1.
23 февраля 2026 г., 14:00
— Илья, какого хрена?
Эти слова стали для Ильи самыми любимыми во всём английском языке, уступая лишь оглушительному «Розанов забивает!», разносившемуся над ревущей ареной, и тихому «я люблю тебя», прошёптанному ему в кожу в темноте.
К несчастью, у Ильи выработалось что-то вроде условного рефлекса (как в эксперименте Павлова) на то, что муж на него кричит. И рефлексом было мгновенное и крайне сильное возбуждение. Кровь приливала к члену так быстро, что от нарушения кровообращения кружилась голова, а в глазах вспыхивали искры, пока он изо всех сил старался не потерять сознание.
Он полагал, что это неизбежный побочный эффект влюблённости в своего главного соперника, в мальчика, которого ты встретил, когда сам был испуганным и одиноким подростком, и который смотрел на тебя с возмущением, вызовом и непреодолимым любопытством в карих глазах. Когда Шейн злился на него, когда повышал голос, Илья вспоминал о хоккее и гостиничных номерах, о страстных приказах, прошёптанных в жаждущие губы, пока часы отсчитывали минуты до момента, когда им придётся расстаться, тогда они никогда не знали, когда смогут встретиться вновь.
К ещё большему стыду, Илья был нездорово одержим тем, как менялось лицо и поведение Шейна, когда тот сердился на него по самым пустяковым поводам. Брови сходились к переносице, губы кривились, а на покрытых веснушками щеках вспыхивал яркий румянец. Так красиво, что Илья мог бы расплакаться. И, чёрт, его голос. Когда Шейн был недоволен Ильёй, в его интонациях появлялась особая интенсивность — она манила Илью, как сирена, своей сексуальностью грозя свести его прямо в могилу. Иногда его голос становился выше, чем обычно, властным, чопорным и настолько пронзительно праведным, что это должно было быть просто невыносимо.
Но Илья, как известно, не знал стыда. И ничто не заводило его сильнее, чем то, как муж ставил его на место.
Он обнаружил множество способов, которыми мог достичь этого особого кайфа, осторожно балансируя между мелкими пакостями и почти что объявлением войны, лишь бы добиться от Шейна этих раздражённых наставлений. Сначала он прощупывал почву, а затем разошёлся на полную катушку, когда понял, что наткнулся на золотую жилу.
Самой недавней его выдумкой стало то, что после ужина, который он приготовил для себя и Шейна накануне, он расставил специи в кладовой в абсолютно неправильном порядке. Сегодня готовил Шейн, и, судя по раздражению, звенящему в его голосе, он только что обнаружил, что все специи расставлены как попало, вне строго императивного алфавитного порядка.
Илья улыбнулся, довольный собой, откинул голову на спинку дивана и позволил себе насладиться моментом. Тепло начало разливаться в животе, и он уже пытался решить, над каким предметом мебели нагнёт Шейна, когда его лицо достигнет того идеального оттенка сердитого румянца. Заслышав приближающиеся шаги, Илья выпрямился и попытался стереть с лица восторг.
Шейн вошёл в комнату, шаркая по полу в одних носках, сжав руки в кулаки по бокам и не сводя с Ильи убийственного взгляда. Он выглядел как сердитый утёнок. До невозможности милый.
— Какого чёрта ты это сделал?
Илья положил руку за голову и закинул правую лодыжку на левую.
— О чём ты говоришь, Холландер?
— Ты прекрасно знаешь, о чём я, чёрт возьми, говорю.
— Уверен, что нет.
Шейн разжал кулак, чтобы показать ему банку с орегано. Он протянул её и потряс.
— Ты разгромил кладовую! Всё не на своих местах. Орегано рядом с тмином, ради всего святого!
— Я не понимаю. — О, Илья всё понимал. — Что с этим не так?
Шейн фыркнул, будто Илья нарочно прикидывался идиотом.
— Они должны стоять в алфавитном порядке. Для тебя это не новость, Розанов.
— Именно так я поставил их прошлым вечером. Я знаю это.
— Совершенно, блядь, не так. Чесночный порошок рядом с мускатным орехом. Это чёртова катастрофа.
Илья пожал плечами. Его сердце бешено колотилось в груди. Не могло быть прелюдии, которую он счёл бы более возбуждающей, чем эта.
— В кириллице немного другой порядок. Иногда я забываю.
— Они пронумерованы, Илья, — Шейн повернул банку, чтобы показать ему этикетку, которую напечатал на своей этикеточной машинке специально для Ильи. — Ты это знаешь.
— Об этом я тоже забыл. — Он был лжецом, который совершенно не раскаивался. А ещё он становился твёрже с каждой секундой, внутри него разгорался жар. Ему хотелось усадить Шейна к себе на колени и заставить его кончить так мощно, чтобы тот отключился. — Прости, любовь моя.
Большинство людей растаяло бы от такого страстного извинения, которое мягко слетело с его губ. Но Шейн не входил в большинство.
— Ты не должен забывать. Я уже говорил тебе трижды.
Илья был в паре секунд от того, чтобы начать тяжело дышать, как пёс. От резкого выговора пальцы на ногах поджались.
— Я запомню, хорошо? Когда буду готовить, я скажу себе: «Илья, ты должен поставить специи в правильном порядке, иначе твоя жена будет очень расстроена», и этого будет достаточно. Я хороший муж. Я не хочу, чтобы моя жена расстраивалась.
С тех пор как они поженились, Илья успел понять одну вещь о Шейне: почти ничто не возбуждало его сильнее, чем когда Илья называл его своей женой. Причин тому могло быть множество, — таких, от которых сам Шейн начал бы запинаться и заливаться румянцем, если бы попытался объяснить их вслух, — но Илья знал правду. Шейну нравилось принадлежать. Нравилось чувствовать себя чьим-то. Нравилось, когда о нём говорили так же, как остальные парни из команды говорили о своих половинках.
Я бы пошёл с вами праздновать, но мне нужно домой к моей жене, так что увидимся позже.
Думаешь, мне не плевать, что какая-то фитнес-блогерка попросила мой номер в клубе? Ты видел сиськи моей жены? Хотя нет, блядь, не смотри, иначе я надеру тебе задницу.
Мы так долго были в разъездах. Я чертовски соскучился по моей жене.
Моя жена, моя жена, моя жена.
Мой, мой, мой.
Это делало его тем, кем он обычно не был, тем, кто передаёт контроль, кто принадлежит Илье. О ком Илья заботится и кого защищает, даже когда в этом нет необходимости. Тем, кого лелеют так, что он чувствует себя… меньше. В этом не было смысла. В этом был весь смысл мира.
Илья расставил ловушку:
— Счастливая жена — счастливая жизнь. Кажется, так говорят.
Шейн попался в его сети. Милый румянец залил его веснушчатые щеки, а губы открылись, как будто он собирался что-то сказать… но не смог.
— Иди сюда, — пробормотал Илья, широко раставляя ноги, чтобы Шейн мог увидеть выпуклость, туго натягивающую его шорты.
Шейн аккуратно поставил банку с орегано на стол, а потом кинулся на Илью, растягиваясь на нём и набрасываясь на его рот с таким пылом, которого Илья не ожидал. Он поймал нижнюю губу Ильи и засосал, затем смягчил боль нежным скольжением языка. Руки запутались в волосах Ильи, нетерпеливо теребя кудри.
Его вес на Илье ощущался мучительно сладко, вдавливал в диван и мешал дышать. Настолько, что голова начала кружиться, а перед глазами поплыло из-за недостатка кислорода. Если бы он мог выбрать любой способ умереть, то выбрал бы этот — задохнуться под тяжестью собственного мужа, пока его губы находят шею Ильи и оставляют на коже влажные, беспорядочные поцелуи. Илья откинул голову, открывая шею и давая ему больше пространства. Его бёдра толкнулись навстречу Шейну, и с губ сорвался стон, когда он почувствовал, насколько тот уже возбуждён.
Шейн сдавленно всхлипнул в ответ, и его пылкие поцелуи прекратились. Он оторвал лицо от шеи Ильи, чтобы прижаться лбом к его лбу.
Илья поцеловал его, крепко и глубоко, так долго, как только мог, пока не почувствовал, как член пульсирует в такт с каждым быстрым ударом сердца. Теперь он мог только тяжело и горячо дышать в открытый рот Шейна.
— Ужин… у нас… — Шейн не смог закончить мысль, сбитый тем, что Илья прижался губами к точке пульса у него под ухом. Вопреки самому себе, он прижимался к Илье всем телом, двигая бёдрами и задыхаясь от ощущений.
— Мы будем быстрыми, окей? — Илья обхватил задницу Шейна, чтобы удержать его на месте, и толкнулся бёдрами ему навстречу, сталкивая их скрытые под одеждой члены. — Я заставлю тебя чувствовать себя так хорошо.
Шейн резко кивнул, совершенно забыв о перепутанных специях. Он сосредоточенно нахмурил брови, принявшись за это дело с таким же рвением, с каким брался за любое другое. Он приоткрыл рот и закрыл глаза, когда они начали тереться друг о друга, сжимая бёдра друг друга, впиваясь ногтями в кожу.
Илья любил, когда они делали это так, любил наблюдать, как предсемя пропитывает трусы и серые спортивные штаны Шейна, потому что тот просто не мог ничего с собой поделать, он всегда так сильно тёк. Он любил то, насколько грязно это ощущалось. Насколько низменно, по-животному. Толкающиеся бёдра, руки, путающиеся в волосах, хватающие, царапающие. И они, стонущие и задыхающиеся.
Их стоны эхом отражались от окон и возвращались к ним, порнографические звуки подстёгивали ещё больше. Воздух вокруг стал густым, наполненный запахом пота, секса и желания.
— Такая шлюха для меня, — прошептал Илья в висок Шейну. Движения его бёдер становились всё более хаотичными, чем ближе подкатывал оргазм, но ему было необходимо, чтобы Шейн кончил первым, было необходимо увидеть, как тот распадается на части под ним. — Даже не можешь раздеться, прежде чем трахнешь меня. Ты хочешь этого так сильно.
Шейн трясся над ним, тяжело дыша, с его губ слетали ругательства. Он энергично кивал, скулил и стонал, дёргал чувствительные волоски на затылке Ильи. Он всегда был таким напористым, бесцеремонным. Ровно до того момента, когда Илья заставлял его потерять контроль, разбиться на части, чтобы добраться до самой сути, вот так.
Илья просто сходил с ума от этого.
— Хочешь грязно и быстро, да? Хочешь перепачкать себя, чтобы помнить обо мне?
— Да, да, о, я… — Шейн замер, уткнувшись головой в шею Ильи и простонав, когда член запульсировал в трусах. Его бёдра продолжали двигаться, короткие, хаотичные толчки, и он так сильно потянул Илью за волосы, что кожу головы обожгла боль.
Эта боль пронзила Илью насквозь, и он кончил с настолько постыдным звуком, что надеялся, что Шейн был ещё не в себе, чтобы услышать. Эйфория была осязаемым, материальным ощущением, она жужжала под кожей, как рой пчёл, от неё немели руки, каждая косточка в теле превратилась в желе. Насытившись, он прижался к Шейну. Мокрые пятна на одежде неприятно соприкасались, и он зашипел от слишком интенсивного трения грубой ткани об обмякший член.
Они лежали так целую вечность. Илья надеялся, что они могут остаться здесь навсегда.
— Пошли, — внезапно сказал Шейн, отталкиваясь от Ильи и поднимаясь на дрожащие ноги.
Илья протянул руку и поддержал Шейна за талию, чтобы тот не упал на стеклянный кофейный столик. Он моргнул, прогоняя туман из глаз, и с любопытством уставился на мужа:
— Куда мы идём?
— Ты разложишь все специи по чёртовым местам, — Шейн схватил его за руку и потянул, требовательно и настойчиво. — Давай. Вставай.
И что с того, что муж не позволял ему поужинать, пока он не разложит все специи по местам под его чутким присмотром?
Илья считал, что оно того стоило.
