В кромешной тьме

Ты сломал мне жизнь.   Её голос звучит в голове, как набат.    Малек прячет руки в карманы и с силой сжимает ладони. Он снова в обители Шепфамалума, но на этот раз ему не больно и даже не холодно. Просто — никак. Тянет усмехнуться.    Жизнь.    Разве это жизнь?    Влачение бессмысленного существования. Теперь у неё есть бессмертие, есть сила, потенциал. Она должна быть благодарна, убеждает себя Малек. И разум верит. А сердце — нет. Забавный парадокс. Он ведь думал, что у него нет сердца. Сотканный из бесконечной бездны, застывший в вечности. Это с самого начала ступало за ним след в след. Его предназначение, кровавое наследие Баала. Вездесущий запашок трупного гниения, призраки с вырванными глазами, самоубийцы. Его паства. Его ледяная святыня-мать. Разве он мог стать кем-то другим?    Рядом с Одри порой казалось, что да.    Смешно. Просто смешно. Сейчас он понимает, как заблуждался. Она никогда не примет его Бездну, никогда не выберет его, и, наверное, правильно сделает. Умная девочка. Даже слишком.    — Ты должен как следует её обучить, — говорит Шепфамалум. Слова многократно отражаются от стен, уносятся в высоту Тронного Зала гулким звенящим эхо. — Девчонка будет нести мою волю достойно. Или умрёт.    — Разумеется.    Собственный голос кажется ему чужим. Малек смотрит на Одри, стараясь не выдать эмоций. Она лежит на полу в луже крови. Это место тёмное, мрачное, но сейчас сверкающий мрамор окрашен в красный, и от этого здесь как будто становится немного светлее. Красный на её руках, вокруг глаз, в волосах. На разбитых губах, которые беззвучно шепчут одно и то же:   — Ты сломал мне жизнь.    Ты сломал мне жизнь.    Малек сдерживается, чтобы не закричать.    Шепфамалум пытал её долго. Дольше, чем кого-либо прежде, насколько известно Малеку. Видимо, что-то в ней привлекает тёмного бога. Она приносит ему извращённую, уродливую радость. Поэтому она так страдает. И по той же причине ещё жива.  Потому что Одри — магнит для плохих парней. Малек позволяет себе короткую усмешку, а затем помогает ей подняться с пола.   — Ты сломал мне жизнь, — шепчет Одри, но всё же цепляется пальцами за его запястья.    Она не сопротивляется. Молча смотрит перед собой. Шепфамалум великодушно позволяет уйти, и Малек переносит их в Снежную Долину, пока он не изменил своего решения. Их закручивает в водоворот, затягивает в родную бездну, а затем выплёвывает в снег. Они идут по льдистой дороге, минуют массивные резные ворота. Поднимаются по лестнице, переходят в другое крыло по подвесному мосту, под которым еле слышно журчит река. И всё это время она повторяет одно и то же.   — Ты сломал мне жизнь.    — Сколько можно, Одри? — Малек сжимает её плечи и с силой встряхивает. Он пытается поймать её взгляд, но Одри смотрит куда-то сквозь. Словно она больше не здесь. Очередная психологическая защита. — Лучше бы ты опять потеряла память. Может, вернуть тебя к Шепфамалуму на доработку?    Холод постепенно приводит её в себя. Или это делают руки Малека. Близость того, кого она так отчаянно ненавидит. Взгляд проясняется, и Малек почти рад, когда её ладонь впечатывается в его лицо чуть ниже скулы. Когда она вырывается и шагает назад.    — Я тебя ненавижу.   — Наконец-то у нас прогресс. Горжусь тобой, Одри, — Малек потирает щеку для вида.    Конечно, она не может сделать ему больно. Почти. Он вспоминает, как два дня назад она впечатала его в стену, придавив сверху картинной рамой, и его тянет расхохотаться. Это был неприятный эпизод. Но ненависть — лучше, чем равнодушие. Ненависть — это почти любовь. Как известно, нужно лишь сделать шаг.    — Но теперь, так или иначе, тебе придётся потерпеть моё унылое общество, — продолжает Малек, скучающе глядя Одри в лицо. От её кожи исходит жар, щёки пылают лихорадочным, нездоровым румянцем. — Это воля твоего нового бога. Твоего истинного бога, если быть точнее.    — Пошёл ты к чёрту, — выплёвывает она.    И прежде, чем Малек успевает отреагировать, рывком приближается к краю моста. Она замирает всего на секунду. Ветер треплет её волосы, выбившиеся из прически. Треплет эту огромную несуразную футболку. Одри улыбается сумасшедшей, кровавой улыбкой.    И срывается вниз.    Раскинув руки, как птица.    Малек успевает лишь ухватиться за воздух над её головой. Успевает вскрикнуть и побледнеть, а потом он напоминает себе, что подобные шалости больше для неё не смертельны. И мрачно наблюдает, как из летящего тела на ходу выбираются сгустки тьмы, как они сплетаются вокруг неё, формируя подобие крыльев.    Как поднимают её обратно.    Одри только бессильно, страшно рычит. Она в два шага оказывается рядом и толкает Малека в грудь.    — Это ты!..   — Нет, Одри. Это всего лишь твоя личная тьма. И я был бы поосторожнее с подобными выходками. Шепфамалум может расценить это как неуважение.    — Мне плевать! — она кричит, сотрясаясь всем телом. Кажется, это нервный срыв. — Ты сломал мне жизнь, но этого было мало. Смерть ты тоже решил испоганить. Ты забрал у меня всё. Надежду, друзей…   Тут Малек не выдерживает. Он тихо смеётся, и Одри растерянно замирает. Всего на миг, но этого достаточно, чтобы перейти в нападение.   — Друзья? Я позволил им увести тебя, Одри. И что же случилось? Они в который раз ничем не смогли тебе помочь. Это превращается в традицию, не находишь?   — По крайней мере, никто из них не врал мне, чтобы затащить в постель.   Малек дёргается, как от пощёчины. Лучше бы это была пощёчина. Тьма поднимается изнутри, колет рёбра и позвоночник, когда он хватает Одри за руку, чтобы прошипеть:   — Разве я сделал что-либо против твоей воли?    — Будь моя воля, тебя бы уже жрали черви.    Она вырывает руку и быстро шагает прочь.    Малек неспешно направляется следом. В любом случае, выбора у них нет.    Вечером Одри пытается резать вены. Малек узнаёт об этом от служанки с перепуганными глазами. Он знает, что тьма Шепфамалума не позволит Одри причинить себе настоящий вред, но зачем-то всё равно берёт в руку канделябр и направляется в коридор.    — Я нашла её в ванной, она слишком долго не отзывалась, — бедняжка Сара говорит, глотая слова. Её лицо бледное от страха. Не за Одри, конечно, за себя. — Простите, господин, это моя вина…    — Оставь, — коротко просит Малек, вздёргивая ладонь.    Всё это действует ему на нервы.    Бестолковые приказы Шепфамалума, постные морды его приспешников, затаившийся Орден с его бесконечными гениальными планами. Он писал проповеди для церкви, отлавливал членов ополчения, пытал, допрашивал, собирал информацию, и всё это без перерывов и выходных. Даже без цели — каждый день давно стал состоять из унылых автоматизмов. Новый мир. Вряд ли он будет принципиально лучше, чем старый. Малек кривится в ответ на собственные мысли. Ко всему прочему не хватало только девчачьей истерики. Занося ладонь над ручкой двери, он думает, что ещё немного, и впору самому сигануть с подвесного моста в белоснежную бездну.   В комнате темно. Малек ставит канделябр на стол, и пространство немного освещается неровными пятнами. Этого достаточно, чтобы рассмотреть женскую фигуру. Она сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Её руки лежат безвольными плетьми, и чернильные нити ползут от кистей к запястьям. Футболка мокрая насквозь — видимо, она легла в ванну сразу же, как закрыла за собой дверь. Тёмные пряди закрывают лицо.    — Жалкое зрелище, — цедит Малек.    Он старается игнорировать это странное чувство, ползущее по груди. Жалость? Сожаление?   К чёрту.     Она не нуждается в его жалости. В его сожалении и подавно. Только в помощи, но Малек вдруг понимает, что со всем своим багажом знаний он не представляет, чем ей помочь.   — Это ты во всём виноват, — она едва размыкает губы.    — Тогда ненавидь меня, — Малек пожимает плечами, неспешно проходит по комнате. То самое место, где они когда-то ночевали вдвоём. Кровать идеально застелена, окна отреставрированы. Словно ничего не было. Словно всё ещё можно начать сначала. Дурацкая иллюзия. — Но тебе дали второй шанс на жизнь. Воспользуйся им достойно вместо того, чтобы упиваться драмой.   Спустя время Одри хмыкает.    — Потрясающее везение, — говорит она, и Малеку чудится, что её голос звучит чуть менее враждебно.    Одри поднимается, растерянно сгибает руки в локтях. Осматривает зажившие повреждения обречённым взглядом. Затем идёт в ванную нетвёрдой походкой. Она едва прикрывает дверь, и Малек слышит, как шумит вода. Он разжигает огонь в камине, отпускает Сару, дежурящую за дверью. Падает в кресло и прикрывает глаза. На плечи наваливается усталость. Единственное чувство, в котором он уверен наверняка.    Ему кажется, что проходит не меньше часа, прежде чем Одри возвращается в спальню. У неё уже сухие волосы, ровными волнами спадающие на плечи и спину. Она придерживает полотенце на груди небрежным жестом, как если бы была здесь одна. Взгляд почти против воли проходится по тонким длинным ногам, по ровным ключицам и приоткрытым губам. Одри медленно подходит ближе, и материя вдруг сползает к её ногам.    Она остаётся абсолютно нагая. Так близко, что Малек чувствует запах сливового мыла. Дыхание предательски учащается, и взгляд успевает задержаться у неё между ног, прежде чем Малек наклоняется, чтобы подать ей полотенце. Но Одри не принимает помощь. Лишь продолжает ровно стоять. Её глаза блестят нездорово, недобро.    — Разве ты не этого хотел? — глухо спрашивает она, медленно подходя ещё ближе.    Теперь Малек смотрит в открытую. Её налитая грудь слегка покачивается при движении, мерно вздымается от дыхания. Малек остаётся спокойным, но сердце колотится так, словно вот-вот протаранит рёбра. Он хочет что-то сказать, но в горле пересыхает.    Одри подходит вплотную, а затем садится на него сверху, кладет ладони на подлокотники. В штанах тут же становится тесно. Сквозь тонкий слой ткани возбужденный член упирается ей между ног, но Одри даже не вздрагивает. Она смотрит прямо ему в глаза пустым, ледяным взглядом. Незнакомым. Малек никогда не видел её такой.    — Одри…   — Давай, — она наклоняется ближе, и пряди мягко касаются его шеи. Малек чуть подаётся назад, вжимаясь в спинку кресла насколько возможно. Это неправильно, но он не может её оттолкнуть. И Одри наклоняется ещё ближе. У самого лица она шепчет: — Ты так давно хотел. Так старался. Трахни меня. Ну, давай.    — Я тебя сейчас правда трахну, — Малек сглатывает, и чтобы сказать это невозмутимо приходится приложить усилие. Одри прижимается ближе, кладёт ладони ему на грудь уверенным жестом. Плавно ведет бедрами. — Не надо меня провоцировать.    Она не отвечает. Молча накрывает его губы своими, обдает жаром, и Малек чувствует, как с грохотом рушится вся его оборона. Он сжимает её бедра и притягивает к себе. Отвечает на поцелуй, тут же перехватывая инициативу, углубляясь в неё нетерпеливо, настойчиво. Словно в глубине души ему хочется, чтобы она отшатнулась, но Одри лишь тихо стонет в ответ. Малек поднимается на ноги и расстегивает пряжку ремня чуть дрогнувшими руками. Одри поворачивается к нему спиной, опираясь о кресло, где он недавно сидел. Он задерживает на ней мутный взгляд всего на мгновение. Её тело точно такое, как он сотни раз представлял. Он мнёт её ягодицы, зарывается носом в волосы, сильно сжимает шею — так, что она снова стонет.    — Трахни меня, — повторяет Одри.    И его разум окончательно покидает голову.    Он входит в нее быстро, резко, даже не сняв до конца одежду. Тянет ее на тебя, вцепившись в поясницу, и комната наполняется звуком пошлых, влажных толчков. Звуком ее тонких стонов — слишком нежных, чтобы быть лживыми. Малек прикрывает глаза. Сердце колотится в горле, дыхание становится рваным, неровным.    — Ты такая узкая, — шепчет он, наклоняясь к ее уху. — Одри, я…   Он хочет что-то сказать, но слова вязнут в горле. Одри насаживается на его член, продолжая стонать, и мир сужается до этого ощущения. До желания сжать ее грудь и кончить, прикусывая кожу на тонкой шее. Он так и делает, и тогда Одри вдруг выпрямляется, как натянутая струна.    — Малек! — она стонет его имя, содрогаясь от оргазма.    И тут же поднимается на ноги. Малек не успевает поймать её в объятия, и ему остается только наблюдать, как она поднимает с пола своё злосчастное полотенце, закручивая на груди плотный узел. Как чуть склоняет голову набок и щурится.    — Твой гештальт закрыт, — чеканит она. — Надеюсь, теперь ты оставишь меня в покое?   Она толкает его в плечо в направлении к двери, и Малек тихо смеется, на ходу застёгивая ремень.    — Боюсь, так легко тебе от меня не отделаться, — уже возле выхода он оборачивается, облокотившись плечом о дверной косяк. Одри молча садится в кресло, уставившись на огонь. Она не поворачивает головы, но по её едва дрогнувшим губам он понимает, что она слушает. — Я зайду завтра утром. Пора научить тебя всему, что я знаю.