Cor meum non cedit

Agitato — взволнованно, беспокойно

«Беспокойство, тревога,

напряжение, стресс — все формы страха —

вызваны слишком большим количеством будущего

и недостаточным присутствием.»

Рой диких пчёл

      Рон сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел, как Гермиона раскладывает пергаменты. Она делала это всегда одинаково — сначала самые важные, потом те, что могут пригодиться, потом те, что просто жалко выбросить. Порядок, который он выучил за семь лет.       Он молчал. Смотрел, как её руки двигаются по столу, как она хмурится над какой-то заметкой, как поправляет выбившуюся прядь. Семь лет он смотрел на эти руки. Семь лет знал, что она сделает дальше, что скажет, как посмотрит.       А сейчас не знал.       Потом набрал воздух.       — Видел тебя вчера с Забини, — сказал он.       Он проводил взглядом чью-то тень за окном, кто-то прошёл по двору, спеша укрыться от холода. Гермиона подняла голову. Посмотрела на него и отложила перо.       — В библиотеке? У него были вопросы по нумерологии.       — У него всегда вопросы.       — Рон.       — Что?       Она смотрела на него долго. Потом отодвинула стопку пергаментов в сторону и похлопала по скамье рядом с собой.       — Сядь.       Он не сдвинулся. Где-то в коридоре прошли люди, голоса стихли за поворотом.       — Почти год назад, — сказала она тихо, — мы расстались. По обоюдному.       — Я помню.       — Это было правильно.       Рон молчал. Смотрел в окно, хотя за ним ничего не было, только серое небо, только пустота.       — Я не жалею, — продолжила она. — Ты жалеешь?       Он провёл рукой по волосам. Жест, который остался у него с пятнадцати лет, когда они ещё были просто друзьями и всё было проще.       — Не знаю, — он замолк. — Иногда кажется, что да. Иногда — что нет. Но это не про нас.       — А про что?       Рон наконец отлепился от окна. Подошёл. Сел рядом, не близко, на расстоянии, которое уже стало привычным.       — Про то, что у тебя есть жизнь, в которой меня нет, — он посмотрел на свои руки. — И я не знал, что хочу, чтобы ты пускала в неё.       — Я тоже не знала.       Тишина повисла между ними. Не тяжёлая, не неловкая. Просто тишина двух людей, которые когда-то знали друг друга лучше всех, а теперь учатся заново.       Гермиона смотрела на пол. Рон в пустоту перед собой.       — Он умный, — сказал Рон. — Забини. Я не про то, что ты думаешь. Просто… вы говорите на одном языке.       Гермиона повернулась к нему.       — Ты снова?       — Нет, — Рон поморщился. — Не так, как ты думаешь. Не к нему. К тому, что у вас есть общее, чего у нас с тобой уже нет.       — У нас с тобой есть семь лет, — сказала она тихо. — Это не исчезает.       — Я знаю. Но этого мало, когда ты рядом с кем-то, кто понимает твои шутки про трансфигурацию.       Гермиона хмыкнула.       — Ты никогда не понимал мои шутки про трансфигурацию.       — Потому что они не смешные.       — Они очень смешные. Просто ты не понимаешь их.       Рон фыркнул. Коротко. Почти смешно.       — Вот, — сказал он. — Это. Этого мне не хватает.       — Чего?       — Чтобы ты говорила со мной так, как раньше. Не как с бывшим. Не как с другом, которого надо щадить. А как… с Роном.       Гермиона молчала долго. Смотрела на пергаменты, на стопки книг.       — Я не знаю, как это сделать, — сказала она наконец. — Я тоже учусь.       — Я знаю.       В тишине библиотеке кто-то зашуршал страницами с другого конца зала. Потом книга резко захлопнулась и открылась другая. Они прислушивались к звукам, надеясь, что их разговор не разнесётся потом на половину Хогвартса.       — А ты знаешь, что с Гарри? — спросил Рон.       — Нет. — Она покачала головой. — Они с Джинни всё ещё не разговаривают друг с другом. И ни один не признаётся, почему.       — Странно это. Раньше мы всё друг другу рассказывали.       — Раньше мы были детьми.       Рон усмехнулся.       — А теперь мы взрослые и ничего не понимаем.       — Примерно так.       Он посмотрел на неё. На её профиль, на выбившуюся прядь, на руки, которые машинально перебирали край пергамента.       — Ты счастлива? — спросил он.       Гермиона повернулась к нему.       — Сейчас?       — Вообще.       Она задумалась. Надолго.       — Не знаю, — сказала она честно. — Но я учусь быть. Не счастливой — просто быть. Это сложнее.       Рон кивнул.       — Я тоже.       Всегда так было. Подавлять свои автономные реакции бежать и что-то делать, искать. Пытаться разобраться в каждом происшествии или загадке, они, все трое, словно оказались в отпуске, которого никто не ждал, но очень хотели. А теперь боялись, что он закончится. Или ждали этого, не в положительном смысле, плохом. Как смертник смотрит через окно темницы на петлю эшафота.       — Знаешь, — сказал Рон, поднимаясь. — Я рад, что мы поговорили.       — Я тоже.       Он пошёл к двери. У выхода остановился.       — Гермиона.       Она подняла голову.       — Если ты с ним… с Забини… это нормально. Я правда не против.       — Я знаю.       — Просто… чтобы ты знала.       Он вышел.       Гермиона осталась одна. Посмотрела на пергаменты, на пустое место рядом, на то место, где только что сидел Рон.       Потом улыбнулась, одними уголками губ.       И вернулась к работе.

***

      Это место было знакомо Гарри так же хорошо, как он знал собственное лицо или руки. Каждый угол, поворот, где лестницы передвигаются быстрее, а какие наоборот, тянут, обдумывая саму концепцию собственного разворота. Столько лет — это много. Столько лет — это срок. И вот, он снова здесь, дома, что неумолимо терял прежние черты загадочности и величия, как старики из мудрых становятся просто дряхлыми. Это было немножко больно, смотреть, как они все, нашедшие для себя место, понемногу его теряют. Или замок был не причём, и во всём виноват возраст.       Обычно, ноги несли его куда-то, а он не сопротивлялся. Иногда это помогало: перестать выбирать, перестать решать, просто идти, пока не упрёшься в тупик или не найдёшь место, где можно дышать.       Сегодня же он знал, куда идёт. Не головой — телом. Последние недели Поттер ловил себя на том, что ноги сами выносят его к лестницам, ведущим наверх. Там было небо. Там было тихо. Там была Луна.       Не потому что она ждала. Она никогда не ждала. Любила это мест, и если он приходил, Луна была там. Не задавала вопросов. Не требовала ответов. Просто сидела и смотрела на небо.       Сегодня — тоже.       Лестница кончилась, дверь поддалась, ветер ударил в лицо: холодный, резкий, вышибающий мысли. Именно так, как нужно. Лёгкие рефлекторно сжались от порыва, мурашки галопом обогнули плечи, и он вздрогнул. Гарри сделал шаг вперёд. Потом ещё один.       Луна сидела на парапете, свесив ноги наружу.       Она не обернулась. Сидела неподвижно, глядя куда-то вдаль, туда, где Запретный лес сливался с горизонтом, из чёрного становясь голубым, прозрачным. Волосы трепал ветер, делая их похожими на одуванчиковый пух, готовый разлететься от малейшего дуновения. Гарри подошёл ближе. Встал рядом, опёршись на парапет. Смотрел туда же — на лес, на небо, на ничто.       Минута прошла. Две. Больше.       — Ты знаешь, — сказала Луна не поворачивая головы, — что вон та звезда умерла несколько десятков лет назад? А мы всё ещё видим её свет.       Гарри проследил за её взглядом. Небо было серым, затянутым облаками. Никаких звёзд он не видел.       — Которая из них? — спросил он.       — Та, которой уже нет.       Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. Будто смерть звезды была чем-то обыденным. Свет, идущий к ним через миллионы световых лет, уже никому не принадлежал, его хвост потерял своё начало, превращаясь лишь в отзвук некогда величественного гиганта. Внешняя оболочка, под ней — ничего, а они смотрят. И ищут в этом свете ответы.       — Значит, она есть, даже когда её нет, — сказал Гарри.       — Да, — Луна улыбнулась. — Красиво, правда?       Он не ответил.       Ветер свистел в ушах. Здесь, наверху, было только небо и тишина.       — А вон там, — Луна махнула рукой куда-то в сторону, — туманность. Тысячу лет назад она появилась из умершей звезды, но этот свет настоящий. Её называют точкой равновесия.       Гарри посмотрел туда. Ничего не увидел.       — Откуда ты знаешь?       — Мне однажды сказали, — Луна пожала плечами. — Тысяча лет это долго. Но они закончатся, и останется только тишина.       Она замолчала. Гарри молчал рядом.       Ветер дул сильнее. Гарри поёжился, но не отошёл.       — Ты не спрашиваешь, — сказал он.       — О чём?       — Обо мне. О Джинни или Роне. Обо всём.       Луна повернулась к нему. Её глаза — большие, светлые, как попавшие на землю звёзды — смотрели без осуждения, без любопытства. Видевшие так много, что больше ничему не удивляются.       — Если захочешь, расскажешь, — произнесла она. — Если нет — не расскажешь. Звёздам всё равно.       Гарри усмехнулся. Коротко. Без веселья.       — Но мы не звёзды.       — Многие нет. У некоторых свои созвездия.       Пауза повисла между ними. Не неловкая, просто пауза.       — Я не знаю, что с нами случилось, — сказал он тихо. — Мы просто перестали говорить. Не ссорились, не ругались. Просто… замолчали.       Луна кивнула. Будто это было самое обычное дело.       — Иногда так бывает. Люди приходят и уходят. Как звёзды.       — Ты думаешь, это навсегда?       Она пожала плечом.       — Не знаю. Но даже если навсегда, ты всё ещё здесь. И я здесь. И ветер. Этого достаточно на сегодня.       Гарри посмотрел на неё. На её профиль, на развевающиеся волосы, на руки, спокойно лежащие на коленях.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что не спрашиваешь.       Луна улыбнулась чему-то, чего он не видел.       — Всегда пожалуйста.       Так они и стояли, пока ветер не разогнал облака, показывая им крошечный кусочек неба, с одной единственной светлой родинкой космоса. Такой маленькой, что если бы он не всматривался, то не заметил бы.       Гарри не знал, сколько прошло времени. Но когда он наконец повернулся, чтобы уйти, на душе было чуть легче.       — Гарри, — сказала Луна, не оборачиваясь.       Он остановился.       — Ты не звезда, которая умерла. Ты просто устал светить.       Он молчал.       — И это нормально.       Гарри вышел.       Луна осталась одна. Смотрела на небо, вновь затянувшееся облаками, на то, чего никто не видел.       Улыбалась.

***

      В преподавательской было натоплено. Слишком натоплено, от духоты слипались глаза, но никто не решался открыть окно. Снова надует влажностью и холодом, нестабильностью переходного сезона. Снаружи рамы капало.       МакГонагалл сидела во главе длинного стола. Перед ней лежали разложенные пергаменты: цифры, графики, отчёты. Вектор пододвинула один из них ближе, но не заговорила сразу. Ждала.       В глубоком потрёпанном кресле замерла Синистра. Смотрела на серое небо, пытаясь рассмотреть в нём ночь при свете дня. Рядом с ней, у края стола, Спраут теребила край мантии; на пальцах чернела земля, въевшаяся так глубоко, что теперь не отмывалась даже зельями. Флитвик сидел тихо, сложив руки на столе. Сегодня он казался ещё меньше обычного, не шутил, не пытался вовлечь кого-нибудь в душевный разговор. Билл стоял у стены, прислонившись плечом к книжному шкафу, и молчал.       — Третья линия за месяц упала ещё на четыре процента, — сказала Вектор. Ровно. Без эмоций.       Никто не ответил.       Синистра повернулась от окна.       — Звёзды сбились. Я наблюдаю за ними каждую ночь. Они всё ещё на месте, но… — она запнулась. — Перестали отвечать. Хуже, чем если бы они разом исчезли, потому что тогда мы бы смогли найти ответ.       Спраут вздохнула.       — Зубастые герани с каждым днём едят всё меньше. И никого ни разу не цапнули за палец. А у тентакул завелись жучки. Яд ослабел…       Она не договорила. Все и так знали.       Билл поднял руку, показывая браслет. Тот пульсировал — слабо, неровно. Общее дыхание замерло.       — Линии под замком. Одна почти погасла.       Тишина.       Флитвик кашлянул.       — Мы ничего не можем?       МакГонагалл поднялась. Ей сложно было ходить и, пусть было больно, сидение на одном месте казалось ещё хуже.       — Альбус говорил, что замок питается не только магией.       Некоторые взгляды казались заинтересованными, некоторые — понимающие.       — Линии слабеют, потому что мы забыли, что он живой.       Спраут нахмурилась.       — Ты хочешь сказать…       — Посмотрите на них, — перебила МакГонагалл. Кивнула в сторону окна, хотя студентов не было видно. — Сидят отдельно, каждый со своими однокурсниками, со своими факультетами. Даже теперь. Особенно теперь.       Вектор отложила перо, скептично хмурясь.       — И что ты предлагаешь? Заставить их дружить? Им же не пять лет, мы не можем просто запереть их в одной комнате и дать игрушки, чтобы они начали играться. Даже первокурсники.       МакГонагалл покачала головой.       Засомневалась на одно короткое мгновение слабости. Справятся ли они? Потом встряхнулась, незаметно для чужих глаз, переступила с ноги на ногу, перенося вес на здоровую ногу сильнее. Она не могла снова сделать шаг назад. Не сейчас. Уже всё обдумано, не одну ночь провела за этим, разбираясь в размашистом подчерке, не один десяток листов ушёл, чтобы переписать основополагающие.       Минерва вернулась к столу. Отодвинула стопку пергаментов. Достала среди множества те самые, в которых она кропотливо собирала информацию.       — До войны Альбус заложил идею, которой хотел сократить расстояние между факультетами. Не настолько, чтобы полностью перечеркнуть традиции, но достаточно, чтобы сдвинуть старые стены. Не успел только дописать всё.       Она положила листы на стол. Никто не потянулся посмотреть, только разом опустили глаза, всматриваясь в её острый наклонный почерк.       — Смешанные команды. Испытания, где нельзя выиграть поодиночке.       Флитвик почесал подбородок. Никто не решался заговорить, общая мысль витала в воздухе.       — Да, мы не можем заставить их дружить. Это и не нужно. Только дать толчок к общению, место, от которого им можно было бы оттолкнуться, — она прикрыла глаза. Качнула головой. — Альбус всегда был немного идеалистом. Рисковал.       «Недоговаривал»       Она сжала губы.       — Мы можем сидеть и считать проценты дальше. Или можем попробовать.       Спраут смотрела на свои руки, на землю под ногтями.       — Растениям всё равно, кто с кем дружит.       — Им нужно тепло, — сказала МакГонагалл. — Нам всем нужно тепло.       Синистра снова отвернулась к окну.       — Звёзды не вернуться, даже если мы будем ждать.       Вектор заскрипела пером, записывая что-то в свой блокнот.       — Я просчитаю риски.       — Просчитывай, — кивнула МакГонагалл.       Она посмотрела на пустой стул в углу. На котором раньше сидел тот, кто уже не придёт. Билл перехватил её взгляд.       — Ты думаешь, он…       — Я думаю, — снова перебила она, профессор Уизли едва слышно вздохнул, — что нам нужно поговорить с восьмикурсниками.       Она обвела взглядом собравшихся.       — Если они не согласятся, то это всё не имеет смысла.       Флитвик поднял брови, Спраут коротко кивнула.       Война ушла, осталась кучка детей со взрослыми глазами, которые слишком тесно вплелись в свои панцири. И ни одно заклинание не могло залечить их, хотя бы слегка приглушить боль. Не сбежать, не закрыть глаза. Под веками всё то же. Обломки стен и ряды тел, наспех прикрытые простынями. Руки, не успевшие соединиться.       Никто не возразил.       Профессора начали расходиться. Вектор уносила свои цифры, левитируя записи и уменьшая толстые книги по карманам. Синистра запах звёзд. Спраут — землю под ногтями. Флитвик задержался у двери, хотел что-то сказать, но передумал.       Остались только Билл и МакГонагалл.       — Ты правда думаешь, это сработает? — спросил Билл.       Она незаметно вздохнула, переложила трость в руке удобнее.       — Знаю лишь то, что сейчас шансов у нас чуть-чуть больше, чем в сентябре. Билл кивнул. Вышел. В свете магического камня на выходе, блеснула пепельная седина на его виске.       Может, не только детям нужно было маленькое чудо.

***

      День или вечер — теперь для леса было не так важно время суток. Кроны деревьев сгустились, жалобно прислонились друг к другу, стремясь прикрыть обнажённо-открытое пространство над головой. Стволы казались шире, грузнее, пробираться через корни и кусты впервые за много лет стало испытанием.       Хагрид шагал по тропе, тяжело, но привычно. Ветки хватались тонкими ручками за полы его куртки, требуя, чтобы он остановился хоть на чуть-чуть. Обратил внимание. Клык трусил рядом. Уши прижаты, хвост поджат, нос то и дело утыкался в землю, потом вздёргивался к небу, будто он искал что-то и не находил.       — Ну чего ты? — буркнул Хагрид, глядя на пса. — Нюхал уже сто раз. Лес как лес.       Клык не повернулся. Направлял голову всё дальше в чащу, туда, где они редко бывали, звал за собой, и всё суетился, оглядываясь на лесника: «Идёшь? Смотришь?». Они прошли ещё немного. Хагрид уже собирался свернуть к ручью, когда вдруг остановился.       — А ну постой-ка, — сказал он сам себе.       Клык замер, глядя на хозяина.       Хагрид огляделся. Присмотрелся к деревьям.       Феи-светляки не светились.       Обычно их тут были сотни — мелкие искры, мерцающие в темноте между ветвями, особенно в пасмурную погоду, когда небо затянуто и в лесу сумрачно даже днём. Они всегда светились. Даже зимой, когда другие прятались, пара десятков самых стойких всё равно мерцали, будто напоминали: лес жив.       Сейчас не светился никто.       Хагрид подошёл к ближайшему дубу. Вгляделся в кору. Феи сидели на ветках, он видел их крошечные тельца, похожие на сдувшиеся шарики. Неподвижные. Тёмные.       — Эй, — позвал он тихо. — Вы чего?       Ни одна не шевельнулась. Ни одна не зажглась.       Клык заскулил. Ткнулся носом в ногу Хагрида.       — Тише, тише…       Хагрид протянул руку к ветке. Феи не шарахнулись. Они всегда боялись, разлетались в стороны, оставляя за собой светящиеся хвосты. Сейчас — ни одна не двинулась.       Он осторожно коснулся пальцем самой крупной. Та дрогнула — чуть-чуть, будто сквозь сон. Мерцание вспыхнуло на секунду и погасло.       Клык замер. Шерсть на загривке поднялась. Сначала у холки, потом побежала дальше по спине, до самого хвоста. Превратился в статую, не сводя глаз с тёмной чащи. Хагрид положил руку ему на голову. Пёс дрожал, но не сдвинулся с места.       И вдруг — звук.       Тонкий, жалобный свист, одна нота, падающая вниз в конце. Такой звук Хагрид слышал однажды, когда нашёл птенца, выпавшего из гнезда. Малиновка звала того, кого уже не могла найти.       Хагрид поднял голову.       На ветке, чуть выше фей, сидела крохотная пичуга. Красная грудка ярким пятном горела на фоне скрещенных чёрных ветвей. Она не пела, издавала тот самый жалобный, тянущийся звук, снова и снова. И смотрела не на Хагрида. Смотрела в лес, в ту сторону, где начиналась непроходимая от кустов ежевики и ядовитого плюща чащоба.       И тут земля дрогнула.       Не сильно, чуть-чуть. Будто вздохнула.       Малиновка замолчала, а Клык взвизгнул жалобно у самых ног. Феи на ветке разом встрепенулись, и погасли окончательно. Все до одной.       Лес замер.       — Твою ж… — выдохнул Хагрид.       Он постоял ещё минуту, вглядываясь в темноту, в деревья, в то место, где только что мерцали сотни крошечных огней и звучал тот жалобный, тянущийся свист.       Потом развернулся и зашагал обратно к замку.       Клык бежал рядом, не отставая.       — Ерунда какая-то, — бормотал Хагрид себе под нос. — Чёрт бы их побрал.       Но в груди у него было неспокойно. Будто он тоже кого-то потерял, хоть и не знал кого.

***

      МакГонагалл стояла перед своим столом в классе трансфигурации, и наблюдала за движением пыли, медленно оседающей в холодном свете улицы. Занятие было завершено, лекция — закончилась, но она всё никак не говорила заветную фразу «можете быть свободны». Чувство незавершённости оседало на коже. Она не прерывалась на полуслове, не бросила материал на половине, закончила, как и всегда, а затем отвела взгляд с них куда-то внутрь себя.       Никто не решался встать и уйти. Заговорить.       Они ждали.       — Я хотела обсудить с вами, — сказала она вдруг негромко, и Энтони, сидящий ближе всех, вздрогнул. — О том, что вы, вероятно, уже заметили.       Взгляд её скользнул по рядам. По Гарри, смотревшему на неё из-под опущенных век, словно ждал: «вот сейчас снова начнётся». По Невиллу, замершему с пером в руке. По Гермионе, которая уже открыла рот, чтобы задать вопрос, и закрыла, так и не спросив. По слизеринской стороне. Драко, сидевшему у дальнего окна и не повернувшему головы, и расположившейся в полуметре Пэнси. По Астории с её вечной книгой на коленях. По Блейзу, который даже не делал вид, что слушает.       Луна с Терри выглядели самыми внимательными. Эрни, Ханна, Джастин замерли на низком старте: сидели в пол оборота, коленями к выходу.       Каждый на месте. Привычном, тихом. Никто не кидался друг на друга с насмешками и язвительностью, не пытался перещеголять в знании или не-знании. Существовали, каждый в своём отдельном мире.       По Ричарду. Он сидел на своём месте, с краю на первом ряду, позволяя плакучему фикусу путаться в волосах на макушке, и смотрел на неё в упор. Не мигая. Ждал, возможно, больше всех.       — Замок меняется, — начала она без трагедии. Обозначила, как факт. — Лестницы останавливаются. Портреты пустеют. Магия, которая всегда была здесь, становится тише. Ученики насторожились. Рон рядом с Гермионой тихо пробормотал «ну конечно».       — Мы, преподаватели, видим это каждый день. Считаем проценты. Наблюдаем за звёздами. Проверяем растения, — усмешка тронула уголки губ. Горькая, вымученная. — У каждого свой способ не сходить с ума от бессилия.       Над головами ниточкой протянулось предвестие, каждый по-своему ждал, что это произойдёт. На протяжении всех двух с половиной месяцев. Снова отправят на передовую. Заставят сражаться. Кто-то громче, кто-то — тише. Ей было жаль, что она не могла просто отпустить их на следующее занятие.       — Поэтому мы решили начать действовать, — сказала МакГонагалл. — Турнир. В последней недели ноября. Семь дней состязаний. Команды будут смешанными. Без факультетов. Без привычных групп для всего Хогвартса.       Она сделала паузу, давая словам осесть в мыслях. Когтевранцы оживлённо подобрались на местах.       — Это не обязательно, — голос её был ровным, спокойным. — Вы можете отказаться. Это полностью ваше право. Можете сидеть в гостиных, читать книги, играть в карты — вы это заслужили.       Пэнси насмешливо хмыкнула, выражая общее недоверие. Звук, резкий и отчётливый, прокатился эхом по стенам.       — Я прошу только об одном, — сказала директор тихо. — Обещайте, что подумаете. Не отмахивайтесь сразу. Не говорите «это не для меня». Просто… дайте себе время.       Она вновь обвела их глазами. В них не было мольбы. Не было приказа. Было другое — усталость, смешанная с надеждой, которую она даже не пыталась скрыть.       — Дайте нам шанс помочь вам, — сказала она. — Потому что… — она запнулась, подбирая слова, — …потому что мы не знаем другого способа. И если этот не сработает — мы хотя бы будем знать, что попробовали.       Тишина стала плотной, осязаемой. Никто так ничего и не сказал, хотя она ожидала сопротивления. Чего угодно, на самом деле, но не этого оглушающего, затягивающегося на шее верёвкой скептицизма без слов.       — У вас есть время до конца недели, — сказала МакГонагалл. — Подумайте. Правда подумайте. А потом приходите — или не приходите. И то, и другое будет вашим выбором, и мы его примем.       Она взяла палочку со стола. Щелчок, и класс мягко, но настойчиво начал выталкивать студентов в коридор.       — На сегодня всё, — сказала она. — Можете идти.

***

      В камине догорали угли. Огонь уже не метался, не плясал, только тлел глубоко внизу, изредка выбрасывая слабую вспышку, которая на секунду выхватывала из темноты то край кресла, то чьи-то забытые карты на журнальном столике, то неподвижную фигуру у окна. Кресло просело под знакомым, некогда потерянным весом, было мягким ровно настолько, сколько требовалось. Не скрипело, не вздыхало от случайных движений, когда Драко слегка сдвигал ноги, только откидывалось назад, приглашая откинуться сильнее. В гостиной было тихо.       Пэнси вошла не сразу. Сначала в коридоре послышались шаги — быстрые, решительные, её — и затихли у двери. Задумались, затаились. Лишь после дверь открылась.       Она прошла через гостиную не глядя по сторонам, села на подлокотник соседнего кресла, вытянула из кармана маленький флакончик. Поставила на столик между ними. Флакончик звякнул о дерево, звук получился громким и возмущённым.       — Ты опять торчал в том кабинете, — сказала она.       Драко не ответил. Смотрел в камин.       Пэнси смотрела на него. На его профиль, на тени под глазами, на руки, лежащие на подлокотниках безжизненно, будто чужие. Потом перевела взгляд на флакончик.       — Ладно.       — Дай руку.       — Зачем?       Голос у Драко дёрнулся хрипотцой, той самой, когда долго молчишь и уже не помнишь, зачем вообще открывать рот.       — Затем, что через несколько дней на это будут смотреть. — Пэнси кивнула на его пальцы, сжатые в кулак. — Турнир, помнишь? Там надо будет что-то делать руками. Варить, писать, может, даже кого-то спасать. А у тебя руки как у тролля.       — Я не пойду.       — Пока не решил.       — Я сказал, не пойду.       В камине упал уголёк. Рассыпался искрами, на секунду осветил лица: её, напряжённое, с плотно сжатыми губами; его, неподвижное, вырезанное из гелиотропа и стали.       Пэнси смотрела на него долго. Очень долго. Так долго, что Драко наконец повернул голову.       — Чего?       — Руку давай.       — Пэнси…       — Малфой. Я не отстану. Ты меня знаешь.       Он знал. Поэтому через секунду его рука лежала на подлокотнике, расслабленная, покорная, будто он уже проиграл этот спор сотню раз и привык.       Пэнси взяла его ладонь. Перевернула. Разглядела.       — Красота, — сказала она тихо. Без язвительности констатируя факт. — Тебя в детстве не учили, что руки — лицо человека?       — Как научился, — голос без выражения. — Так и разучился.       — Вижу.       Она достала пилочку. Провела по ногтю осторожно, почти нежно. Драко дёрнулся, но руку не убрал.       — Сиди ровно.       — Холодно.       — Потерпишь. Она обрабатывала край за краем, медленно, тщательно, будто это было самое важное дело в её жизни. Слышно было только лёгкий скрип пилочки и дыхание, одно на двоих.       Астория в своём углу перевернула страницу. Наконец-то.       — Ты чего? — спросил Драко.       Голос у него стал другим, боящимся спугнуть момент.       — Ногти привожу в порядок, — Пэнси не подняла глаз. — Иначе позорище. Руки как у садовника, весь Слизерин краснеет.       — Я не пойду.       — Слышала.       Она закончила с одной рукой, положила её себе на колено — аккуратно, будто боялась повредить. Взяла вторую.       Драко не сопротивлялся.       — Она говорила, — сказал он, глядя в потолок. — МакГонагалл.       — Слышала.       — Сказала, что можно отказаться.       — Ага.       — И что мы можем сидеть в гостиных и играть в карты, — взгляд на столик, валет крести подмигнул ему.       — Ага.       Пэнси провела пилочкой по ногтю, смахнула пыль на пол.       — Ты пойдёшь? — спросил Драко.       — Не знаю.       — Ты всегда знаешь.       — Не всегда, — она подняла глаза. Встретила его взгляд. — Сейчас не знаю.       Драко смотрел на неё. На её руки, держащие его пальцы. На лак на её собственных ногтях. Сегодня серый, почти чёрный в этом скудном свете.       — Ты боишься? — спросил он тихо.       Вопрос повис в воздухе. Пэнси не ответила сразу. Допилила ноготь, подула, проверила, ровно ли идёт край. Потом подняла глаза.       — А ты?       Драко молчал. Она усмехнулась. Коротко. Без веселья. Так, что стало понятно: она и не ждала ответа.       — Вот и я не знаю, чего больше. Страха или того, что если не пойду, буду потом жалеть.       — Ты никогда не жалеешь.       — Правда так думаешь?       Она отложила пилочку. Взяла флакон с лаком. Открыла. Резкий, химический запах ощущался ядовитым в полумёртвой комнате.       — А кто, по-твоему, сидит здесь каждую ночь и делает вид, что вышивает, пока ты делаешь вид, что спишь?       Драко молчал.       — Я не жалуюсь, — добавила Пэнси. Голос стал тише, будто она говорила не ему, а себе. — Я просто говорю.       Она взяла его руку. Кисточка коснулась ногтя — аккуратно, идеально ровно.       — Сиди ровно.       — Холодно…       — Я сказала: потерпишь.       Она красила медленно. Палец за пальцем. Когда дошла до мизинца, Драко расслабился — плечи опустились, дыхание стало глубже. Почти незаметно. Но она заметила.       — Она сказала, что это не обязательно, — повторил он. — Значит, можно не идти.       — Можно.       — Тогда зачем?       Пэнси не ответила сразу. Докрасила ноготь, подула, повернула его руку к свету, проверяя, не потечёт ли. Потом отложила кисточку.       — Затем, — сказала наконец, — что если все разбегутся по углам и будут ждать, что кто-то другой решит проблему, решать будет некому.       — Это её слова.       — Мои, — она подняла глаза. — Я её слушала. Не ушами, так, краем. И знаешь, что поняла?       — Что?       — Она не просит нас спасать замок. Она просит нас просто… быть. Вместе. Хотя бы семь дней.       В свете умирающего камина лицо Драко казалось старше, чем было на самом деле, тени залегли глубже, скулы обозначились резче.       — И ты в это веришь? — он качнул головой.       Пэнси встретила его взгляд. Не отвела.       — Не знаю, — сказала она тихо. — Но я устала сидеть и ждать, что всё само рассосётся.       Она отпустила его руку. Закрыла флакон. Поставила на столик аккуратно, будто это был не просто лак, а что-то важное.       — Готово. Сиди не дыши.       Драко смотрел на свои пальцы. Аккуратные. Тёмно-серые, почти чёрные. Чужие, как у неё. И почему-то от этого зрелища в груди шевельнулось тёплое — то, чего он не чувствовал уже давно.       — Ты поэтому чай носишь? — спросил он.       Пэнси замерла.       — Что?       — По утрам. — Он поднял глаза. — Ты приходишь с чаем. Когда я долго не выхожу.       Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом усмехнулась — по-другому, не так, как раньше. Тише. Почти неслышно.       — Я чай ношу, — сказала она медленно, будто пробовала слова на вкус перед тем, как выпустить, — потому что если я буду сидеть и ждать, то сойду с ума. А если буду бегать и приносить чай всяким придуркам, которые забывают есть и сидят в кабинетах мёртвых профессоров, у меня хотя бы иллюзия, что я что-то контролирую.       Драко смотрел на неё. На её руки. На флакон с лаком. На ногти. Свои, чужие, только что ставшие частью чего-то, чему он не мог подобрать названия.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За это, — он кивнул на свои руки. — И за чай.       Пэнси покачала головой. В этом движении не было отрицания — была усталость, смешанная с чем-то очень похожим на нежность.       — Не за что. Ты просто привык.       Она поднялась. Собрала флакончик и пилочку в карман, быстро, деловито, будто ничего особенного не произошло.       — Я пойду.       Драко кивнул. Один раз.       У двери Пэнси остановилась. Не обернулась.       — Если надумаешь не идти на турнир: не надо. Если надумаешь идти — тоже не надо. — Пауза. — Просто… не сиди здесь один, ладно?       — Ладно, — сказал Драко.       Она вышла.       Дверь закрылась без звука.       Драко сидел в кресле. Наблюдал, как огонь бликует на глянцевой поверхности, поглощённый сумерками на тёмно-серых ногтях. Аккуратные. Почти красивые.

***

      На лестнице, в тени, кто-то стоял. Драко не обернулся. Не потому что не заметил, потому что привык.       Угли в камине догорели окончательно. Стало темно. Последняя искра мигнула отзвуком на левом рукаве.       Он не обернулся, когда с лестницы послышались шаги. Не обернулся, когда затихли за спиной. Раздался голос, с интонацией человека, что заново учился говорить. Уже не пугал.       — Это больно?       Драко поднял голову.       Ричард стоял в двух шагах. Не в тени, у самого кресла, и Драко было непривычно смотреть на него снизу вверх. Тот разглядывал что-то. Не лицо — руки.       — Что?       — Ногти, — Ричард чуть наклонил голову, рассматривая ртутный перелив. — Я видел раньше. У тебя были другие. Теперь эти. Это больно — красить?       Драко смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на свои пальцы.       — Нет, — сказал он. — Не больно.       — А зачем?       Пауза.       — Чтобы не было похоже, что я умер.       Ричард кивнул. Один раз. Понял что-то, чего Драко не объяснял.       — У меня так с волосами, — сказал он. — Иногда падают на лицо. Я их убираю. Чтобы не было похоже.       — На что?       Ричард подумал.       — На то, что меня нет.       В гостиной стало совсем тихо. Астория замерла с книгой на коленях.       Драко смотрел на Ричарда. На идеально ровно приколотый значок, на крохотный шрам у подбородка, на волосы, падающие на глаза.       — Садись, — сказал он.       Ричард сел. На пол, у кресла. Не спрашивая. Просто опустился и сел, поджав ноги.       — Ты чего? — Драко выгнул бровь. Пытался разобраться, как ему реагировать.       — Ты сказал садись. Я сел.       — Я имел в виду — на свой дурацкий диван.       — На диване я сижу всегда, — Ричард посмотрел на воду за окном. — Здесь я ещё не сидел.       Драко открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Не нашёл слов.       Так они и сидели. Он в кресле, Астория в уголке. Второй — на полу, глядя на озеро.       Драко знал, что если снова уснёт, то проснётся не один.