Созвездия веснушек

Бирмингем, декабрь 1930 — март 1931. Дом Полли и Финна. Зима вступила в свои права, укутав Бирмингем снежным одеялом, но в доме Полли и Финна было тепло не только от камина. Новость о малыше разлетелась по семье, и теперь каждый день приносил что-то новое — то Грейс забегала с вязанием, то Эсме приносила травяные сборы, то старшая Полли звонила с очередным советом. Первые недели после того, как они объявили семье, Полли летала на крыльях счастья. Ей казалось, что ничего не может омрачить это время — ни утренняя слабость, ни странные пристрастия в еде, ни постоянное желание спать. Она просыпалась каждое утро с мыслью: Там внутри кто-то есть. Наш с Фином кто-то. И это наполняло её такой радостью, что даже самые хмурые декабрьские дни казались солнечными. Но к середине декабря пришёл токсикоз. --- Декабрь 1930. Первые испытания. Всё началось внезапно. Полли проснулась как обычно, потянулась, встала с кровати — и вдруг поняла, что её тошнит. Она едва успела добежать до ванной. Финн вскочил следом, застыл в дверях, не зная, что делать. — Полли? Полли, что с тобой? Она стояла, согнувшись над раковиной, и не могла ответить — её выворачивало наизнанку. Когда приступ отпустил, она обессиленно оперлась руками о край раковины и выдохнула: — Всё нормально. Это… это бывает. — Нормально?! — Финн подскочил к ней, обнял, прижал к себе. — Ты зелёная вся! Я врача вызову! — Не надо врача, — она покачала головой, чувствуя, как ноги дрожат. — Старшая Полли говорила, такое бывает в первые месяцы. Это токсикоз. — Токсикоз? — он смотрел на неё с таким ужасом, будто она произнесла название смертельной болезни. Она слабо улыбнулась и погладила его по щеке. — Всё хорошо, Финн. Это значит, что ребёнок растёт. С того утра начались долгие недели борьбы. Полли тошнило от запахов, которые раньше нравились — от кофе, от жареного мяса, даже от любимых Финновых одеколонов. Иногда она не могла есть вообще, иногда её внезапно тянуло на что-то совершенно неожиданное — солёные огурцы в час ночи, лимоны с сахаром, квашеную капусту, которую она терпеть не могла до беременности. --- Январь 1931. Утро за утром. Январь выдался особенно тяжёлым. Каждое утро начиналось одинаково: Полли просыпалась с ощущением, что желудок выворачивается наизнанку, и бежала в ванную. Финн неизменно оказывался рядом — подавал воду, придерживал волосы, гладил по спине, бормотал что-то успокаивающее. Но однажды утром, после очередного приступа, она обессиленно прислонилась к стене и посмотрела на него усталыми глазами. — Финн, — сказала она тихо. — Можно тебя попросить? — Всё что угодно. — Выйди, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Он замер, не понимая. — Я просто хочу помочь… — Я знаю, — она коснулась его руки. — Но мне не очень хочется, чтобы ты всегда видел, как меня выворачивает. Это… это некрасиво. Я скоро приду. Финн смотрел на неё несколько мгновений, потом кивнул. — Хорошо. Я буду за дверью. Если что — позови. Он вышел, прикрыв дверь, и прислонился к стене в коридоре. Сквозь дверь он слышал, как её снова рвёт, и чувствовал себя совершенно беспомощным. Она там мучается, а я ничего не могу сделать, — думал он, сжимая кулаки. Через полчаса дверь открылась. Полли вышла — бледная, с красными глазами, но уже спокойнее. Увидела его, сидящего на полу, и слабо улыбнулась. — Ты всё это время здесь сидел? — А где мне ещё быть? — пожал он плечами. — Я же обещал быть рядом. — Просто рядом, — уточнила она, протягивая ему руку. — А не в ванной, пока меня выворачивает. — Договорились, — он поднялся и обнял её. — Но если станет совсем плохо — зови. Я всё равно прибегу. — Знаю, — прошептала она в его грудь. — Потому и люблю. --- Февраль 1931. Работа и будни. Работа в особняке Шелби не прекращалась, и Полли продолжала ходить в контору, несмотря на постоянную усталость и утренние приступы. Томас пока ничего не говорил об отпуске — дел было много, и Полли справлялась, хоть и с трудом. К середине февраля токсикоз начал понемногу отступать. Приступы случались реже, и Полли наконец-то могла нормально есть. Именно тогда она впервые заметила первые изменения в своём теле. Однажды утром, одеваясь перед зеркалом, она замерла. Юбка, которая раньше сидела идеально, теперь чуть плотнее облегала талию. Полли повернулась боком и приложила ладонь к животу — там, где раньше было совершенно плоско, теперь чувствовалась едва заметная, совсем небольшая выпуклость. — Финн, — позвала она негромко. Он вошёл в спальню, завязывая галстук. — Смотри, — она показала на свой профиль в зеркале. — Уже чуть-чуть видно. Он остановился за её спиной, положил руки ей на плечи и посмотрел на их отражение. — Вижу, — сказал он с улыбкой. — Там наш ребёнок. Конечно, его видно. — Я немного поправилась, — она критически оглядела себя. — Килограммов пять-семь, наверное. — И прекрасно, — он поцеловал её в висок. — Тебе идёт. — Ты обязан так говорить, ты мой муж, — усмехнулась она. — Я говорю, потому что это правда, — серьёзно ответил он. — Ты светишься вся. Это не вес — это жизнь в тебе. Она посмотрела на него в зеркало и вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую он любил больше всего на свете. — Знаешь, иногда ты говоришь удивительно правильные вещи. — Иногда? — притворно обиделся он. — Я всегда говорю правильные вещи. — И скромный при этом, — засмеялась она. --- Март 1931. Животик растёт, смущение остаётся. К марту живот стал заметным уже не только для них. Полли пришлось перейти на свободные платья, которые Грейс помогла ей сшить — с завышенной талией и лёгкими тканями, чтобы не сдавливать. Но всё равно, когда она смотрела на себя в зеркало, ей казалось, что живот огромный, хотя на самом деле это была лишь аккуратная, совсем небольшая округлость. На работе отношение к ней изменилось, но в лучшую сторону. Дядя Чарли то и дело подкладывал ей подушку на стул, Исайя придерживал двери, а однажды один из парней в конторе, увидев, как она несёт стопку бумаг, выхватил их у неё из рук с таким видом, будто она собиралась подорвать здание. — Я не инвалид, — проворчала Полли, но внутри было приятно. Сложнее было с собственным отражением. Иногда она ловила себя на том, что стоит перед зеркалом дольше обычного, рассматривая себя в профиль, и не может решить — нравится ей это или нет. Однажды вечером, переодеваясь ко сну, она замешкалась перед зеркалом. Финн уже лежал в кровати, читал книгу, но краем глаза следил за ней. — Иди сюда, — позвал он. Она подошла, села на край кровати. — Что ты там рассматриваешь? — Да так, — она пожала плечами. — Думаю, не слишком ли я… ну… — Поправилась? — закончил за неё Финн. — На пять килограммов? Полли, это даже не поправилась, это чуть-чуть округлилась. — Тебе легко говорить, — вздохнула она. — Ты-то не носишь. — Зато я ношу тебя, — улыбнулся он, притягивая её к себе. — На руках. Каждый день. И мне не тяжело. — Финн… — Ложись уже, — он укрыл её одеялом и обнял, положив руку ей на живот. — Завтра на работу. Она прижалась к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его руку на том месте, где росла их маленькая тайна. — Финн, — прошептала она в темноту. — М? — А тебе правда нравится? Ну, как я сейчас выгляжу? Он повернулся, посмотрел на неё в полумраке и ответил тихо, но очень серьёзно: — Полли, ты самая красивая женщина, которую я видел в жизни. Сейчас — особенно. Потому что в тебе растёт наш ребёнок. И каждый раз, когда я на тебя смотрю, я думаю: как же мне повезло. Она молчала несколько мгновений, а потом приподнялась и поцеловала его — долго, нежно, благодарно. — Я тебя люблю, — прошептала она. — И я тебя, — ответил он. — Больше жизни. За окном шумел мартовский ветер, но в их спальне было тепло и спокойно. Потому что они были вместе. Потому что у них была любовь. Потому что скоро у них будет малыш. И это было самое главное.