. Он парень вроде нормальный, но какой-то мутный. Рисует всякое... Затянет тебя в свои бредни, потом не выберешься. Женя едва заметно улыбнулась, не глядя на него. — Ты ревнуешь, что ли, Ром? — Чего? - Ромка чуть не споткнулся. — Я? Ревную? Да мне просто за компанию обидно! Мы ж команда. А он новенький, мало ли чего у него на уме. Когда они снова вошли в комнату Антона, Бяша уже успел разложить на ковре ту самую пыльную коробку с надписью «Лес. 1993». Антон, увидев Женю вместе с Ромкой, заметно вздрогнул и сразу опустил глаза, вспомнив свой уговор в лесу. — Ну что, команда в сборе, — Женя присела на край кровати, поправляя выбившуюся прядь. — Включайте свою кассету. Посмотрим, что там за тайны леса. Бяша с торжественным видом нажал на кнопку «Play». Старая пленка заскрипела, зажевала звук, и из динамиков потекло что-то совершенно будничное. Сначала шел монотонный отчет. Какой-то мужчина с сухим, казенным голосом начитывал данные о вырубке: «Участок сорок два... Сосна обыкновенная, план перевыполнен на пять процентов. Температурный режим в норме, техника исправна. Вчерашний затор на просеке ликвидирован...» — Ну и тоска, на! — Бяша разочарованно откинулся на спину, закинув руки за голову. — Мы тут заговоры ищем, а нам про дрова затирают. Тошик, ты уверен, что это особенная кассета? Антон не отвечал. Он сидел на полу, вцепившись пальцами в ворс ковра, и не отрывал взгляда от крутящихся бобин магнитофона. Женя тоже замерла, её лицо в полумраке комнаты казалось восковым. — Тише... — прошептала она. — Послушайте фон. Голос на записи продолжал бубнить про кубометры леса, но на заднем плане начал нарастать странный гул. Это не было похоже на помехи пленки. Это был звук сотен ломающихся веток, сливающийся в единый ритм, будто лес вокруг диктора начал дышать. Внезапно голос лесничего дрогнул. Он замолчал на полуслове, и в динамиках повисла мертвая тишина, прерываемая лишь тяжелым, свистящим дыханием человека на записи. — Ало? — послышалось на пленке. — Кто здесь? Иваныч, это ты шутишь? И тут звук изменился. Сначала пошел противный высокочастотный писк, от которого у Бяши заложило уши, а потом раздался голос. Он не был человеческим — это был скрежет сухой коры о лед, хрип, рожденный в пустой грудной клетке.: «НЕ... ЗАХОДИ-ТЕ... В ЛЕС...» Слова падали, как тяжелые камни в глубокий колодец. От этого звука в комнате Антона по стене пошла тонкая трещина, а лампочка под потолком мигнула пару раз и вскоре совсем потухла. Запись оборвалась резким, болезненным щелчком. Магнитофон выплюнул кассету, и теперь было слышно только, как часто и прерывисто дышит Антон. — Видали, на?.. — голос Бяши сорвался на фальцет. Он забился в угол кровати, подтянув колени к подбородку. Ромка резко вскочил. Его ревность испарилась, сменившись первобытным инстинктом защитника. Он встал перед Женей, загораживая её собой, хотя врага в комнате не было. — Это что за приколы, Тоха? — прорычал Ромка, хотя по его дрожащим рукам было видно, что ему не менее страшно. — У тебя кассета с сюрпризом, да? Решил нас припугнуть? — Я... я не знал, — Антон поднял голову. В темноте его очки блеснули отражением лунного света из окна. — Это голос... Женя, ты слышала? Женя медленно поднялась с кровати. Она подошла к окну и отодвинула занавеску. Прямо за стеклом, там, где начинались первые деревья их поселка, стояла непроглядная, живая стена тьмы. — Он предупредил нас, — тихо сказала она. — Или приказал. И теперь лес обращается к нам. Антон медленно протянул дрожащую руку к кассете, валявшейся на ковре. Пленка выскочила из катушки и запуталась, напоминая клубок черных змей. — Тоха, не трогай её, на! — взвизгнул Бяша, вжимаясь в стену. — Она… она же лампочку чуть не кокнула! Но Антон не слушал. Он перевернул пластиковый корпус. В тусклом свете луны на пожелтевшей наклейке виднелись выцветшие буквы. Почерк был аккуратным, почти чертежным. «Для Тоши. Участок 42». — Это голос моего папы, — глухо произнес Антон. Его голос звучал так, будто он сам находился под водой. — Тот, который читал отчет… это папа. Лет пятнадцать назад наверное. Ромка медленно обернулся. Его кулаки разжались. — Твой батя? Лесничим? Он же вроде… ну, городской. — Значит, он врал, — Женя подошла ближе, её шаги были бесшумными. — Или его заставили забыть. Но Антон, послушай… На записи он звал «Иваныча». Ромка вскинул голову. Пазл в его голове начал складываться в жуткую картину. — Иваныч... Это же дед Кати. Смирнов Павел Иваныч. Про него в поселке шептались, что он в лесу «пропал без вести», хотя все знали, что он зашел в чащу за старым кордоном и просто исчез. Катя до сих пор вздрагивает, когда видит черные ели. — Так они че, на, вместе там были? — Бяша охнул и перекрестился. — Мой батя говорил, что дед Павел был лучшим охотником, но в тот день лес будто сам его позвал. А твой батя, получается, был последним, кто его слышал? В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном бьется о стекло крупная бабочка. Скрежет по стеклу повторился — едва уловимый, как будто кто-то проводил сухой веткой по раме. — Он не просто читал отчет, — Антон поднял глаза на друзей. — Он записал это для меня. Он знал, что я вернусь к этой пленке. Это предупреждение… или приглашение. Внезапно из коридора послышались тяжелые шаги. Скрипнула половица — именно та, третья от двери, которая всегда выдавала отца. Но сейчас шаги были медленными, волочащимися, словно человек тащил за собой ворох сухой листвы. — Тоха… — прошептал Бяша, его зубы начали мелко постукивать. Дверная ручка медленно, с мучительным скрипом начала опускаться вниз. С той стороны двери дохнуло сыростью и запахом старого, гниющего пня. — Папа? — позвал Антон, но голос его сорвался. С той стороны двери не ответили. Вместо этого раздался знакомый скрежет — звук сухой коры о лед. Тот самый голос, что был на пленке, теперь доносился прямо из-за двери: — ТЫ... ДОЛЖЕН... ЗАКОНЧИТЬ... ОТЧЕТ... Дверная ручка замерла в нижнем положении. Петли взвизгнули, и дверь медленно отворилась. На пороге стоял отец. Но это не был тот привычный папа в домашней кофте — он казался неестественно высоким, а его лицо, наполовину скрытое тенью коридора, выглядело как застывшая маска. На его плече прилип клочок седого мха, а от одежды исходил резкий, бьющий в нос запах сырой земли и хвои. Он сделал шаг в комнату. Движения были дергаными, как у марионетки, которой неправильно подрезали нити. Он замер прямо перед Антоном, и мальчик увидел, что зрачки отца расширены настолько, что почти скрыли радужку. — Отчет не завершен, Антон... — прохрипел он тем самым скрежещущим голосом с кассеты. — Корни уже здесь. Павел ждет... Мы все станем частью плана... Бяша вжался в угол так сильно, что, казалось, сейчас просочится сквозь обои. Ромка инстинктивно сжал кулаки, но не двинулся с места — от отца Антона исходила такая тяжелая, первобытная сила, что воздух в комнате стал густым, как смола. Внезапно отец зажмурился и схватился за голову, будто от резкой боли. Лампочка под потолком вспыхнула ослепительным светом и с негромким хлопком перегорела. В наступившей темноте послышался глубокий вдох. — Ох... — голос отца внезапно изменился. Он стал мягким, немного усталым и совершенно обычным. — Опять пробки выбило? Ну что за проводка в этом доме... Он щелкнул выключателем, но, поняв, что света не будет, просто оперся о дверной косяк. Глаза его сфокусировались на ребятах. Он выглядел просто как человек, который пришел с работы и немного дезориентирован. — Чего вы в темноте сидите, как сычи? — он добродушно усмехнулся, потирая переносицу. — И чего вы такие бледные? Бяша, ты как будто привидение увидел. — Пап... — голос Антона дрожал. — Ты только что сказал... про отчет. Про Иваныча. Отец нахмурился, в его глазах промелькнуло искреннее непонимание. — Какой отчет? Какого Иваныча, Тош? Смирнова, что ли? Дак я его лет десять не вспоминал. Чушь какая-то. Наверное, заснул на ходу, приснится же... Он отряхнул плечо, сбрасывая невидимую пыль (мох исчез, словно его и не было), и хлопнул в ладоши. — Ладно, завязывайте со своими страшилками. Мать там пирог с брусникой достала, зовет всех. Пойдемте, пока не остыл, а то в животе уже урчит. Он развернулся и зашагал по коридору, насвистывая какой-то простой мотив. Ребята остались стоять в темной комнате. Антон медленно перевел взгляд на магнитофон. Кассета была пуста — магнитная лента, которая еще минуту назад висела кольцами, теперь аккуратно лежала внутри пластикового корпуса, будто её никто и не трогал. — Вы же это слышали, на?.. — едва слышно прошептал Бяша. — Скажите, что мне не почудилось. На кухне пахло уютом: печеной брусникой, свежезаваренным чаем и теплым тестом. Лампочка горела ровно, и недавнее безумие в темной комнате с треснувшей стеной казалось наваждением. Отец Антона уже сидел за столом, сосредоточенно разрезая пирог. — Ну чего застряли на пороге? — он добродушно кивнул на свободные табуретки. Все сели. Отец вел себя совершенно естественно: шутил про погоду, ворчал на старую проводку в доме и расспрашивал ребят о школе. Он выглядел как обычный человек после рабочего дня — немного уставший, но спокойный. Антон во все глаза следил за его руками, за тем, как он держит нож, как передает сахарницу. Никакой грязи, никакого мха. Обычные папины руки. — Вкусный пирог, — выдавил из себя Антон, ковыряя вилкой начинку. — Брусника в этом году знатная, — отозвался отец, отпивая чай. — Сам собирал на сорок втором участке, еще до первых заморозков. Места там... тихие. Ни птиц, ни зверья. Только лес и ты. Он на секунду замер с кружкой в руке, глядя куда-то сквозь стену кухни. — Знаешь, Тош, Иваныч всегда говорил: в лесу главное — тишину не спугнуть. А если она сама с тобой заговорит — отвечать надо вежливо. Как на отчете. Бяша поперхнулся чаем, а Ромка под столом сильно сжал колено Антона, призывая того молчать. Отец моргнул, и странная пелена в его глазах исчезла. Он снова улыбнулся своей привычной, чуть усталой улыбкой. — Ладно, засиделись мы. Мать вон уже отдыхать пошла, и вам пора. Завтра в школу рано. Когда за отцом закрылась дверь спальни, ребята на цыпочках вернулись в комнату Антона. Атмосфера там всё еще была тяжелой, но страх сменился жгучим любопытством. Женя сразу достала телефон и набрала номер Кати. Трубку сняли после второго гудка. Голос Кати был на удивление бодрым и, как обычно, ехидным. - А-ало - несмело начал Антон. — Ну что, Петров? Соскучился? Или Ромочка попросил узнать, как у меня дела, а сам стесняется? Женя вопросительно посмотрела на Пятифана, но тот даже бровью не повел. Как сидео, так и сидит. — Кать, не до шуток, — перебил её Антон, прижимая трубку к уху так, чтобы слышали все. — Мы тут запись нашли. Твой дед, Павел Иваныч... он ведь работал с моим отцом на сорок втором участке? На том конце провода повисла тишина. Слышно было только, как Катя медленно, со свистом выдохнула. — Слушай, умник, — голос её мгновенно похолодал. — Мой дед после того участка полгода в потолок смотрел и ни слова не говорил, пока не... Ну, ты сам знаешь. Если вы решили поиграть в лесничих — бросайте это дело. Участок сорок два закрыт. Официально — из-за пожаров, а на деле... Она замолчала, а потом добавила с ядовитым смешком: — А на деле, Петров, мой дед до самой смерти твердил, что твой папаша — единственный, кто из того леса действительно вышел. Остальных просто вынесли. Ну, бывайте, следопыты. *** Вечер закончился странным, липким чувством недосказанности. Ребята разошлись по домам, вздрагивая от каждого шороха прибрежных кустов, а Антон еще долго лежал в темноте, прислушиваясь к мирному сопению отца за стеной. Было трудно поверить, что этот человек всего пару часов назад хрипел про «завершение отчета». На следующее утро школа встретила их обычным гулом, запахом хлорки и мокрой обуви. Но привычная суета казалась декорацией. У подоконника в дальнем конце коридора стояла Катя. Она была одна — без своей вечной свиты и обычного зеркальца в руках. Заметив Антона, Ромку и плетущегося сзади Бяшу, она не стала язвить, как обычно. Она просто дождалась, пока они подойдут вплотную. — Ну что, герои-расследователи? — Катя сложила руки на груди, и Антон заметил, что её пальцы слегка подрагивают. — Вид у вас такой, будто вы всю ночь брусничные плантации окучивали. — Смирнова, не начинай, на! — буркнул Бяша. — Мы тут такое слышали... — Я знаю, что вы слышали, — резко перебила его Катя, понизив голос до шепота. — Вчера, когда вы звонили, я не всё сказала. Мать была рядом. Она воровато оглянулась на проходящую мимо учительницу и жестом поманила ребят в пустой закуток за лестницей. — Мой дед, Павел Иваныч, перед смертью часто бредил. Он звал твоего отца, Тоша. Говорил, что «Петров — единственный, кто вернулся целым, но притащил с собой тень». Я думала, это старческий маразм. Пока сегодня утром не нашла это. Катя вытащила из кармана школьной юбки старую, пожелтевшую фотографию. На ней были двое: молодой отец Антона и крепкий мужчина с ружьем — дед Кати. Они стояли на фоне поваленной сосны с огромным номером «42», выбитым прямо на коре. Но пугало другое: тени мужчин на снимке падали в разные стороны, хотя солнце светило им прямо в лица. — Эта фотография лежала в шкатулке деда, — прошептала Катя, глядя Антону прямо в глаза. — И там, на обороте, почерком твоего папы написано: «Иваныч, если я забуду, напомни мне, что лес не прощает долгов». Катя убрала фото и снова нацепила свою привычную маску ехидной отличницы, но в глазах застыл настоящий, не поддельный страх. — Так что, Петров, у нас общая проблема. Либо мы выясним, что за «долг» висит на наших семьях, либо... лес придет за нами в следующий раз, а не просто подышит за дверью. Жени сегодня в школе не было, как выяснилось она заболела. Ромка, несмотря на злые взгляды кати, решил предупредить Воронцову о их визите. После уроков четверо ребят — Антон, Ромка, Бяша и примкнувшая к ним Катя — быстрым шагом направились к дому Жени. Снег под ногами скрипел особенно противно, а Катя всю дорогу не затыкалась, язвительно комментируя походку Бяши и «слишком умный» вид Антона, хотя по её натянутой улыбке было видно: она нервничает не меньше остальных. Женя ждала их на крыльце. Увидев Катю, она удивленно приподняла бровь, но промолчала, жестом приглашая всех внутрь. Когда они закрылись в её комнате, Ромка сразу перешел к делу. — Слышь, Женёк, тут расклад поменялся. Кассету вчера помнишь? Так вот, Смирнова тут не просто так хвостом ходит. Катя картинно вздохнула, усаживаясь на край Жениного стола и бесцеремонно отодвигая учебники. — Ой, Ромочка, не надо прелюдий. В общем, слушай, Воронцова. На той записи голос папаши Петрова, это вы и так поняли. Но звал он «Иваныча». Моего деда, Павла Иваныча. Катя выдержала театральную паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Женя медленно перевела взгляд с Кати на Антона. — Твой дед пропал на сорок втором участке, — тихо констатировала Женя. — А отец Антона — единственный, кто вернулся и «забыл». — В точку, — Катя вытащила из кармана ту самую пожелтевшую фотографию, где тени молодых лесничих падали в разные стороны. — Дед перед смертью бредил. Твердил, что они на этом участке нашли «пустое место», которое нельзя было открывать. И что Петров-старший что-то оттуда вынес. Бяша, забившийся в угол дивана, подал голос: — И вчера, на, батя Тошика зашел в комнату... Он другим голосом пиздел. казал, что отчет не закончен и Иваныч ждет. А потом — раз! — и как отрезало. Позвал пирог есть, будто и не было ничего. Женя взяла фотографию, внимательно разглядывая черные, как уголь, деревья на заднем плане. — Значит, кассета — это не просто запись. Это часть их общего отчета. И если твой отец, Антон, начал «включаться», когда услышал пленку, значит, процесс пошел. Лес напоминает о себе. Катя спрыгнула со стола, её глаза недобро блеснули: Воронцова долго молчала, рассматривая старый снимок. В комнате пахло девичьим парфюмом и пыльными книгами. — Мой дед перед тем, как окончательно замолчать, притянул меня к себе, — голос Кати стал глухим, лишенным привычной язвительности. — От него пахло хвоей и чем-то старым, как в погребе. Он сказал: «Катька, если услышишь в лесу свое имя — не оборачивайся. И главное: не лезьте в это. Если лес начинает оживать, лучшее, что вы можете сделать — это залечь на дно. Стать невидимыми. Может, он проголодается и забудет». — Залечь на дно? — Ромка раздраженно стукнул кулаком по косяку. — И долго мы так просидим? Пока Тохин батя в лешего не превратится? — Дед знал, о чем говорит, — отрезала Катя, снова нацепив маску безразличия. — Мы спрятали кассету. Мы не обсуждаем это в школе. Мы просто ждем. *** Прошла неделя. Тягучая, серая декабрьская неделя. Снег завалил поселок по самые подоконники, небо затянуло низкими тучами, а лес за окраиной казался нарисованным на плотном картоне — неподвижным и мертвым. Отец Антона вел себя как обычно: ходил на работу, смотрел телевизор, чинил кран на кухне. Больше никаких странных фраз и «лесных» голосов. Казалось, совет Павла Иваныча сработал — тишина спасала. За три дня до Нового года на дверях поселкового ДК появилось объявление, написанное от руки яркими маркерами: «НОВОГОДНЯЯ ДИСКОТЕКА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ! 29 декабря, 18:00. Вход — 10 рублей. В программе: хиты "Руки Вверх", "Demo" и праздничный сюрприз!» Школа загудела. Для всех это был шанс вырваться из сонной одури зимы, надеть лучшие шмотки и потанцевать под мигание старого стробоскопа. Вестибюль школы был затянут серпантином и пропах хвоей от огромной, слегка облысевшей ели в центре. Под расписанием, на том самом месте, где обычно дежурили завучи, замерла пятерка, которую теперь всё чаще видели вместе. Женя Воронцова стояла, прижав к груди папку с конспектами, и её лицо выражало крайнюю степень скепсиса. — Послушайте, это глупо, — тихо, но твердо сказала она. — Дискотеки в ДК — это давка, плохой звук и сомнительный контингент из соседних поселков. У нас годовая контрольная по химии, и тратить вечер на то, чтобы оглохнуть под «Крошка моя», я не намерена. — Да ладно тебе, Женёк, на! — Бяша чуть ли не подпрыгивал на месте, поправляя свою неизменную шапку. — Весь класс будет! Там даже светомузыку новую из города привезли, говорят, мигает так, что глаза вылетают! Пойдем, посидишь в уголке, если че, я тебе лимонада притащу. - Бяша подмигнул. Понятное дело, что лимонада никакого не будет, будет чтото крепче, градусов так на 40. Ромка, прислонившись к подоконнику, исподлобья наблюдал за Женей. Его кулаки были засунуты в карманы олимпийки. — Воронцова, хорош занудствовать, — глухо проговорил он. — Ты же сама говорила: надо быть на виду. Если мы все запрёмся по домам, лес поймет, что мы его боимся. Пойдем. Я... я буду рядом, если что. Женя запнулась на полуслове, встретившись с ним взглядом. В этот момент между ними, словно наэлектризованная искра, вклинилась Катя, которая теперь повсюду следовала за ними, став четвертой (или уже пятой?) в их странном союзе. На Кате была короткая юбка и свитер с ангорой, а от волос пахло приторно-сладким дезодорантом. — Ой, Ромочка, ну не уговаривай ты её, — Катя по-хозяйски положила руку Ромке на плечо, заглядывая ему в лицо с вызывающей улыбкой. — Раз отличница хочет зубрить формулы, пусть зубрит. Мы и без неё отлично зажжем, правда? Я тебе такое платье покажу — упадешь. Ромка даже не повернул головы в её сторону. Он дернул плечом, сбрасывая её руку, словно назойливое насекомое, и продолжал смотреть на Женю. — Кать, отцепись, — бросил он холодно. Смирнова лишь прикусила нижнюю губу, но улыбку не убрала. Её не задевал его холод — наоборот, казалось, игнор Ромки только подстегивал её азарт. Она знала, что выглядит эффектно, и не собиралась скрывать, ради кого сегодня три часа крутила плойкой локоны. — Петров, ну хоть ты ей скажи! — Катя ехидно обернулась к Антону. — Твоя подружка совсем закиснет со своими книжками. Антон, поправляя очки, посмотрел на Женю. Он видел, как она колеблется. — Женя, — мягко сказал он. — Дед Кати говорил «залечь на дно». Но дно — это не обязательно сидеть в четырех стенах. Дно — это вести себя так, будто ничего не случилось. Если мы не придем, это будет выглядеть подозрительно. Для леса... и для моего отца. Воронцова тяжело вздохнула, поправляя очки. — Хорошо. Но если там начнется драка из-за того, что кто-то не так посмотрел на Катю, я ухожу сразу. — Драка? — Катя довольно замурлыкала, снова пытаясь поймать взгляд Ромки. — Если кто-то на меня не так посмотрит, Ромочка им быстро объяснит, чей это район. Да, Ром? Ромка промолчал, резко оттолкнувшись от подоконника и направляясь к выходу. — В шесть у ДК. Не опаздывайте. *** Вечер 29 декабря выдался морозным. Здание Дома Культуры сияло в темноте всеми окнами, из-за тяжелых дверей доносился глухой ритмичный бас, от которого вибрировал даже снег под ногами. У входа стояла толпа парней в кожаных куртках и девчонок в капроновых колготках разных цветов, несмотря на минус двадцать. Катя, сияя в свете уличных фонарей, крутилась рядом с Ромкой, то и дело поправляя ему воротник куртки. Пятифанов же, стоял как каменное изваяние, глядя в сторону дороги, по которой шли Женя и Антон. Когда они подошли, Катя демонстративно взяла Ромку под руку. — Ну наконец-то! Замерзли ждать. Идемте внутрь, там уже «Краску» включили! Они вошли в фойе. Запах дешевого одеколона, пудры и мандаринов ударил в лицо. В большом зале под потолком крутился зеркальный шар, рассыпая по обшарпанным стенам тысячи бликов, похожих на маленькие белые глаза. Когда Женя скинула тяжелую куртку в гардеробе, в компании на секунду повисла тишина. Она не надела мини, как Катя, и не вылила на себя флакон духов. На ней была голубая рубашка, подвязаная на последних пуговицах в узелок, и темная облегающая ягодицы юбка до щиколоток. Светлые волосы, обычно стянутые в косы или хвост, она распустила, и они светлой волной легли на плечи. Единственным украшением были тонкие серебряные сережки, которые поблескивали в скудном свете дежурных ламп. Ромка замер, засунув руки в карманы своей «олимпийки», и смотрел на Женю так, будто впервые увидел её не через прицел своих вечных подколок, а по-настоящему. В его взгляде не было привычной наглости — только какое-то ошарашенное, почти болезненное восхищение. Женя это заметила. Она поправила узел рубашки, поймав его взгляд в зеркале гардероба, улыбнулась, но не отвела глаза. Она просто замерла на мгновение, считав это немое признание, и едва заметно кивнула самой себе, оставаясь внешне всё той же неприступной Воронцовой. — Ну что, так и будем стоять у вешалок? — её голос прозвучал ровно, но в нем проскользнула новая, мягкая нотка. — Ой, ну подумаешь, рубашку новую надела, — Катя тут же вклинилась между ними, сверкая люрексом на своем розовом топе. Она бесцеремонно повисла на локте Ромки, прижимаясь к нему всем телом. — Ромочка, пойдем уже, там «Солнышко в руках» начинается! Я хочу этот танец с тобой! Ромка сморщился. Он медленно отвел взгляд от Жени и посмотрел на Катю так, будто та была назойливой мухой. — Смирнова, отстань, а — буркнул он, не глядя на неё, и грубо высвободил руку. — Я не танцую. Я... я по периметру смотреть буду. Катя закусила губу, её глаза злобно сверкнули в сторону Жени, но та уже развернулась и пошла к дверям зала. Внутри было темно, только стробоскоп резал пространство на рваные кадры. Подростки топтались в кругу, Бяша уже начал выдавать свои фирменные движения, притоптывая кроссовками, а Антон испуганно жался к стене. Под потолком крутился зеркальный шар, и его блики бегали по лицу Жени, делая её похожей на видение из другого мира. Девушка в зале встретилась с Полиной Морозовой. Рома опешил, вспоминая невзаимную любовь в 6 классе. Да, звучит смешно, но на деле его это очень ранило. Парень встал у колонны, сложив руки на груди. Он делал вид, что контролирует ситуацию в зале, но каждый раз, когда стробоскоп выхватывал из темноты силуэт Жени, его взгляд неизменно возвращался к ней.