В кромешной тьме

Он ударяется о стену. Или о дверцу шкафа. Она слышит, как разбивается тяжёлая картинная рама над кроватью, как звенят стёкла — очередное окно этой дьявольской обители.      Сразу за оглушительным звуком идёт другой — тихий и ядовитый. Смешок или стон? Плевать.    Пусть горит в аду.    Последняя внятная мысль. Воспоминания вспыхивают перед глазами — все и сразу. Словно кадры плохого фильма. Её детство и юность, бесконечные пары, душные лекционные залы. Улыбка Рут, её локон, намотанный на палец. «Гудлам», тихое жужжание люминесцентных ламп, дымящаяся чашка кофе, отчёты и справки. «Астрея». Кровь и огонь, нежная улыбка Давида, его руки, прижимающие к себе, кривой оскал Сомнуса. Малек. Чертов профессор Синнер. Филипп Мор. Красные бабочки. Руины «Астреи». Аваддон. Жгучая боль в глотке, в груди, пелена перед глазами. Смерть. Короткая, бессмысленная история. Её жизнь пролетела так незаметно.    Шаги отдаются гулким, жалобным эхо. Она петляет знакомыми лестницами, быстрее, быстрее, быстрее. Сердце ухает прямо в глотке, а она всё бежит. И чёртов коридор не заканчивается, не заканчивается, не заканчивается…   — Давид!    Она кричит в его спину, не надеясь, что он услышит. Но он застывает. Напряжённый, прямой. Медленно оборачивается, и Одри бежит быстрее, с силой отталкивается от пола, даже когда лёгкие раздирает боль. Она почти падает, но Давид вовремя ловит её.    Он такой бледный.    Одри смотрит в его лицо и не может поверить. Обвивает руками его шею, лихорадочно скользит по груди, по рукам и волосам, жадно, не веря, что это не сон.    Давид прижимает её к себе коротким, рваным движением.    Он вдыхает запах её волос так, словно не дышал с того самого дня, как она умерла. Жадно и тяжело. Одри чувствует, что щеки касается влага. Он плачет, отстранённо понимает она. И тут же прижимается ближе, покрывает его лицо поцелуями.    — Не плачь, я здесь, — шепчет она. — Я всё вспомнила, Давид, я…   Он прикладывает палец к её губам.    — Ничего не говори, Одри. Пожалуйста. Я не верю. Я просто не верю.    Его сердце бьется под её ладонью, и Одри чувствует этот бешеный ритм сквозь плотный слой ткани.    — Забери меня, — просит она.    Давид обнимает её за талию, не думая ни секунды. Он снимает кожаный плащ, накидывает ей на плечи, не говоря ни слова. Его челюсть напряжённо сжимается, когда он подхватывает Одри на руки, когда взмывает в ледяной воздух Снежной Долины, и его лицо едва заметно искажается в гримасе боли. Видимо, после недавней битвы он ещё слишком слаб, чтобы нести обоих. Но он несёт.    Одри инстинктивно сжимается. Холод. Пронизывающий, колючий. Она обвивает руками шею Давида, и жар его кожи стирает все ощущения.    Под ними простирается бесконечная белизна. Огромные, невообразимые просторы, захватывающие дух. Одри оглядывает их без восторга. Без страха. Она чувствует себя очень, очень уставшей и обесточенной, почти мёртвой. Эта земля пустая, покрытая снегом и редкой растительностью, похороненной в вечной мерзлоте.    — Всё закончилось, — шепчет Давид.    Она не знает, куда он несет её. Не спрашивает. Плевать. Лишь когда он спускается, Одри рассматривает в земле расщелину. Длинная трещина, уходящая в мрачную, зловещую глубину. Кажется, оттуда исходит пар. Давид ставит её на снег босыми ногами, но Одри не чувствует холода. Она подходит на пару шагов и понимает, что не ошиблась. Действительно, пар. Воздух густой и влажный, пахнущий чем-то кислым. Этот запах тут же оседает на волосах и на коже.   — Мы спустимся в Ад, — уверенно говорит Давид. Он берёт в ладони её лицо и смотрит внимательно, жадно, словно ожидая увидеть в нём страх и сомнение. Но Одри равнодушно пожимает плечами.    — Куда угодно, — тихо отвечает она.    Ад, значит Ад.    — Не бойся, там никто не причинит тебе вреда, — обещает Давид, хмуря брови. — Я не позволю.   — Я уже побывала в своём Аду. Вряд ли что-то может быть хуже.   Она думает об этом, когда Давид снова подхватывает её на руки и легко взмывает в воздух. Когда опускается вниз, в самое сердце тьмы, и мимо них проносятся тени и голоса. Руки Давида нежно сжимают её, а воздух становится жарким, почти невыносимо горячим. Одри прикрывает глаза. Ей не страшно.    Она чувствует себя грязной, и это единственное настоящее ощущение.    Мысли роятся в голове, перемешиваясь с воспоминаниями. Между реальностью и больным, воспалённым воображением слишком тонкая грань. Когда она закрывает глаза, на обратной стороне век всё ещё пляшут образы. Картины из прошлого, знакомые лица, улицы, дома, фильмы. Неужели это всё — её жизнь? Она не уверена, и лишь одно Одри знает наверняка: чёртов Малек заплатит. Заплатит за всё, что делал с ней, за его враньё, за прикосновения, поцелуи, за секс, на который она не давала согласия.    Не давала ли?..   Сердце пропускает удар, когда Одри вспоминает, как он толкался в неё, прижимая к постели. Уши горят — то ли от стыда, то ли от жара, который лижет кожу. Она не успевает подумать об этом как следует, что, вероятно, к лучшему. Давид приземляется мягко. Он аккуратно опускает Одри на ноги, и она с удивлением оглядывается по сторонам.    Ад она представляла другим.    В этом месте красное небо. Рваные тучи цвета холодной стали, небесное светило, напоминающее солнце, только темнее и меньше. Они стоят на горячем, почти раскалённом песке терракотового цвета. А впереди простирается город — огромный и мрачный, нависающий громадой из чёрного камня. Одри различает очертания дозорных башен и подвесные мосты, когда Давид легко трогает её за плечо.    — Мы дома, — говорит он.    Они бредут незнакомыми улицами. Одри рассматривает дома, похожие на обычные человеческие постройки эпохи средневековья. Мостовая с каменной кладкой, вывески и листовки на столбах и стенах. И какофония голосов. Крики, смех, разговоры, шум колёс. По мостовой тянут повозки, мчатся кареты, запряжённые крепкими лошадьми, из ноздрей которых клубами вырывается пар. Гул оглушает. Одри вдруг понимает, как привыкла за это время к гробовой тишине Снежной Долины. Мимо них снуют бессмертные с чёрными крыльями, и Одри чувствует на себе липкие, неприятные взгляды. Давид рассеянно кивает нескольким прохожим, сжимая её ладонь так крепко, словно она может растаять в этом плотном, спёртом мареве. Пахнет кровью, сталью и чем-то ещё. Серой, вдруг понимает Одри. Ей хочется усмехнуться.   — Здесь всё совсем как у людей, — говорит она, чтобы что-то сказать.    Заставляет себя поднять глаза и не может. Давид молчит, погружённый в раздумья. Радость от встречи уступает место неопределённости и неловкости.    Это неудивительно, думает Одри.    Они не виделись столько месяцев. Она была мертва, потом её пытал Шепфамалум, потом… Она зажмуривает глаза. Нет. Не думать о том, что было потом.    Этого не было. Это всё ложь.    — Всё здесь построено людьми, — объясняет Давид каким-то отстранённым, глухим голосом. — Точнее, грешниками.    — Куда мы идём?    — Мы пришли.    Давид открывает перед ней дверь одного из домов, и она растерянно замирает. Такой же дом, как сотни других. Внутри чисто, почти стерильно. Немного мебели — только диван и стол, камин, в котором давно не разжигали огонь. Лестница, ведущая на второй этаж, широкие окна, пропускающие в помещение свет. Здесь мало света, но Одри различает на каминной полке несколько медных подсвечников.    — Мы временно поживём здесь, — говорит Давид, как будто оправдываясь. — На втором этаже спальня и ванная. Я найду нам место получше, это только на пару дней. Когда-то я готовил этот дом чтобы привести тебя сюда, но так и не смог закончить.   — Мне здесь нравится, — говорит Одри, разворачиваясь к нему.    Давид изменился.    От этого осознания внутри что-то болезненно рвётся, разливаясь жжением прямо в груди. Так странно. Это всё тот же высокий красавец с беспорядочными кудрями, с тонким кольцом в носу, с чёткими скулами и горячей кожей. И вместе с тем… Это словно не он. Потухший взгляд, в котором нет ни единой капли тепла — словно он давно выжег последнюю вместе со своей заразительной улыбкой. Одри вдруг понимает, что за всё время он ни разу не улыбнулся.    Словно он больше не улыбается.    Давид коротко кивает ей на прощание. Он не обнимает её, просто смотрит растерянно, и Одри не решается нарушить это странное, неестественное молчание между ними. Когда он уходит, мысли ревут в голове с новой силой. Она проходит на второй этаж. Небольшая спальня с широкой кроватью и шкафом. Кажется, здесь вообще никто прежде не ночевал. Узкая дверь из тёмного дерева ведёт в ванную комнату. Одри набирает ванну, погружается в горячую воду, и только тогда мышцы слегка расслабляются, болезненное оцепенение покидает её, уступая место чему-то другому. Она находит на полке мочалку трёт своё тело до боли, до красноты. По щекам текут слёзы, и она не пытается успокоиться, только прячет лицо в ладонях и с силой прикусывает губу. Эмоциям нужно дать выход. Иначе они растерзают её, просто сведут с ума.     Она снова думает о Малеке.    Чёртов Малек Синнер не выходит из её головы.    Она думает о нём, когда промакивает полотенцем волосы. Когда накидывает тёплый белый халат, пахнущий чистотой. Когда ложится в нетронутую постель. Думает о его прикосновениях, поцелуях, и низ живота начинает тянуть. Одри ненавидит себя за это. Она вспоминает, как её тьма откинула Малека на несколько метров, выбила стёкла и сорвала двери с петель в той проклятой комнате. Вспоминает и мысленно повторяет. Представляет, как Малек ударяется головой об угол стола, как по его лицу стекает тонкая струйка крови. Даже в этой фантазии он усмехается. Ублюдок.    Сон не идёт.    Одри открывает шкаф и находит там пару вещей. Большая белая футболка, спортивные брюки, кроссовки на размер меньше нужного. Одежда ей велика, и Одри приходится затянуть шнуровку, чтобы штаны не сползали. Она смотрит в зеркало и не узнаёт эту девушку. Худую и бледную, с тенями под глазами и острыми скулами, в футболке до середины бедра. Это всё ещё не она, но уже и не беззащитная смертная, запертая в ледяной тюрьме для утоления похоти Аваддона.    Одри спускается вниз. Кухня пуста, но она находит здесь чайник и даже несколько кружек. В одном из ящиков — нетронутая упаковка зелёного чая. Здесь нет ничего, напоминающего холодильник, но аппетит всё равно пропал. Желудок скручивает болезненным спазмом, и Одри приходится сделать усилие, чтобы проглотить чай, не различая вкуса.   За окном кипит жизнь. Она видит узкую улочку, мощённую камнем, видит цветочные горшки на подоконниках и старые стены, затянутые плющом. Он не зелёный, а серый и пыльный, но это всё же настоящее живое растение. Мальчик с чёрными крыльями сидит на покосившейся лестнице, что-то вертит в руках. Одри присматривается и понимает, что он мастерит рогатку. Под ногами у мальчика крутится чёрный щенок, похожий на добермана. Немного погодя Одри замечает, что глаза у щенка не простые — они горят рубиновым пламенем. Это открытие не пугает её.    Ей кажется, что её ничего больше не напугает.    Давид возвращается через пару часов. У него в руках несколько шуршащих пакетов. Он ставит их на стол и шагает к Одри — резко, размашисто. Она приподнимается ему навстречу, через секунду растворяясь в коротких, исцеляющих объятиях. Давид зарывается носом в её волосы — мимолётно, почти невесомо. От него пахнет улицей и чем-то ещё, о чём она старается не думать.    — Я принёс тебе еду и одежду, — говорит Давид, отходя к столу. — Скоро придут Фелония и Кассиэль. Микаэля я тоже позвал, но не знаю, почтит ли он нас присутствием.    Он как будто избегает смотреть ей в глаза.    Одри чувствует это. Что-то не так.    — Давид, — зовёт она, присаживаясь на стул. — Тебя что-нибудь тревожит?    Он горько усмехается.    — Разве тебя ничего не тревожит? — хмыкает, но тут же натягивает другую улыбку — широкую, белозубую. Из прошлой жизни. Он в два шага оказывается рядом и прижимает Одри к груди. — Извини, ведьмочка. Я всё ещё не знаю, как вести себя. Это так глупо. Я представлял этот момент столько раз, я мечтал о нём. И оказался совсем не готов.    — Не страшно, — говорит Одри, утыкаясь в его плечо. — Главное, что мы теперь вместе.   Вечером действительно приходит Фелония. На ней простые чёрные джинсы и водолазка. В руках она держит пакет с парой бутылок, напоминающих обыкновенные бутылки вина. Одри крепко обнимает её и задерживается в этих объятиях, словно пытаясь впитать её уверенность, напускное, но убедительное спокойствие. За плечом Фелонии маячит Кассиэль. Он стоит, опираясь плечом о дверной косяк, и салютует Одри, криво усмехаясь в угол рта.  — Худая, — всё, что он говорит, и Фелония шутливо толкает его в бок.   Микаэль появляется через полчаса. Одри замирает, сталкиваясь с его пронзительным взглядом. Он такой же как прежде — белое лицо, золотистые локоны, убранные назад изящной заколкой. И вместе с тем… Что-то в нём кардинально меняется. Словно он надломился глубоко-глубоко внутри. Одри читает это в его глазах, читает в каждом движении, когда он кивает ей и мягко, чуть растерянно улыбается.    — Мы скучали по тебе, — говорит Микаэль. — Где же ты пропадала?  — Это очень длинная история, — невесело усмехается Одри. — Надеюсь, у вас есть время.   И она рассказывает всё. Стол ломится от еды. Ей приходится прерываться, чтобы прожевать и запить, но никто не торопит её. Только смотрят: внимательно, молчаливо. Четыре лица напротив, четыре одинаковых выражения — мрачная, ледяная сосредоточенность. Давид разливает по бокалам напиток.    — Это глифт, — поясняет Фелония. — Пойло для бессмертных. Я взяла для тебя вино.    — Спасибо, — кивает Одри, делая первый глоток.    Рассказ идёт чуть быстрее.    — Эти силы не подконтрольны тебе? — хмурится Микаэль, когда она, наконец, замолкает. Он выглядит озадаченным.    Одри мотает головой.    — И я не понимаю, что с ними делать.    — Впервые сталкиваюсь с таким, — хмыкает Фелония, отодвигая пустой бокал. — Но я постараюсь узнать, что смогу. И хорошо, что Шепфамалум…   — Фел, — Давид прерывает её одним взглядом, и Фелония вскидывает ладони в воздух, словно сдаваясь.    Одри мрачно кивает. Она знает, что Фелония имеет в виду. Однажды Шепфамалум снова утащит Одри в свою твердыню, снова будет пытать и выкручивать позвонки, разрывать на куски её органы, восстанавливая ровно настолько, чтобы она не погибла во второй раз. От воспоминаний внутри холодеет. Пожалуй, этим пыткам она предпочла бы смерть.    Словно прочитав её мысли, Давид накрывает её ладонь своей.    — Что бы ни случилось, мы справимся, — обещает он. — Главное, что всё позади.    Когда они остаются вдвоём, Одри чувствует себя опустошённой. Словно после допроса. Она вдруг понимает, что не получила совершенно никакой информации о друзьях. По обрывкам фраз и смутным намёкам она нарисовала приблизительную картину: Кассиэль, Фелония и Давид стали палачами Шепфамалума, а Микаэль — стратегом и полководцем. И всё это ради того, чтобы она оказалась здесь. Между ними с Давидом вновь повисает молчание. Одри молча собирает со стола посуду, Давид молча складывает мусор в пакеты. Одри открывает кран с горячей водой и держит под ней руки чуть дольше, чем это необходимо. Кажется, воздух наэлектризован. Словно что-то сломалось между ними за это долгое время. Всё стало сложным и очень неловким. Она сосредоточенно оттирает тарелки, пытаясь занять мысли чем-то другим, но снова и снова возвращается к одному.    Чертов Малек заплатит.    — Эй, — Давид кладёт ладони на её плечи, и Одри вздрагивает. Тарелка глухо ударяется о дно раковины. — Я хотел спросить ещё кое о чём.    Одри вытирает руки полотенцем и не спешит разворачиваться. Ей вдруг кажется, что стоит им встретиться взглядами — она тут же рухнет без чувств.    — О чём? — голос звучит тихо. Это практически шёпот.    — О Малеке, — выдыхает Давид с таким облегчением, словно думал об этом весь день. Почему-то Одри уверена, что так и есть. Она ведь тоже.    Давид не простит её.    Одри вдруг понимает это с абсолютной, кристальной ясностью. Чувствует нутром. Она медленно поворачивается, упираясь бедром в край кухонной тумбы. Ей кажется, что петля затягивается прямо на её шее, и она почти слышит, как тикает невидимый таймер над её головой.    Надо сказать правду. Он всё равно узнает.   — Я не помнила ничего о своей жизни, — говорит Одри, глядя в пол. Она представляет, что пересказывает сюжет романа, и от этого становится немного легче. Недостаточно. — И никого. Малек воспользовался этим, хотя, наверное, я не должна перекидывать всю ответственность на него.    — Мне всё равно, — голос Давида сухой и бесцветный. Его лицо не выражает эмоций, но Одри видит, как в глубине его глаз рождается бездна. — Между вами ведь ничего не было.    — Давид, — произносит она тихо и жалобно, не зная, что сказать дальше.    Но он всё понимает без слов. Его зрачки сужаются, и матовая белизна захватывает радужку и лицо. Саму его душу. — Всё-таки что-то было, — он не спрашивает, а утверждает. Одри кусает губу до крови. — Прости меня, — горло скручивает спазм, и ей останется только шептать. Давид отходит на пару шагов. Он дышит шумно и тяжело, зарывается пальцами в волосы, опирается о край стола и тут же отталкивается, словно не зная, куда ему деться. Только сдавленно, хрипло рычит. Одри вжимает ладонь в острый край тумбы до онемения. — Может, стоило что-нибудь вспомнить, прежде чем бросаться в постель к первому встречному? Это всё, что он говорит, вылетая из дома. Хлопая дверью так, что подсвечники на полке жалобно звякают. Одри прячет лицо в руках. Глаза обжигает от слёз, которые она не в силах остановить. Рыдания рвутся из груди тонкими всхлипами. Горло сжимается в спазме, и она не сдерживает тихий, пронзительный крик, который не несёт облегчения. Лучше бы она ничего не помнила. Никогда. Одри выходит на улицу и бредёт в темноте. Бесцельно, бессмысленно. Фонари не горят, и она с трудом различает очертания домов. Вдали шумят голоса, кипит жизнь. Она петляет незнакомыми улицами, минует переулки, игнорируя пристальные, липкие взгляды. Может, кто-то сжалится над ней и просто всадит нож в спину? При мысли об этом хочется усмехнуться. Ей кажется, она уже ничего не почувствует. Стоит только подумать об этом, как ледяной вихрь едва не сбивает с ног. Невидимые щупальца обвивают конечности, заставляют подняться в воздух. Одри знает эту энергию — ледяную, пробирающую и мёртвую. Знает и принимает, как наказание. Шепфамалум призывает её.