Cor meum non cedit

Repetizione — ритмический повтор звука или части композиции

«Повторение — это не возвращение того же самого,

а возвращение с накопленным опытом.

В этом смысле жизнь похожа на музыку:

тема возвращается,

но каждый раз обогащённая тем,

что было между.»

Живой

      Ноябрь вывалился из календарей приятной тёплой погодой и осенним солнцем, заставляя учеников снимать свитера и рубашки из шерсти. Ричард не хотел душить себя стенами, но и идти наружу — тоже. Внутри замка кожу кололо фантомным взглядом директора, её не было рядом, она появлялась в коридорах всё реже, а воспоминания о неприятном разговоре каждый раз кололи щёки и шею. И это было больно. Не в метафорическом смысле, не в эмоциональном. В физическом, каждый шрам надсадно ныл, дёргался. Мёртвые — несуществующие — нервы напоминали о себе.       Эмоции это больно. Истина, которую Ричард усвоил. Отзвук прокатился в самое нутро, нашёл там что-то, и превратился в déjà vu.       Выйти из замка… мысль была неудобной. Хуже, чем оставаться внутри. Он знал: с этой болью к озеру нельзя. Что-то случится. Хотя под водой он мог быть часами — проверял.       Получилось найти альтернативу.       Во внутреннем дворе кружили две бабочки: тёмные, с красными полосами на крыльях. Адмиралы. Ричард знал это название. Невилл как-то обронил на травологии, заметив, что те встречаются до самой зимы, если повезёт с погодой.       Он стоял у стены, прислонившись спиной к тёплому камню. Солнце нагрело шероховатую поверхность, и тепло отчаянно пыталось согреть его холодную кожу. Отогреть заледеневшие, застывшие фразы. Молчание МакГонагалл. Её взгляд. «Ты придёшь снова, когда будешь готов».       Что это значит? Как ему понять: готов он или нет?       — Ты чего тут стоишь?       Кевин сидел на траве у корней старого дуба. Перед ним на земле лежал развёрнутый пергамент, прижатый по углам мелкими камешками. Рядом на корточках замерла Эмма с книгой в руках, она водила пальцем по странице, шевелила губами. Майкл стоял чуть поодаль, заложив руки в карманы, и смотрел на них с таким видом, будто его заставили участвовать в чём-то постыдном. Ученики когтеврана выглядели здесь более естественно, чем он.       — Мы вот карту составляем, — пояснил Кевин. — Полётов бабочек. Эмма говорит, что они летают по правилам, а я говорю — как хотят.       Ричард проследил за взглядом Кевина. Две бабочки метались над двором — то сходились, то расходились, то замирали на месте. Маленькие существа: им не было дела до замка. До всего огромного мира за пределами поляны и нескольких мест, где можно было укрыться от дождя. Короткий век, короткий цикл.       — Они не знают, куда летят.       Эмма подняла голову от книги.       — В смысле? Они же живые. Они не могут не знать.       Ричард дёрнул плечами. Жест в нём так до конца и не оформился.       — Просто летят. Куда ветер, куда солнце, куда захочется. Если будете считать — запутаются. Почувствуют, что на них смотрят, и полетят не туда.       — А если не смотреть? — спросил Кевин.       — Тогда полетят, куда нужно.       Кевин моргнул. Повернулся к Эмме.       — Ты слышала? Он говорит, они просто летят. — Он засмеялся — не над Ричардом, а от неожиданности, будто услышал что-то очень правильное и очень глупое одновременно. — Это же…       Эмма нахмурилась, заглянула в книгу, потом снова подняла глаза на бабочек. Надулась, словно насекомые нанесли ей личное оскорбление: имели наглость не вести себя так, как написано! Всем известно, что в книге, то и правда.       — А ты откуда знаешь? — спросила она Ричарда с обиженным подозрением. Он даже растерялся на мгновение.       — Просто знаю.       Майкл хмыкнул.       — Он не знает, откуда знает. Мы это уже слышали.       Кевин засмеялся громче. Эмма фыркнула, уткнулась в книгу, чтобы скрыть улыбку, но плечи её дрожали. Даже Майкл дёрнул уголком губ, поддавшись общему настроению. Ричард смотрел на них. В груди разливалось что-то тёплое, не такое, как от кольца, другое. Он не знал, как это назвать. Просто стало легче дышать.       Но это были не его чувства. Они подкрались из вне, забрались внутрь и обустроились, чужие. Непрошенные. Хоть и хорошие.       — Ты чего? — спросил Майкл, перехватив его взгляд.       — Ничего, — Ричард помедлил, притрагиваясь к этому новому издалека. Искал источник.       Отвёл взгляд в сторону — и замер.       Стена за спинами детей светилась.       Слабо. Едва заметно. Но светилась там, где под камнем проступали линии. Жгли ровно, спокойно, будто дышали в такт чему-то, чего он не слышал, но чувствовал кожей.       Он не делал ничего особенного. Стоял. Говорил. Был.       Но магия откликнулась.       — Мне пора, — сказал он.       — Куда? — крикнул Кевин вдогонку.       Ричард не обернулся. Зашагал прочь со двора, оставляя за спиной смех, солнце и бабочек.       Камень под босыми ногами ощущался чуть ровнее, чем утром.

***

      В груди до сих пор лежало то чужое, горячее, Ричард нёс его по лестницам осторожно, боясь опрокинуть и рассыпать по ступеням. Странное чувство — быть проводником для чужих эмоций, но не уметь разбираться в своих. И он носил его долго, на занятиях, в Большом зале, у Запретного леса, как хрустальный шар с прорицания. Один такой он уже разбивал.       До вечера, когда он будет вынужден снова смотреть всю ночь в потолок, или считать щелчки искр в камине, было далеко. Шёл выше, выше, ещё выше. Туда, где пахло перьями и сухим сеном, где под самой крышей гулял ветер, а птицы спали днём и бодрствовали ночью.       Совятня встретила его привычной тишиной и несколькими десятками пар блестящих глаз. Совы смотрели настороженно, но не шарахались, лишь особо нервные пересели поближе к соседкам, или поднялись чуть выше, туда, где он не смог бы достать их даже вытянувшись.       Прогресс.       Ричард остановился у широкого проёма, служившего совам точкой вылета, и смотрел на появляющиеся вдалеке облака, подкрадывающихся ближе к замку. Слабые толчки камня доставали до него даже тут, высоко над землёй, от них теперь не спрятаться. И тем сложнее формировалось понимание природы этого явления.       Дверь скрипнула.       Астория вошла с конвертом в руках. Увидев Ричарда, она замерла на секунду. Не ожидала. Думала, ему некому посылать письма, раз не говорил про родных, а тут вот, пришёл.       — Ты часто здесь бываешь? — спросила она, разворачиваясь к совам. Достала из кармана лакомство, прикормила светло-рыжую неясыть, и нежно почесала ей клюв. Та тихонько заворчала на своём, совином, может, жаловалась на чужака, никто из них не понимал.       — Проверяю, — сказал Ричард.       — Что?       — Не шарахаются ли.       Астория вспомнила, как он с утра не спешил садиться на место за столом сразу. Или вставал, как только появлялись птицы. В Большом зале это создавало неудобства, когда совы, заметив его, не долетали до конца зала, создавая суматоху среди студентов. Некоторые бросали письма, кому получалось. Те, что ответственнее в своей цели найти получателя, поднимали возмущённый гвалт, кружа среди свечей.       — И как сейчас?       Ричард посмотрел на ближайшую сову — большую, серую, с торчащими на голове перьями. Та повернула голову в ответ. Оба усиленно не моргали.       — Уже нет, — протянуть руку хоть к одной из них он так и не решился. Только смотрел на блестящие перья с расстояния. Любопытство и желание было написано на его лице. — Кажется.       Астория кивнула. Привязала письмо к лапе сове, та, недовольная необходимостью лететь куда-то днём, ухнула, но тяжело взлетела и скрылась за стенами.       — Кому пишешь? — снова заговорил Ричард, не предполагая заранее, ответят ему или нет. Он выучил, что не все вопросы находят ответа, многие вещи вызывают реакцию «не твоё дело» или «хватит задавать вопросы». В последний раз, когда он пытался понять, почему незнакомая ему второкурсница плачет, его треснули в лоб.       Астория помедлила. Посмотрела вдаль, словно пыталась увидеть сову на горизонте. Не хотела встречаться взглядом.       — Сестре.       Пауза.       — Дафна во Франции. Не захотела возвращаться.       Ричард кивнул, так делали, когда слушали.       Астория повела плечами. Слишком ровно, слишком спокойно, но у него ныл шрам на брови, когда он смотрел на её слишком ровную спину.       — Говорит, в Хогвартсе слишком много воспоминаний.       — Почему ты вернулась?       Она снова ответила не сразу. Её фигура казалась слишком лёгкой на фоне высокой совятни, хрупкой. Одно неловкое движение, и ветер унесёт следом за обращёнными к миру мыслями.       — Потому что в замке осталось… не только плохое, — она дёрнула уголком губы, Ричард ощутил, что это не радость. Напряжение, залежавшееся на лице так долго, что его начало сводить. — У каждого свои причины. Для некоторых оставаться дома ещё хуже.       — А для тебя?       — А я вернулась, чтобы быть.       «С теми, кому некуда возвращаться, — осталось не озвученным. — Даже если стены и крыша ещё на месте».       — Это правильно, — заключил парень. Астория, наконец, повернулась к нему, но смотрела странным взглядом. Нужно было уточнение, хотя мысль казалась ему очевидной. — В замке лучше, потому что он может защитить.       — Замок? Не профессора?       — Замок. Он тоже дышит. По-разному.       Астория растерялась. Хотела переспросить, думая, что поняла неправильно, но тогда разговор мог стать совсем сумасшедшим.       — Замок не дышит, Ричард. Это камни, — произнесла она осторожно, как с ребёнком.       Тот не ответил. Смотрел на стену. Видел что-то, недоступное ей. По спине пробежал холодок, и она немного отступила. Короткое движение, совсем маленькое, но Ричард уловил его. Узнал. Символ настороженности. Так двигался Рон, если встречал его в коридорах, так отходили пуффендуйки, если он неожиданно обращался к ним.       — Ты серьёзно? — спросила Астория. В голосе появилось что-то новое — не насмешка, но близко.       — Да.       — Замок — это здание. Его построили люди. В нём живут люди. Он не может дышать.       — А если может?       Астория покачала головой.       — Это… это просто камни. Магия, да, но не живая.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что так устроен мир.       — А если мир устроен иначе, чем ты думаешь?       Брови девушки сошлись на переносице, они говорили на разных языках, и каждый твердил своё.       — Ты правда в это веришь?       — Я это вижу.       Она решила, что на сегодня с неё достаточно туманных разговоров       — Я не знаю, что с тобой делать, Ричард, — сказала она наконец.       — А со мной надо что-то делать? — он удивился, по-настоящему, впервые за разговор.       — Не знаю. — Она пошла к двери. У выхода остановилась, не оборачиваясь. — Хорошего дня.       Дверь закрылась.       Ричард остался один.       Он подошёл к стене. Положил ладонь на камень. Под пальцами пульсировало ровное, спокойное тепло.       Она не чувствовала этого? Никто не чувствовал?       Совы ему не ответили. Облако, наконец, догнало солнце.       Ричард остался один.       Ворочал сцены, одну за другой: двор, бабочек. Кевина, который смеялся. Эмму, которая фыркала в книгу. Стена за его спиной тогда засветилась — слабо, едва заметно, но засветилась.       Замок откликался на смех. На тепло. На то, что люди были рядом и не боялись.       Астория сказала: «Замок не дышит». Но она не видела того, что видел он. Линии под камнем пульсировали — ровно, когда всё спокойно, чаще, когда что-то происходило, слабее, когда рядом никого не было.       Он не знал, как это назвать. Но знал, что это связано.       С ними. Со всем.

***

      Горгулья пропустила его без слов.       Лестница — без спешки.       Всё было как в первый раз. Кроме него самого. Он прислушивался к себе. К тому, что внутри.       В прошлый раз на этой лестнице внутри него всё кипело. Тогда он не знал, как назвать это чувство. Но позже осознал: это была злость. Злость, которая была осязаемой, шрамы начинали болеть, под ненастоящей кожей что-то плавилось, дыхание становилось тяжёлым. Он покинул кабинет с ощущением пустоты и внутреннего пожара, который не мог потушить ещё долгое время.       Сейчас внутри него царила тишина.       Не пустота, а именно тишина. Тёплое и чужое, что он носил в себе последние дни, никуда не исчезло. Но теперь оно лежало отдельно, не смешиваясь с его собственными эмоциями. Он учился различать: вот это — от Кевина, вот это — от бабочек, вот это — от стены, которая вдруг засияла. А это — его.       Грифон тоже не изменился. Снова ждал, а Ричард остановился. Прислушался к шрамам. Они молчали.       Он зашёл в кабинет, как возвращаются после тихой победы. Без медалей. С новыми картинами старых впечатлений.       Сколько прошло дней?       Он не считал.       МакГонагалл подняла голову, изучающе, цепко смотрела, выискивая в его фигуре что-то, только ей известное. Он выдержал этот взгляд, и внутри не вспыхнуло ничего. Ни злости, ни обиды. Только ровное, спокойное внимание.       — Ричард, — голос МакГонагалл звучал, как в прошлый раз.       Он кивнул. Остался стоять у двери.       — Несколько дней назад во дворе стена засветилась, — сказал он.       МакГонагалл ждала, когда он продолжит.       — Там были дети. Они смеялись. А стена — светилась. Когда они ушли — перестала.       Она поднялась из-за стола. С усилием, взяла трость, облегчая себе ходьбу на больную ногу, и подошла к окну. Долго смотрела на двор, свет упал на её лицо неустойчиво, стыло, обнажая скрытые в тени следы борьбы с судьбой. Не слишком успешную: эмоция проскочила наружу через щель       Ночь. Магическая рана, залеченная в спешке, неаккуратно, снова выламывала ей сустав и кости. Она не спала. От боли. Не только физической, разной, душевной, эмоциональной, и никак не могла понять, что из всего было хуже. Всё «после» стало для неё сухими цифрами в отчёте для Министерства, ей хотелось рассмеяться им в лицо и спросить, хватит ли во всём Банке Гринготтсе денег, чтобы произвести «повторную оценку ущерба»? Имеют ли они право вообще низводить Смерть до кусков золота? Но хуже всего стыд. И страх. Она боится совершить ошибки, злилась Альбуса за то, что тот молчал, а теперь делает тоже самое. А теперь не может остановиться, потому что сойти с этих рельсов — было ещё более непредсказуемым.       Глаза обожгло. Ричард помотал головой, физически отгоняя видение.       — Подойди, — сказала директор, не оборачиваясь.       Ричард шагнул ближе. Встал рядом.       — Что ты видишь?       Он посмотрел туда же. Во двор. На студентов, которые расходились по факультетам — гриффиндорцы отдельно, слизеринцы отдельно, когтевранцы и пуффендуйцы тоже держались своих.       — Людей, — сказал он.       — И?       — Они не смешиваются.       МакГонагалл молчала. Смотрела в окно.       — Когда люди вместе, замок радуется, — добавил Ричард.       Она обернулась к нему. В её глазах было что-то — не согласие, не отрицание. Внимание.       — Астория сказала, что замок не может дышать, — продолжил Ричард. — Что это просто камни. Но я вижу вены под камнем. Они текут. Ровно, когда всё спокойно. Беспокойно, когда что-то случается. Слабее, когда рядом никого нет.       Он провёл рукой по тыльной стороне ладони, там, где бледный шрам змеился от костяшки запястья до пальцев. Кончики слегка немели, но не от боли, от холода, хотя его кожа всегда была такой.       — В прошлый раз я злился, — сказал он. — Я тогда не знал, что это злость. Думал, что поломался. Как статуи в подвале. А потом понял: это она. И от неё было больно. МакГонагалл смотрела на него не мигая.       — Сейчас не болит. Я не сломан, — неясно, убеждал он в этом её, или себя. Не хотел увидеть сомнение в глазах снова. — Я просто вижу.       Тишина.       — Альбион сказали, что я связан с замком. Я знаю это. Но не понимаю, почему именно так? Почему не кто-то другой? Почему я чувствую то, что не чувствуют они?       Слово «Альбион» вызвало на лице МакГонагалл вспышку замешательства, но это произошло слишком быстро, чтобы он успел уловить развитие этого чувства.       — Ты пришёл не за ответами, — сказала она. Не спросила — утвердила.       — Нет.       — Тогда зачем?       Ричард помедлил.       — Чтобы кто-то знал, что я это вижу. — Посмотрел на кольцо, на бледные прожилки среди чернильности. — Чтобы не носить это одному. Я не странный. Не сумасшедший.       МакГонагалл кивнула. Один раз.       — Я знаю.       Больше она ничего не сказала.       Но сейчас этого было достаточно. Парень почти коснулся ручки двери, когда его догнал вопрос:       — Ты придёшь ещё?       Не «приходи», не «заходи», не «будет нужно — обращайся». А именно: ты придёшь ещё?       Будто ей это тоже нужно. Будто она ждёт.       — Если пойму что-то новое.       — Приходи.       Момент зародился. Тонким ростком под прелой листвой осени, чтобы проспать до весны под снегом.       Ничего не болело.

***

      Кабинет тонул в безмолвии. Незнакомым. Иным.       Беззвучие лежало плотным слоем, как пыль на старых фолиантах, которые никто не открывал годами, заклинание Silencio, наложенное сразу на всю комнату огромным шаром, поглощающим любые волны.       МакГонагалл сидела за столом не двигаясь.       Чашка на столе с желтоватым ободком по краю превратилась в часть интерьера, забытая, пергаменты лежали нетронутой стопкой. Перо так и осталось там, куда она его бросила час назад. Или два. Она потеряла счёт времени.       В камине догорали угли. Свет от них метался по стенам, выхватывал из темноты то край книжного шкафа, то ножку кресла, то золочёные рамы.       Она не смотрела на них.       Взгляд упирался в стол, в потёртую поверхность дерева, в собственные руки. Всё что угодно, только не стены. Там было слишком тихо. Слишком давно.       — Он пришёл, — произнесла она тихо.       Слова упали в безмолвие и не нашли отклика.       Минерва и не ждала ответа.       Просто нужно было сказать вслух. Чтобы хоть стены слышали.       — Я не знаю, что с ним делать, — продолжила она. Всё так же тихо. Всё так же в пустоту. — Он требует ответов. А я не могу дать. Обещала, что не расскажу.       Ни звука.       Она провела рукой по лицу, жест, который позволяла себе только когда никто не видел. Потом открыла ящик стола.       Там, на самом дне, под отчётами Министерства и старыми письмами, лежал пожелтевший пергамент.       «Турнир Единства».       Пометки на полях чужие, написанные не её рукой, мелкие, почти нечитаемые, сделанные в спешке или в те моменты, когда рука уже не слушалась.       Она держала его в руках долго. Вглядывалась в буквы, в цифры, в схемы.       — Я подожду, — сказала она. — Как всегда.       За окном начало сереть. Небо на востоке светлело, прогоняя ночь. Где-то внизу, в подземельях, Ричард сидел на диване и смотрел на воду. Не знал, что она глядит на тот же рассвет.       МакГонагалл положила пергамент обратно. Закрыла ящик.       Поднялась. С усилием. Нога снова давала о себе знать. Подошла к окну.       За стеклом медленно кружились первые снежинки. Редкие. Робкие. Так замок пробовал, готов ли он к зиме.       Она стояла, провожая их взглядом, как снег ложится на тёмную землю. Тепло последних дней стремительно ушло, не оставив о себе ни единого напоминания.       Адмиралы, забравшиеся глубоко под крышу, уснули с приходом холода.       Кто-то прошёл по коридору. Для других обитателей замка жизнь начиналась заново.       МакГонагалл не обернулась. Глядела на снег.       Думала о том, что зима в этом году будет долгой и тихой.