В кромешной тьме

Церковь пуста во всех смыслах — запахи, звуки, прихожане. Здесь нет ничего. Чистый лист новой веры. Не пахнет ни воском, ни ладаном. Лавки для прихожан пусты, как пуст алтарь, и мёртвая тишина уносится в бесконечную высоту. Сквозь длинные витражные окна не проникает свет. Глубокая ночь окутывает это место, как саван.   Одри ступает почти неслышно. Её шаги едва отдаются жалобным эхо. Она зажигает несколько свечей вокруг алтаря, и тихий отзвук горения заполняет пространство. Косые отблески ложатся на её лицо, лижут нос и напряжённо сжатые губы. Тонкий стан обволакивает чёрное платье в пол, волосы ровными волнами спадают на спину. На плечах лежит красная стола — та самая, которую Малек снял с себя и вручил ей минутами ранее.    Демоны ведут заключённых. Ангелы покорно следуют воле завоевателей, склоняют головы и беззвучно шевелят губами. Они не примут Шепфамалума. Малек знает это наверняка, и, останавливаясь в тени колонн, он чувствует лишь странное возбуждение. Любопытство. Он опирается плечом о стену и смотрит, как Одри становится за кафедру. Она красива демонической красотой. Её кожа бела, словно изнутри подсвечена мистическим сиянием. Она стала до болезненного худой за последние дни, но сейчас эта худоба делает её едва не великомученицей. Она похожа на ангела смерти, явившегося с последним словом.    Для пленников слово точно будет последним. Он не тратил бы время на этот фарс, потому что ангелы вряд ли так просто отринут старого бога. Но мольба в её взгляде была такой… настоящей. Она никогда ни о чём его не просила так искренне, и Малек просто не смог отказать. Ему стало действительно интересно — как она поступит? Без заготовленных текстов, в церквушке, больше похожей на келью.    Перед прихожанами, которые её ненавидят.    — …вас кормили обещаниями, как скот сочной травой. Обещаниями лучшей жизни, которая никогда не наступит. Обещаниями защиты, но никто не спас вас, когда так называемое зло явилось на ваши земли. Настоящий бог здесь, он всегда был здесь, и он протягивает вам руку.    Её голос отражается от мрачных стен. Малек не может оторвать глаз. В этом простом облачении, с нежным лицом, обрамлённым копной чёрных волос, она кажется безупречной актрисой для главной роли. Несущая волю Шепфамалума. Малек слушает, и восторг разливается под рёбрами теплотой. Вот оно. Её настоящая суть. Её истинное наследие.    Лица ангелов остаются непроницаемыми. Но вот её голос обретает силу, она входит в азарт, и щёки подсвечивает нездоровый лихорадочный румянец. Кто-то решается поднять голову. Кто-то смотрит мрачно, со жгучей ненавистью, но есть и другие. Скорбь и смирение. И понимание. В чьих-то глазах Малек обнаруживает даже его.    — Значит, это и есть её участь, — тихий голос достигает ушей. Малек лениво поворачивается. Фелония стоит рядом, и тени падают на её лицо, делая выражение нечитаемым.    Рядом с ней маячит ещё одна тень, поглощённая мраком колонн. Он без труда узнаёт этот силуэт.    Давид.    — Она прекрасна, — Малек цокает языком, возвращая взгляд к алтарю. И всё-таки он готов поклясться, что почти чувствует, как плечи Давида застывают в напряжении от этих слов. Немыслимым образом это распаляет его, и он сам до конца не понимает, почему продолжает. — Всегда была прекрасна. В любом облачении и даже без. Но сегодня это что-то совсем инфернальное, не находишь?    — Они не послушают, — говорит Фелония полушепотом. Она обращает к Давиду короткий взгляд. Предостерегая? Умоляя? — И не оставят то, во что верили. В конечном итоге нам всё равно придётся их прикончить. Зачем это всё?    — Чтобы знать, что она хотя бы пыталась.    Давид не понижает тон. Не утруждает себя приличиями. Он разворачивается к выходу, и всего на мгновение лунный свет выхватывает его лицо из окружающей темноты. Бесстрастное, отрешённое. Пустая оболочка. Тень себя прежнего.    Малек наблюдает, как он медленно шагает к двери, но, поравнявшись с ним, замирает. Смотрит прямо в лицо — так, что под этим взглядом ему почему-то хочется выпрямиться, стать выше. Конечно, он не идёт на поводу у глупого чувства. Продолжает стоять, облокотившись о стену, прячет руки в карманы и усмехается в угол рта. Встречает взгляд Давида спокойно и уверенно, как неприятного гостя.    Пространство между ними вдруг становится плотным, искрящим, и всё невысказанное обретает физическую форму, превращается в электрические заряды, накаляющие холодный храмовый воздух.    — Как поживаешь, Давид? — спрашивает Малек. Он усмехается, но смотрит настороженно, пристально — мало ли, что придёт в голову этому демону. Ему ведь нечего терять.    Малеку, в общем, тоже. Но краем глаза он замечает, как Одри бросает на них обеспокоенный взгляд. И почему-то ему хочется избежать назревающего конфликта. Из уважения к ней и её первой проповеди. Нелепое стремление показаться лучше, чем есть.    Ему становится так противно от себя, что он хочет схватить Давида за лацканы и припечатать к стене прямо здесь. Вырвать глаза, язык. Что угодно, только чтобы она не подумала, что имеет над ним какую-то власть.    Кого ты пытаешься обмануть?   — Бывало и лучше, — неожиданно честный ответ. Давид коротко усмехается, но в глазах рождается бездна. А, может, она всегда там была. Малек просто не замечал.    Он не хочет замечать этого даже сейчас и только пожимает плечами.    — Благословенна ночь, — хмыкает он. — Ты найдёшь своё утешение. Я верю в это.    — Не сомневаюсь.    Давид не дожидается ответа и молча выходит, на прощание смерив Малека ледяным взглядом. Это взгляд мертвеца, понимает он. Взгляд смертника, который уже готов дёрнуть чеку гранаты. Фелония следует за ним, и завывающий ветер скрывает их голоса. Малек не слышит, о чём они разговаривают. Он возвращает взгляд к Одри, которая уже приближается к нему в лихорадочной спешке. Взволнованная. Злая.    Живая.    — Где Давид? — её голос почти срывается. — Что ты ему сказал?   Малек чуть подаётся вперёд, и теперь их лица разделяет не больше нескольких сантиметров.    Бесконечная бездна — вот, что разделяет их на самом деле.    — Могла бы хоть для приличия зайти издалека, — он издевательски ухмыляется, и её рука дёргается, словно готовясь отвесить очередную пощёчину. — Спросила бы о погоде, или, скажем, о…    Она не дослушивает. Молча дёргается к выходу, проносится вспышкой, обдавая запахом благовоний напоследок. Малек отстранённо думает о том, что этот запах ей идёт больше.    Так бы пахла её душа, если бы у души был запах.    Он неспешно направляется следом. Одри мечется в темноте, вертит головой, выискивая глазами Давида. Они с Фелонией явно собрались улетать, но ещё стоят на земле, вглядываясь в ночное небо. Одри подходит ближе и замирает, неловко заламывает руки.    Малек хочет уйти. Показать, как ему наплевать, ему ведь действительно наплевать. Но ноги словно прирастают к земле, слух напрягается, выхватывая обрывки фраз.   — …поговорить с тобой, хотя я знаю, наверное, это бессмысленно, — говорит Одри, и в её голосе сквозит истинное раскаяние самой святой монахини. Малек вспоминает, как она насаживалась на его член, и горькое, насмешливое веселье печатью ложится на лицо.   — Не думаю, что теперь нам есть, о чём говорить, — голос Давида сух и холоден, но сквозит в нём настоящая боль и почти ненависть. Та, что граничит с любовью.    Будь она достаточно коварна — смогла бы воспользоваться этим. Бросилась бы возлюбленному на шею, залилась бы слезами, расцеловала бы его суровое собранное лицо горячими поцелуями. Это растопило бы чёрное сердце наследника Преисподней. Это бы непременно сработало, но она, к счастью, слишком честна. Действительно невинна, думает Малек, потому что Одри не делает ничего из этого. Она лишь стоит, подрагивая то ли от холода, то ли от нервного возбуждения.    — Просто береги себя, — просит она, и, не дожидаясь ответа, уходит.    Давид смотрит ей вслед несколько долгих мгновений. На его лице отражается внутренняя борьба — Малек знает, и ему не нужно видеть его, чтобы понимать, о чём тот думает, пока секунды предательски утекают.    О том, чтобы развернуть её к себе и впиться губами в губы. Ну, разумеется.    Малек шагает к Одри размашисто, почти нервно. Будто предотвращая катастрофу, как инженер на атомной станции. Кладёт ладони на её плечи, и Одри не скидывает его рук. Она выглядит уставшей и обесточенной. Кратковременный запал, эта странная, больная надежда; все эмоции разом покинули её лицо, и Одри кажется сломанной куклой, которую уже не починить.    Малек мягко привлекает её к себе, увлекает в темноту, и она принимает её неожиданно безропотно. Как наказание.    Они оказываются в лагере. Вокруг тишина, нарушаемая лишь треском костров и разговорами солдатни. Малек молча пропускает Одри в шатёр, не решаясь пройти следом. Остаётся на улице, словно ждёт приглашения. Так глупо. Он уже собирается уйти, когда занавеска неожиданно дёргается.    — Малек, — она зовёт тихо, несмело.    — Да, Одри?    — Они ведь всё равно умрут, да?    Он не видит её лица, и сейчас даже рад этому обстоятельству. Так было бы проще, но он всё равно зачем-то приближается, поднимает занавеску и проходит в палатку, присаживается рядом с ней на подушки. Она смотрит с такой печалью, что внутри просыпается нежность — болезненное, ненавистное чувство, которое лишь монотонно крутит суставы.    — Да, — искренне отвечает он. — Но ты постаралась на славу. Шепфамалум будет доволен.    — Я знаю. Видимо, это у меня в крови, — она невесело усмехается, зарываясь пальцами в волосы.    Малек хочет пододвинуться ближе, но так и остаётся на месте.    — Ты переживаешь из-за Давида? — тихо спрашивает он, уже зная ответ.    Одри прикусывает губу.    — Уже поздно. Для всего уже поздно.   И в этом она права. Давид, которого она знала, остался в Снежной Долине рядом с её мёртвым телом — это столь же ясно, как день. Война оставила на нём отпечаток, превратила в палача с ледяными глазами, и как прежде уже никогда не будет. Малек не произносит ничего из этого вслух. Он просто молчит, ожидая, но больше Одри ничего не говорит. Она смотрит в темноту потолка и погружается в мрачную задумчивость.    Малек выходит на воздух. Уже поздно, но демоны не спешат разбредаться по спальным местам. Кто-то играет в карты возле костра, кто-то потягивает глифт из походных фляжек. Он мягко ступает между палатками и оказывается у ровного ряда клеток — там, где ангелы дожидаются исполнения приговора. Факела оставляют отблески на их лицах, полных смирения перед неизбежным. Никакой борьбы. Ни шагу назад. Праведники, готовые положить голову на плаху ради мира, который уже разрушен.   — Кажется, один у нас есть, — Малек слышит хриплый голос знакомого демона и оборачивается.    Ангел стоит, не решаясь поднять глаза. Он рассматривает носки ботинок, запачканные кровью и грязью, словно пытается прочитать в разводах свою судьбу. Малек подходит ближе, и ему кажется, что он слышит, как сердце ангела отбивает дробь.    — Ты решил примкнуть к нам? — с сомнением спрашивает Малек.    Ангел несмело кивает.    Кажется, проповедь Одри и правда прошла успешно. Малек удовлетворенно кивает и чувствует странное облегчение, когда думает о том, что Шепфамалум будет к ней снисходителен. Не будет. Он понимает это через пару часов, когда Одри сгибается пополам посреди Тронного Зала, и тихий хрип вырывается из её рта вместе с кровью. Шепфамалум явно не в настроении для предисловий. Малек дергается вперёд, как будто это имеет смысл. Его тут же отбрасывает на добрый десяток метров, впечатывая в стену под потолком. И ему остается только смотреть, как кровь заливает её лицо и руки. Остается слушать хруст костей и суставов, слушать, как рвутся её сухожилия и фасции вокруг мышц. Эти звуки врываются в мозг, вгрызаются в самое нутро, в то, что люди зовут душой. — Я не отдавал тебе никаких приказов, смертная, — голос тёмного бога холодный и вкрадчивый, но гнев скользит в нём, окрашивая речь тонкими высокими нотами. — Ты надела облачение самовольно, и за эту дерзость ты понесёшь наказание. Что скажешь, Аваддон? Собственное имя кажется незнакомым. Малек с трудом отрывает взгляд от фигуры, лежащей на полу без движения, и порывисто шагает вперёд. — Одри справилась прекрасно, — ему приходится приложить усилие, чтобы не проглотить слова. — В нашем полку прибыло. Она приведёт вам ещё много сторонников, я верю в это. Тонкие нити тьмы забираются в его глаза без предупреждения. Холод обездвиживает, и сквозь невыносимую боль Малек чувствует, как Шепфамалум проникает в его сознание. Он расслабляет разум насколько это возможно, и беспощадный вихрь привычно проносится мимо, не коснувшись самого сокровенного. — Довольно, — Шепфамалум будто цокает языком. Одри едва заметно вздрагивает, но не встаёт. — Ты как всегда прав. Очевидно, мы можем использовать её таланты во благо. Поручаю тебе заняться этим. А теперь ступайте. Её жалкий вид действует мне на нервы. Малек осторожно подхватывает Одри на руки, тут же растворяясь в темноте. Он прижимает её к себе со всей силы, но она по-прежнему не подаёт признаков жизни. Лишь слабое дыхание согревает его шею, и это кажется единственным, что имеет значение. Малек минует знакомые коридоры, врывается в лазарет, игнорируя причитания Уфира. В белой постели Одри кажется ещё бледнее. Красная стола насквозь пропитана кровью. Она дышит. Её ресницы тихо подрагивают, и Малек сжимает её ладонь, повинуясь странному, необъяснимому чувству. Ему хочется сжать её кости до хруста, хочется, чтобы на место отвратительной беспомощности пришло что-то ещё. Ненависть, злоба, раздражение, похоть. Что угодно, лишь бы мысли остановили свой беспокойный бег. — Я больше так не могу, — она едва размыкает губы, и Малеку приходится наклониться, чтобы расслышать. — Убей меня, умоляю. Я прощу тебе всё, если сделаешь… это. — Одри. Он хочет что-то сказать, но только моргает, шумно тянет носом больничный воздух. Что он может сказать? Что всё будет хорошо? Отвратительная пошлость. Малек откидывается на спинку стула и, пока демоница в белом переднике смывает с лица Одри кровь, думает о том, что, может, убить её было бы действительно милосердно. Он поднимается на ноги и сжимает зубы. Нет. Нет, нет, нет. Должен быть другой выход. И выход есть. Малек застывает всего на мгновение, прибитый к месту неожиданным осознанием. Выход всегда был рядом. Он уже знает, что делать, когда вылетает из лазарета, едва не сбивая с ног хромающего Уфира. Когда несётся по коридору к воротам, когда разворачивает в воздухе воронку портала. Это глупо, необдуманно, это может стоить ему всего, но Малек больше не думает. Ему не за что держаться в этой борьбе. Новый мир Шепфамалума — смехотворная декорация, отрава, ползущая по венам, и он хватается за единственный существующий шанс. Он направляется к Мальбонте.