Cor meum non cedit

Tremolo — дрожаще, трепещуще

«В громких пассажах оно выражает иногда радость и ликование;

в других – волнение или ужас;

во всех случаях – напряжение или эмоцию какого-либо рода.

В тихих пассажах оно производит прекрасный

жутковатый эффект полутона, когда не растянуто.»

Ненужный

      «Это необязательное мероприятие».       Что значит «не обязательно»? Как люди понимают, куда нужно идти, а куда нет?       Вопрос догнал Пэнси вечером в гостиной, когда она попала в ловушку его взгляда. Капкан захлопнулся под его немигающими глазами, и она сразу поняла, что он хочет что-то спросить. Вздохнула обречённо, заранее готовясь к тупику, в который парень её заведёт.       У них — слизеринцев — было негласное правило. Одно из тех, что принимают не сговариваясь, не обсуждая, оно случается само. Ричард о нём не знал. Чувствовал. Пытался разобраться в сложных человеческих социальных нормах, постоянно их нарушая. И появилось ещё одно: пока никто не пересекается с ним взглядом, есть шанс избежать головной боли.       А тут вот она попалась.       Астория, сидящая напротив Паркинсон, заметила её борьбу краем глаза. Коротко улыбнулась.       — Что такое «не обязательно»? — спросил Ричард.       Пэнси моргнула.       — В смысле?       — Профессор Уизли сказал про экскурсию: «не обязательное мероприятие». Что это значит?       Она смотрела на него долго. Снова вздохнула, душераздирающе.       — Это значит, что ты можешь не идти, если не хочешь.       — А если я не знаю, хочу или нет?       — Тогда решаешь сам.       — Как?       Пэнси постучала ногтями по подлокотнику. Мерлин свидетель, она собрала всё своё терпение.       — Слушай себя. Если внутри не тянет — не иди. Если тянет — иди.       Ричард смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на кольцо.       — А если тянет, но непонятно куда?       Пэнси открыла рот. Закрыла.       — Ты невыносим, — сказала она с раздражением.       Астория хмыкнула, тут же делая вид, что не слушает. Пэнси бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не сказала.       — Не делай то, чего ты не хочешь, — сказала Пэнси наконец. — Всё просто.       Ричард кивнул. Поблагодарил коротко, одними глазами, и ушёл в спальни.       Просто не было.       Поэтому он пришёл. Одним из первых, не зная, куда деть себя вместо обеда, и сидел рядом с переходом в Восточное крыло. У спуска в подвалы, куда раньше относили сломанные вещи и сломанные артефакты, которые никто не хотел (или не мог) починить. Склад заброшенных вещей. Младшие курсы любили звать их «свалкой», другие — не вспоминали про это место.       Запрета ходить туда не было, до недавнего времени, ни у кого не было причин. Только кишки коридоров, влажных и пахнущих металлом, таких же тёмных.       Провал лестницы смотрел на Ричарда голодно и мрачно. Парень смотрел на него в ответ.       Сбоку послышались шаги: кто-то подходил, переговариваясь вполголоса. Ричард не обернулся. Смотрел в темноту, слушал, как под камнем, глубоко внизу, пульсирует что-то живое.       Оно звало. Он не знал как, но звало.       Пришедших было немного. Человек десять, может, больше. Гермиона пришла с блокнотом — она всегда приходила с блокнотом. Рон рядом с ней, заложив руки в карманы, переминался с ноги на ногу и поглядывал на тёмный проём с выражением человека, который согласился только потому, что его попросили. Гарри остановился чуть поодаль, прислонившись к стене. Смотрел внутрь себя. Рядом с ним остальные старались не шуметь.       Из слизеринцев пришли только Забини и Паркинсон. Забини лениво листал журнал — на обложке мелькали цветные картинки, кто-то в яркой мантии, заголовок про моду на осенний период. Паркинсон косилась на Ричарда обрывисто, проверяя, на месте ли. Драко не было. Астории тоже. Ричард заметил пустоту там, где могли бы стоять они — она ощущалась физически, как места в Большом зале, на которые никто не пришёл.       Когтевранцев пришло больше. Луна стояла чуть в стороне, близко к остальным, но в своём собственном пространстве. Смотрела на лестницу с тем особенным выражением, с каким смотрят на старых знакомых. Терри Бут рядом с ней, задумчивый, разглядывал каменную кладку — читал по ней что-то, невидимое другим. Энтони Голдстейн переговаривался с Гермионой — обсуждали, что именно они увидят.       Из пуффендуйцев пришли Эрни Макмиллан — при параде, с важным видом, словно экскурсия была его личной инициативой. Ричард старался не пересекаться с ним. И Ханна Аббот, которая держалась чуть позади, но с интересом заглядывала в темноту. Джастин Финч-Флетчли маячил где-то сзади.       Билл появился через минуту. Подошёл быстро, кивнул собравшимся, бросил взгляд на Ричарда — короткий, ничего не значащий, но браслет на запястье Билла дрогнул, и Ричард почувствовал это даже на расстоянии.       — Идём, — сказал Билл. — Там нет света. Совсем. Берите палочки — но не зажигайте, пока я не скажу.       Он первым шагнул вниз, в темноту.       Ричард двинулся за ним.       Лестница уходила вниз долго, очень долго. Ступени были старыми, стёртыми посередине. По ним ходили сотни лет, а потом перестали. В воздухе висела сырость, смешанная с запахом старого металла и чем-то горьковатым, въевшимся в камень.       Билл шёл первым, палочка в опущенной руке. Света он пока не зажигал, слыша за спиной дыхание остальных, чьи-то сдавленные шаги, шёпот Паркинсон. Она спрашивала Забини, долго ли ещё.       Внизу Билл остановился. Подождал, пока все соберутся.       — Не отходите друг от друга, — сказал он негромко. Голос в этом пространстве звучал глухо, стены забирали себе часть звука. — Здесь легко заблудиться. И не трогайте ничего руками.       Он поднял палочку.       — Lumos.       Свет вырвал из темноты первое помещение.       Зал оказался огромным. Свет палочки терялся в вышине, не доставая до потолка. Стены уходили в темноту, и там, наверху, ничего не было, только камни, забывшие, каково это быть частью замка.       Но главное было не в стенах.       Вдоль стен, вдоль пола, вдоль всего, на что падал свет, стояли вещи. Много вещей. Столько, что глаз не мог охватить сразу.       Шкафы с выломанными дверцами. Внутри угадывались чьи-то тени. Статуи без рук, без голов, с лицами, стёртыми временем до гладкости. Доспехи, сложенные в пирамиды, ржавые, с провалившимися забралами. Музыкальные шкатулки. Десятки, сотни, раскрытые, с оборванными механизмами, с валиками, на которых когда-то была записана музыка. Теперь только тишина.       Зеркала. Много зеркал. Разного размера, разной формы, в тяжёлых рамах и без рам, прислонённые к стенам, лежащие на полу, стоящие друг напротив друга. Они создавали бесконечные коридоры отражений, в которых терялся свет.       И над всем этим пыль. Толстая, серая, лежащая на всём слоем в палец толщиной. Она висела в воздухе, оседала на языке, на глазах, делала дыхание тяжёлым, вязким. Кто-то сзади охнул. Ханна Аббот.       — Что это? — спросила Гермиона. Голос у неё был тихий. Таким голосом говорят в склепах.       Билл оглядел зал — долгим, тяжёлым взглядом, будто пересчитывал знакомые лица.       — Место, куда магия приходит умирать, — сказал он.       Помолчал.       — Или ждать.       Он шагнул вперёд, свет палочки скользнул по ближайшим предметам.       — Магия не уходит просто так. Она остаётся в вещах. Иногда на годы, иногда навсегда. Здесь она копилась веками.       Ричард смотрел.       Не на вещи. Под них. Под пол, под стены, туда, куда свет не доставал.       Там, глубоко в камне, пульсировали линии. Тонкие, светящиеся нити, похожие на кровеносные сосуды. Они тянулись под всем этим хаосом, переплетались, расходились, ныряли в стены и выныривали снова. Семь нитей. Он не считал. Он знал. Семь.       Одна из них, та что вела к центру зала, пульсировала слабее других. Едва заметно.       Засыпала.       Ричард сделал шаг вперёд.       — Осторожнее, — бросил Билл не оборачиваясь. — Не наступи на что-нибудь.       Ричард остановился. Смотрел на пол, на линии, на пыль, которая медленно оседала там, куда только что ступила его нога.       — Здесь… — начал он и замолчал.       Не знал, как спросить. Не знал, можно ли вообще спрашивать при всех.       Билл обернулся. Посмотрел на него коротко, но Ричард увидел: браслет на запястье мужчины пульсировал чаще. В такт линиям под полом.       — Что? — спросил Билл.       Ричард смотрел на него. Потом перевел взгляд на остальных.       Они не видели. Для них это был старый склад с пыльным хламом.       — Ничего.       Билл кивнул. Отвернулся.       — Идём дальше, — сказал он группе. — Там есть кое-что интереснее.       Билл двинулся вглубь зала, лавируя между грудами вещей. Свет палочки выхватывал то край зеркала, то пустую глазницу статуи, то груду доспехов, сложенных так плотно, что они напоминали поле боя после битвы, с которой никто не ушёл.       Ричард шёл следом, стараясь не отставать, но взгляд то и дело уходил вниз.       Одни ровные, спокойные, сердце спящего, которому снятся хорошие сны. Другие — чаще, тревожнее, с перебоями. Третьи едва заметно, на грани исчезновения.       Та, что вела к центру зала, была одной из многих, кто боролся за жизнь в этом замке.       Холод здесь был другим. Не тем, что встречает у входа в подземелья — привычным, каменным, почти уютным. Этот холод пробирался под одежду, касался кожи липкими пальцами, заставлял дышать чаще, глубже, будто организм пытался согреть себя изнутри и не мог.       Впереди кто-то поёжился. Рон. Ричард видел его спину, напряжённую, чуть ссутуленную. Парень тёр плечо свободной рукой, поглядывал по сторонам с выражением человека, который очень хочет быть где-то в другом месте.       Ричард посмотрел на свою руку. На плечо, которого касался холод. Повторил движение — медленно, примеряя чужой жест на себя. Потёр там, где у других людей могло бы быть тепло.       Ничего не изменилось. Холод не ушёл. Но жест остался.       Группа отдалялась, ему пришлось ускорить шаг, уходя в проход между двумя гигантскими шкафами.       Профессор вывел их в следующий зал. Меньше первого, но более тесный. Вещи здесь стояли плотнее, почти не оставляя пространства для людей, стены терялись за грудами хлама, потолок нависал низко, давил.       Холод стал гуще. Кто-то сзади дышал на руки. Луна, проходя мимо зеркала, задержалась на секунду, коснулась пальцем трещины на стекле и пошла дальше, не придавая значения жесту.       Билл остановился в центре зала. Поднял палочку выше, освещая пространство.       — Смотрите, — сказал он негромко. — Видите?       Ричард смотрел.       Не на то, что показывал Билл. На линии.       Здесь, в этом зале, они выходили на поверхность.       Стены светились.       Неярко, едва заметно, но теперь это видели все. Тонкие, пульсирующие нити проступали сквозь камень, тянулись вдоль стен, переплетались над головами, уходили в пол и снова появлялись в другом месте. Сетка из жил, несущих что-то: кровь, магию, память.       Кто-то ахнул. Гермиона что-то быстро записывала в блокнот, не поднимая головы.       И вдруг голоса — те, что молчали с первого дня — заговорили все разом.       Сначала это был гул. Низкий, на границе слышимости, от которого заныли зубы и зашевелились волосы на затылке. Потом гул распался. Много. Слишком много. Голоса говорили все сразу, перебивали друг друга, и парень не мог разобрать ни слова, только чувствовал, как каждый голос оставляет в нём зазубрину, царапину, след.       А потом они погасли.       И в тишине, которая стала абсолютной, стены заговорили с ним одним. Несколько фраз. Коротких. Рубленых. Они врезались в сознание не словами — ударами пульса.       Пять стали одним.       В груди кольнуло. Ричард не знал, что это значит. Знал только, что это правда. Такая же неоспоримая, как-то, что у него есть руки, что он стоит на этом полу, что стены дышат.       Один станет ничем.       Он поднял руку — сам не заметил как. Кольцо на пальце дрожало. Не в такт стенам — вместе с ними. Одно и то же отсутствующее сердце билось в камне и в металле. И в нём самом.       Ты не умрёшь.       Гул нарастал. Множился, двоился, туманом затягивал зрение.       «Ты должен сказать!»       «Он сам поймёт…»       «Времени нет!»       Не успел спросить, что-то сказать — задохнулся от спазматически сжавшейся груди. Голоса замолкли.       Билл обернулся. Ричард видел это краем глаза — резкое движение, браслет на запястье Билла вспыхнул тусклым серебром и замер, как и всё вокруг.       Ты просто перестанешь быть нужным.       Ричард открыл рот, чтобы вдохнуть, и понял, что не дышал последние полминуты. Воздух — не нужный — вошёл в лёгкие со свистом, слишком громким в этой мёртвой тишине. Он опустил руку.       — Нет, — сказал Ричард.       Голос прозвучал глухо, будто из другого помещения. Он не знал, кому говорил это «нет».       Стенам? Голосам? Себе?       — Нет — что? — Билл шагнул ближе.       Парень посмотрел на профессора. Потом на остальных. Они не слышали. Для них это было просто свечение, просто странное место, просто экскурсия.       — Мне нужно… — Ричард запнулся. Слова не складывались. — Я не могу здесь.       Он развернулся и пошёл к выходу. Не побежал — пошёл быстро, вдавливая шаги в каменный пол с такой силой, словно от этого зависело, проснётся ли он завтра.       Группа расступилась перед ним сама. Кто-то крикнул вслед — он не слышал.       Билл смотрел ему в спину, пока фигура не скрылась за поворотом. Браслет на запястье Билла пульсировал всё ещё часто, в такт пустому коридору, в такт стенам, в такт чему-то, что ушло и не обещало вернуться.       — Профессор? — голос Гермионы. — С ним всё в порядке?       Билл перевёл взгляд на неё. Помедлил.       — Не знаю, — сказал он.       Он ещё смотрел туда, где только что был Ричард, говорил уже не с ней, а скорее с собой, с браслетом, с тишиной, которая оседала в этом зале вместе с пылью.       — Но что-то с ним определённо происходит.       Перевёл взгляд на стены, вновь дрожащие слабым светом.       — Идёмте дальше, — сказал он группе. — Здесь есть ещё кое-что.

***

      Ричард не помнил, как оказался на берегу.       Ноги пронесли через пустые коридоры, мимо спящих портретов, через дверь, которую он никогда раньше не открывал. Холодный воздух ударил в лицо, пробрал до металлических костей и грузно осел в груди. Озеро дышало тяжело, как огромный зверь, которому снятся плохие сны.       Тусклое солнце висело низко, почти касаясь ледяной воды. Дрожало, расплывалось в мелкой ряби, тянулось к берегу неровной дорожкой. Сквозь сонный туман, стелющийся у поверхности, проступал неяркий свет, пытающийся схватить Ричарда за ноги.       Возле берега торчали скорбные остова камней, не осуждающие его за поздний визит, он забрался на один из них и сел, обхватив колени руками.       Гул в голове ослаб, но не исчез. Он был — ровный, как дыхание замка.       Земля под ним качнулась.       Он не обернулся.       — Ты не спишь, — сказал голос.       Не вопрос. Не упрек. Просто… факт.       Ричард молчал.       — В подземельях было тяжело, — добавили они. — Мы слышали.       — Вы всегда слышите?       — Мы всегда здесь. Везде. И нигде одновременно.       Ричард посмотрел на воду. На лунную дорожку. На туман, липнущий к поверхности.       — Они сказали… стены сказали… — голос дрогнул. — «Ты просто перестанешь быть нужным». Что это значит?       — Это значит, что ты боишься. Не смерти.       Ричард сжал кулаки. Кольцо впилось в палец.       — Это правда?       — Правда — это то, что ты выберешь.       — Я не понимаю.       — Знаем.       Где-то вдали плеснула рыба. Или показалось.       — Линии под замком слабеют. Ты чувствуешь это.       — Да.       — Это не потому, что ты слаб. Это потому, что люди забыли, как говорить с землей.       — И что мне делать?       — То, что делаешь. Быть.       Ричард повернулся. Впервые за весь разговор.       Альбион сидели на том же камне, в двух шагах. Прозрачные, серебристые, сотканные из лунного света и дыхания земли.       — Я не знаю, как, — в тоне сталью звякнуло отчаяние.       — Знаешь. Ты просто еще не привык.       — А если я ошибусь?       Альбион посмотрели на него. Долго. Очень долго.       — Тогда ошибешься. И будешь знать, как не надо.       Ричард молчал.       — Мы не можем дать тебе ответы, — сказали Альбион. — Не потому что не хотим. Потому что их нет. Есть только ты. И замок. И люди в нем.       — И вы.       — И мы. Но мы — не ответ. Мы — тишина, в которой ты можешь услышать себя.       Альбион поднялся. Не встал, просто стал чуть прозрачнее, чуть ближе к воздуху, к туману, к лунному свету.       — Ты не один. Даже когда кажется, что да.       — Вы уходите?       — Мы никуда не уходим. Мы и есть это место. Мы будем здесь. Всегда.       Альбион таял. Медленно, как тает туман на рассвете.       — Я еще увижу вас?       — Если захочешь — да. Если нет, мы будем ждать.       — Чего?       — Пока ты не перестанешь бояться тишины.       Последние слова растворились в воздухе. Ричард остался один.       Но гул под ногами не стих. Он был. Ровный, как дыхание. Как обещание.       Ричард смотрел на озеро. На солнце. На то место, где только что сидел Альбион.       — Что ты такое? — спросил он у себя.       Никто не ответил.       Тело потянуло обратно к замку.       Впервые за этот бесконечный день почти не хотелось бежать.

***

      Ричард вернулся в замок, когда луна уже перевалила за половину неба и теперь медленно клонилась к горизонту.       Ноги слушались ровно настолько, чтобы нести его вперёд, и каждый шаг дрожью отдавал в колени. Он держал глаза открытыми. Всё время, днём и ночью, даже не моргал, и всё равно перед внутренним взором вставали стены, голоса, три фразы, врезающиеся в сознание ударами пульса.       Ты просто перестанешь быть нужным.       Ричард тряхнул головой. Открыл глаза. Заставил себя идти дальше.       В гостиную он спустился не думая, ноги принесли сами, как приносили уже несколько раз за последние недели. Туда, где тепло, где можно сесть и смотреть на воду, не думая ни о чём.       Он толкнул дверь.       И замер.       В гостиной кто-то был.       Драко сидел в своём кресле, том самом, что пустовало две недели, развёрнутый к камину. В нём тлели угли, борясь за жизнь прожилками огня среди останков. Недостаточно, чтобы давать свет, но достаточно для тепла.       Ричард застыл на пороге.       Он мог уйти. Мог пройти дальше и подняться в спальню, сделать вид, что ничего не видел. Драко сидел спиной к двери, может, не заметил бы.       Однако, остался. Пятки не хотели уводить его прочь.       Драко повернул голову. Увидел его. На секунду в серых глазах мелькнуло что-то. Раздражение? Желание одиночества?       И вдруг — запах.       Густой, сладкий, с горьковатой нотой. Гардения. Или ирис. Он не знал названия. Знал только, что так пахнут женщины, которые умеют ждать.       Светлые волосы, длинные, падающие на плечи. Мягкий голос, что-то говорящий — слов не разобрать, только интонацию: усталую, но тёплую. И скорбь. Не по мёртвому, по живому, от которого не можешь уйти и не можешь подойти ближе.       Видение захлебнулось. Задёрнулось поволокой льда. Драко смотрел на него. Уже не сквозь, а прямо. Маска равнодушия снова была на месте.       — Ты чего не спишь? — голос у него был хриплый, с налётом кошмаров, от которых не вскакивают. Открывают глаза и встают, чтобы не провалиться.       Ричард шагнул внутрь.       — Не могу, — сказал он. — Не хочу.       Драко смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд обратно на угли.       — Садись, — бросил он не оборачиваясь. — Только молча.       Ричард сел. На свой диван, с краю, откуда был виден и камин, и Драко, и вода за стеклом. Обхватил колени руками. Смотрел в камин.       Угли были равнодушны в своём праве на жизнь.       Минута прошла. Две. Пять?       — Пэнси рассказала, — издалека начал Драко, — про Восточные подвалы. Про то, что ты ушёл.       Ричард молчал.       — Там правда так плохо?       Можно было не отвечать. Так было раньше и, вероятно, будет ещё множество раз. Никто не требовал от него ответа, и это было несправедливо. Отвергать то, чего просишь у других.       — Не знаю, — сказал он. — Там… никак. И очень много всего одновременно.       — Много, это как?       — Стены светятся. Голоса говорят, — Ричард помедлил. — Я слышал то, чего слышать не должен. Не хочу. Никогда больше.       Драко повернулся к нему. Серые глаза столкнулись с водянистыми. Прозрачными. Так смотрит смерть из чужих зрачков, и сквозь них, казалось, можно было разглядеть дно, и дно это было слишком глубоким для обычного человека.       — Все что-то слышат, — сказал он негромко. — После войны многие слышали.       — Это не те голоса.       — А какие?       Парень не ответил. Смотрел на кольцо.       Драко хмыкнул, проследив за его взглядом, коротко, без насмешки.       — Много ты вообще знаешь?       — Почти ничего.       — И тебя это не бесит?       Пальцы сжались сильнее. И расслабились тут же.       — Бесит, — сказал он. — Но что мне с этим делать?       Драко кивнул. Один раз. И снова уставился в огонь.       — Я тоже не знаю, — сказал он тихо. — Но сидеть здесь и пялиться на угли почему-то легче, чем лежать и пялиться в потолок.       Ричард молчал. С щелчком оборвалось время в камине, превращая в пепел, и тени, что плясали на стенах, стали пронзительнее.       — У вас это бывает? — «у людей» осталось за скобками. — Когда просыпаешься и не помнишь, где ты?       Драко не ответил сразу. Пауза затянулась, стала тягучей, почти осязаемой.       — У всех кошмары, — бросил он наконец. — Просто не все об этом говорят.       Ричард кивнул привычно, хоть и не понял.       Они сидели так долго. В поддоне перед камином серых хлопьев становилось всё больше. Чёрное озеро, последовавшее за ним по пятам, сюда, в гостиную, заглянуло к ним бесконечно-чёрным глазом.       — Если голоса вернутся, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Скажи им, чтобы заткнулись. Иногда помогает.       Ричард посмотрел на него. Драко сидел всё так же, развёрнутый к камину, смотрел в огонь, не двигался.       — Спасибо, что не выгнал.       Драко хмыкнул. Коротко. Почти неслышно.       Мгновенно отгородился сильнее.       — Это не моя гостиная, — сказал он. — И не моё дело. А теперь помолчи.       Ричард не ответил.       Когда за окном начало сереть, Драко спал, сидя в кресле, уронив голову на грудь, ровно, тяжело дыша, сражаясь за каждый клочок воздуха.       Ричард посмотрел на него. На свои руки. На шрамы. На большой палец правой — маленький, почти незаметный, вросший в кожу как напоминание о чём-то, чего он не помнил. Единственный из всех отметин родной и близкий.       Вышел в коридор.

***

      После завтрака Большой зал выплёскивал студентов в коридоры шумно, разноцветно, нестройно. Ричард стоял у колонны и ждал. Первокурсница с короткой стрижкой, убранной в бок, пробежала мимо, чуть не сбив с ног, извинилась на бегу и скрылась в толпе. Девушка-пуффендуйка бросила быстрый взгляд в его сторону, зазвучав улыбкой. Узнала, приметила в толпе.       Билл вышел в числе последних. Остановился у выхода, пропуская стаю третьекурсников вперёд, потом его перехватила Синистра — худая, с собранными в тугой пучок волосами, пахнущая старым пергаментом и далёкими звёздами. Она говорила быстро, показывая на потолок, на невидимые созвездия, то, что видно только ей. Билл кивал, смотрел туда же, будто действительно видел.       Рядом кто-то громко засмеялся. Окликнул приятеля и споткнулся о чужую сумку, выругавшись сквозь зубы.       Синистра закончила, кивнула Биллу и ушла, растворилась в толпе, унося с собой запахи нездешнего мира.       Билл уже собрался идти дальше, когда Ричард шагнул вперёд.       — Профессор.       Билл обернулся. Увидел его, на секунду в лице мелькнуло понимание. Он ждал этого момента, просто не знал, когда именно он наступит.       — Ричард, — Билл кивнул на свободный коридор, ведущий к пустующим классам. — Пройдёмся?       Они отошли достаточно далеко, чтобы шум Большого зала остался где-то позади, за двумя поворотами и одной замершей лестницей. Здесь было тихо. Только редкие шаги вдалеке, дыхание камня, помнящего тысячи таких же дней.       Билл остановился у окна. Снаружи низко барахтались серые тучи, и деревья почти цеплялись верхушками. У них получалось дотянуться только до редких птиц, кружащихся над Запретным лесом.       — Ты хотел спросить, — его голос пролетел к птицам, оставляя за собой только эхо в стенах. — Про вчерашнее.       Ричард стоял в двух шагах, смотрел на тяжёлый браслет, и тот приветствовал его, как старого друга, не так, как в подвалах.       — Да, — ответил он наконец.       Билл обернулся.       — Спрашивай.       Глаза смотрели неотрывно. Билл едва заметно вздрогнул. Он видел это уже не в первый раз, этот отсутствующий, немигающий взгляд, почти нечеловеческий. И всё же вздрагивал. Не мог привыкнуть       — Что это было? Там, в подвалах. Стены… они говорили. Я слышал.       — Я знаю.       — Откуда?       Билл поднял руку. Ту, с браслетом. Серебряный ободок, потёртый, с едва заметными рунами по краю.       — Он пульсировал в такт. Всё время, пока ты был там. А когда ты ушёл — успокоился.       — Что это?       — Подарок, — сказал Билл. — Из Египта. Старый жрец, почти слепой, отдал мне перед смертью. Помогает чувствовать тоньше старую магию. В земле, в артефактах, в зданиях. Теперь и в тебе.       Он отвернулся к окну. Тучи сгущались всё сильнее, обещая к вечеру разреветься долгим ливнем.       — Линии, которые ты видел, — сказал Билл. — Они под всем замком. Как кровеносные сосуды. Питают магию, память, всё, что здесь есть. Они слабеют. Мы видим это каждый день. И профессора, и студенты, только последние не совсем осознают это.       — Почему?       — Не знаю. Может, потому что война выпила слишком много. Может, просто время пришло.       Кольцо под пальцами пульсировало, кожа слегка нагрелась вокруг него.       — Я чувствую их, — сказал он тихо. — Линии. Когда стою рядом. Они… стучат. Дышат.       Билл кивнул.       — Что мне с этим делать?       — Не знаю, — взгляд встретил его собственный. Билл всегда смотрел на него иначе, чем другие. Скорее, как на артефакт, чем человека. — Браслет реагирует на тебя. Раньше он так реагировал только в Египте, на очень старых вещах. Без понятия, что это значит. Но браслет никогда не ошибался.       Ричард смотрел на него.       — Я даже не смог узнать, кто я.       — Знаешь, — Билл улыбнулся. — Ты просто ещё не научился это произносить.       Билл достал из кармана мятую карту, не ту, огромную, из преподавательской, а маленькую, складную, нарисованную от руки.       — Вот, — сказал он, разворачивая. — Здесь отмечены места, где линии слабее всего. Если хочешь попробовать — начни отсюда.       Семь точек, обведённых красным. Одни в замке, одни снаружи, у озера, у леса.       — А если не получится?       Билл улыбнулся. Уголками губ, устало.       — Отсутствие результата, тоже результат.       Он свернул карту, протянул Ричарду.       — Держи. Она мне всё равно не нужна. Я эти места наизусть знаю.       Ричард взял карту. Бумага была тёплой — от рук Билла, от кармана, от жизни. Его собственные с голодом принялись это самое тепло поглощать.       — Спасибо, — сказал он.       Билл ушёл. Тишина в коридоре стала обычной, просто тишиной, без голосов, без пульсации, без страха.       Ричард стоял у окна долго. Смотрел на карту. На семь красных точек. На линии, которые он теперь видел даже здесь: под полом, под стенами, под всем замком.       Он мог видеть их и без этого клочка бумаги, но Билл всё равно её дал.       Зачем?

***

      Утро. Завтрак. Занятия. Обед. Прогулки. Ужин. Гостиная. Ночь. Ричард выполнял этот круг снова и снова, а карта всё лежала под подушкой. Он не знал, чего ждал сам.       В ней не было ответов, только подтверждение, что это всё — реально.       В одну из таких ночей он боролся со сном. Не позволял себе провалиться в него, это стало почти привычным. Сосредотачивался на дыхании Блейза, на скрипе кровати Драко за плотным пологом, смотрел в потолок, где плясали отблески воды за окном, а карта лежала под подушкой, жгла своим присутствием через подушку, её набросок вспыхивал в трещинах на потолке.       Вдруг, ему привиделось что-то — обрывок, тень, запах плоти, въевшийся в камень, и шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся по коридору, фигуру, которую он не видел, не знал. Гарь просочилась сквозь изъяны в сознании, и он дёрнул глазами, потому что левое предплечье вдруг заныло, тупо, старо, напоминая о чём-то, что случилось не с ним, но оставило след на его коже.       Рукав сполз до локтя, видимо, Ричард потянулся к нему в оцепенении разума, заскрёб ногтями по буграм.       Шрамы лежали на ней длинными ровными швами на старой кукле, которую чинили много раз, но так и не смогли сделать целой. Самый старый из них почти белый, едва заметный. Другие были темнее, свежее, кожа вокруг них стянута, до сих пор помнила, как её рвали.       Провёл пальцем по самому длинному: от запястья почти до локтя. Холодный, как он сам. Чужой. Не его. Парень не замечал раньше.       Должен ли он был увидеть? Присматриваться к телу лучше?       Ричарду было на него всё равно. Это просто оболочка.       Иногда смотрел на свою левую руку и пытался понять, были ли эти шрамы только от того человека из видений. Или не только. Он не знал. И никогда не узнает. Наверное, это самое страшное: жить с телом, чью историю ты знаешь только наполовину.       — Кто ты был? — спросил он у пустоты.       Никто не ответил. Только вода за окном плеснула глухо, будто вздохнула, и зашевелился Блейз на соседней кровати.       Поднялся. Оделся молча — рубашка, брюки, мантия — и вышел в коридор. Галстук и туфли покинуто лежали у кровати, как акт бунта.       Ричард не думал, куда идёт, просто шёл мимо спящих портретов, лестниц, которые замерли в ожидании первых шагов, мимо огромных рам, за которыми небо подёрнулось рассветным пожаром и прогоняло ночь.       Кабинет директора. Горгулья у входа смотрела на него каменными глазами и не двигалась. Ричард стоял и ждал. Того, что он сам передумает или что она отойдёт? Но горгулья не двигалась, и он не передумал.       — Мне нужно к директору, — сказал он.       Камень дрогнул. Встряхнулся узнаванием. Горгулья шагнула в сторону, открывая проход.       Ричард шагнул внутрь.       Винтовая лестница понесла его вверх неспешно. Она знала, что он никуда не денется. Ричард не считал ступени, смотрел на каменные стены, проплывающие мимо, на факелы, чей свет метался, пытаясь поймать его движения, вступить с ним в игру.       Дверь кабинета появилась внезапно. Тяжёлая дубовая, с бронзовым грифоном вместо ручки. Грифон смотрел пустыми глазницами.       Ричард поднял руку. Постучал.       — Войдите.       Голос МакГонагалл звучал глухо — так, будто она не спала эту ночь или спала, но плохо.       Он толкнул дверь.       Воздух был полным. Не чем-то конкретным, он ощущался давлением на плечах и одеялом на спине. Обнимал со всех сторон. Слышно было, как тикают часы на каминной полке и потрескивают угли, а за толстыми стенами кабинета тревожно перекликались последние ночные птицы.       Ричард перевёл взгляд на стены, туда, где в тяжёлых золочёных рамах висели портреты. Тёмный холст, пустота там, где кто-то должен был спать, смотреть, шевелиться.       Два портрета привлекли его внимание: один в дальнем углу, второй ближе к двери. В них тоже никого не было. Пустота здесь чувствовалась иначе, не отсутствием, а ожиданием.       МакГонагалл сидела за столом. Не в директорском кресле, за рабочим, заваленным пергаментами, с чашкой остывшего чая под локтем. Она не поднялась при его появлении. Только подняла взгляд.       — Ричард, — констатировала директор.       Он кивнул. Остался стоять у двери, не зная, можно ли подойти ближе, можно ли сесть, можно ли вообще здесь находиться без Билла, без приглашения, без всего.       — Садись, — сказала МакГонагалл.       Он сел. На тот же стул, что в первый день. Куртка Хагрида тогда висела на нём мешком, босые ноги пробирало холодом от камня. Сейчас он был в школьной форме. Только галстук остался лежать у кровати, а туфли так и не надел. Теперь — осознанно.       МакГонагалл изучала его босые ступни. Потом перевела взгляд на лицо.       — Ты пришёл сам, — сказала она. Не спросила — утверждала.       — Да.       — Почему?       Слова собирались медленно — как всегда, когда нужно было говорить о важном.       — Вы знали, — сказал он наконец. — С первого дня. Знали, что я приду.       Она не ответила. Только наблюдала.       — Я был в Восточных подвалах, — продолжил Ричард. — Видел линии. Слышал голоса. Они сказали… — он запнулся. — Они сказали, что я перестану быть нужным.       Тишина в кабинете стала плотнее. Часы тикали громче — или только казалось.       — Билл дал мне карту, — сказал Ричард. — Сказал, где линии слабее всего. Но он не знает, что это значит. Не знает, почему я это вижу. Не знает, что мне делать.       Он смотрел на неё. Прямо. В глаза.       — А вы знаете.       МакГонагалл молчала долго. Очень долго. Потом сняла очки, положила на стол. Потёрла переносицу. Тот самый жест, который Ричард уже научился узнавать.       — Да, — сказала она тихо. — Я знаю.       Ричард ждал.       — И вы скажете?       Пауза. Такая длинная, что можно было сосчитать все удары часов на каминной полке.       — Нет, — сказала МакГонагалл.       — Почему?       — Потому что не имею права.       — Вы — директор. Вы имеете право на всё.       — Я — директор, — она поправила очки, лежащие на столе. — И именно поэтому я не могу тебе сказать.       В груди начало закипать что-то, не то тепло, что от перстня и карты, другое. Оно поднималось, давило, мешало дышать. Незнакомое. Болезненное. Хотелось, чтобы оно ушло, но оно не уходило, только росло, замещая комфортную и уютную пустоту.       — Вы знали, — сказал он. Голос сел, но он заставил себя говорить дальше. — Ждали. И молчали.       — Ждала. Но не тебя. Кого-то.       — И будете молчать дальше.       — Да.       Ричард встал. Кулаки сжались до нежных розовых полукругов в ладонях. Кольцо впилось в палец.       — Я не прошу много, — сказал он. — Я прошу хоть что-то. Кто я? Зачем я здесь? Сколько у меня времени?       МакГонагалл смотрела на него. В глазах у неё было что-то. Не боль, не сожаление.       Усталость. Бесконечная, старая, как сам замок.       — Ты не готов, — сказала она.       — Откуда вам знать?       — Я знаю.       Ричард стоял, сжимая кулаки. Внутри всё бурлило — слова, которых он не знал, не умел, не должен был говорить, рвались наружу, царапали горло, просились вон. Он не знал, как их остановить. Не знал, что с ними делать.       — Спасибо, — сказал он, потому что благодарить было нужно. Говорить «пожалуйста» и «спасибо».       Сейчас ему не хотелось.       Повернулся и пошёл к двери.       — Ричард.       Голос МакГонагалл догнал его у самого порога. Он остановился. Не обернулся.       — Ты придёшь снова, — протянула она тихо. — Когда будешь готов.       Он стоял, сжимая ручку двери. Металл был холодным — таким холодным, что, казалось, обжигал.       — А если я не буду готов? — спросил он. — Если времени не хватит?       Тишина.       Он открыл дверь и вышел.       Лестница понесла его вниз молча, быстро, без достоинства. Теперь она хотела, чтобы он убрался отсюда как можно скорее. Ричард не сопротивлялся, и думал о рассвете, что теперь проник пожаром ему внутрь.       Он не знал, как это называется.       Но, кажется, это была злость.