уайбл

Работать с Юнги, оказывается, не так уж плохо, если Чимин не ищет подвох в каждом его слове, взгляде и действии. Чимин пытается держать в голове, что все люди разные и Юнги вот такой. Не каждая его резкая фраза — атака с целью задеть Чимина, просто иногда Юнги проще сказать, как есть, чем начать разжевывать. Экономия энергии, если угодно. Они пересматривают отснятую сцену уже в третий раз. В ней у Рин и Джона — Юнги все же пришлось дать героям настоящие имена, — случается первый диалог после нескольких неудачных встреч. Рин не выдерживает давящей тишины, которую не спасает даже музыка из висящего под потолком динамика, и пытается завязать разговор с Джоном, который ждет, пока бариста приготовит его заказ. Он неохотно, но отвечает, потому что молчать, когда к тебе обращаются напрямую — верх грубости даже для такого человека, как Джон. И когда Рин отпускает первую несмелую шутку, Джону не остается ничего другого, кроме как рассмеяться, признав, что девушка за словом в карман не полезет. Чимина в этой сцене устраивает все: и ее темп, и ритм, и то, как органично они смотрятся в кадре с Мари. Будто Чимин действительно спешит куда-то каждое утро, но все равно выкраивает минутку, чтобы заскочить в кофейню на выходе из метро и взять себе стакан кофе, никогда одинакового, но всегда близкого к классике. Юнги же пытается зацепиться за что-то, перематывает кадры в начало, переслушивает реплики и сверлит задумчивым взглядом дисплей. Чимин считает, что они попусту тратят время, не то чтобы они куда-то торопятся, но они могли бы двигаться по сценарию дальше, а не виснуть на том, что и так скорее всего порежут при финальном монтаже. Откровенно заскучав, Чимин бесцельно листает сценарий, не вчитываясь ни в одну строчку — искусно создает вид бурной деятельности, как вдруг Юнги категорично заявляет: — Нашел. Ты улыбаешься слишком рано, — ровным тоном говорит он. — Она едва успевает договорить реплику, а ты уже реагируешь. Признаешь, что она хороша. Ни секунды осознания, ни доли замешательства, ты будто ждал, что она вот-вот покажет себя. Чимин поднимает на него глаза, ожидая, что вот сейчас они столкнутся взглядами, что Юнги будет смотреть на него самодовольно, гордый тем, что нашел проблему. В Чимине, как обычно. Сцена хороша. И Чимин готов защищать ее, готов защищаться. Вот только Юнги не смотрит на него, вообще. Он все так же сосредоточен на экране, отматывает на несколько секунд назад, чтобы показать Чимину, что он имеет в виду, и даже не оглядывается, чтобы убедиться, что тот действительно смотрит. Вся наспех собранная защита осыпается. Сцена начинается с середины, и Чимин внимательно следит взглядом за своей мимикой, допускает, что можно попробовать по-другому, представляет, как это будет выглядеть в голове, и видит потенциал. — Переснимем? — просит Юнги, так, как обычно просят, добавив в конце «пожалуйста», но такой роскоши он Чимина, из очевидного, не удостаивает. — Переснимем, — легко соглашается Чимин. Это точно лучше, чем часами искать себе занятие, пока Юнги разбирает на кадры отснятые минуты. В другой съемочный день они пытаются одолеть сцену ссоры. Мари пробует переделать сценарий на ходу, но абсолютно безуспешно, потому что Юнги собирается драться за каждое слово. Чимину было бы смешно, если бы они не втягивали его в свои перепалки. — Рин здесь какая-то необоснованно эмоциональная, — возмущается Мари, тряся листами в воздухе. — Даже истеричная. — И ты уже в персонаже, — холодно замечает Юнги, едва окидывая ее взглядом. — То же самое в кадре, пожалуйста. Чимин прыскает от смеха, вовремя маскируя его под кашель. Мари цокает и уходит в гримерку, смиряясь с поражением, но отказываясь принимать его. — Тебя-то хоть в сцене все устраивает? — спрашивает у него Юнги, когда они остаются вдвоем. И вау. Юнги, что, поинтересовался его мнением? Чимин прищуривается, пытаясь разобрать хоть слово на листах, которые Мари не стала забирать с собой. Буквы в слова складываются, значит, не спит. — Да, — отвечает Чимин спустя пару секунд. — Не то чтобы я там много делаю. И это так, в этой сцене Рин ссорится с Джоном, намекая на его безразличие и неэмоциональность, а он почти все время молчит, не понимая, стоит ему оправдываться или нападать в ответ. Чимину в целом нравится — в реальной жизни он так же легко теряется, не успевая за другими людьми, а потом ночами думает, что ему, конечно же, стоило сказать по-другому. Юнги видит в его ответе какой-то подвох, замаскированную жалобу, немой намек. Он небрежно собирает раскиданные по столу листы и вглядывается в них. Потом хватается за карандаш и принимается что-то дописывать, вычеркивать, переставлять местами. Чимин удивленно наблюдает за ним. Для человека, который ревностно оберегает каждое свое слово, сейчас Юнги расстается с ними слишком уж легко. — А если так? Чимин забирает протянутые листы, вполне ожидая увидеть карандашное «не ной и иди работать», растянутое на всю страницу, это было бы очень в духе Юнги. Но там действительно правки, не слишком значительные, буквально несколько реплик. Чимин, честно говоря, даже не сразу понимает, что именно изменилось. А потом замечает одну фразу, которая делает из Джона задетого человека, а не безэмоционального камня, который стоически терпит все нападки Рин. — Он не будет объясняться? — уточняет Чимин, и Юнги коротко качает головой. — Хорошо, так даже лучше. Когда Мари возвращается из гримерки, Юнги сухо оповещает ее, что поменял сценарий. Мимо Чимина не проходит то, как она огорченно фыркает, вглядываясь в исправленный сценарий. Ему почти неуютно и хочется попросить Юнги вернуть все, как было, но он останавливает себя. Сцена обретает второй немой слой, и Чимин отчаянно не хочет избавляться от него. Однажды, когда треть съемочного процесса остается позади, Юнги делает что-то совсем удивительное. Ну, наверное, не слишком, если вспомнить его слова про фильм для Чимина. Просто Чимин все это время был уверен, что это фигура речи и его мнение перестает быть важным ровно в ту же секунду, как начинает отличаться от мнения Юнги. Юнги останавливает съемки прямо посреди сцены, даже не дожидается, пока Мари договорит реплику. — Перерыв пятнадцать минут, — объявляет он, неопределенно взмахивая рукой. — Чимин, дай мне свой сценарий. Чимин невпечатленно смотрит на него. Что ему не нравится на этот раз? — Пожалуйста, — добавляет Юнги так, будто это слово простреливает ему резкой болью по трем зубным нервам сразу. Чимин едва успевает протянуть листы Юнги, как он выхватывает их и спешно удаляется к ближайшему свободному стулу. Чимин остается стоять на месте, треплет нижнюю губу зубами, вспоминая, какого рода пометки мог оставить на своем экземпляре. Не было ли там чего-нибудь такого, что могло бы вызвать неоднозначную реакцию? Через десять минут Юнги возвращает ему подбитые в аккуратную стопку листы. — Держи, — говорит он, наблюдая за тем, как Чимин придирчиво бегает по ним взглядом. — Но я хочу, чтобы ты опирался сейчас на это. И протягивает три листа, на которых нет ничего кроме реплик. Ни описания сцены, ни действий, только слова. — Что это? — Я подумал, что тебе будет легче, если я перестану загонять тебя в рамки. Я и так уже показываю, что тебе нужно сказать. Будет справедливо, если ты сам решишь, как это произойдет. Чимин хмурится. — Полная свобода воли? — Юнги кивает. — А если тебе не понравится? Потому что Чимину все еще иногда кажется, что Юнги не нравится ничего, если дело касается Чимина. — Давай разберемся с этим, когда это «если» наступит. Они возобновляют съемки, переснимая сцену еще несколько раз, потому что Мари тяжело подстраивается под выбившегося из плана Чимина. Но в конце концов Юнги отпускает их почти вовремя. И даже не рассматривает отснятые кадры с присущей ему маниакальной дотошностью.

***

Тэхён увлеченно рассказывает, что после окончания проекта ему дадут отпуск, а если не дадут, то он сам возьмет его. Или уволится, потому что билеты на самолет невозвратные. Шутит, что Чимину придется обложиться ролями, чтобы обеспечивать безработного друга, который прилетел на другой конец мира ради него. Чимин встревоженно смотрит на календарь: пустое «приеду» обзаводится вполне конкретной датой, даже если и через несколько месяцев. Интересно, Юнги позволит ему слегка разгрузить график, или ему чуждо всякое человеческое? И Юнги, словно все это время подглядывал за ним из-за угла, дает о себе знать входящим уведомлением на почте. Привет. Сможешь завтра приехать чуть-чуть пораньше? Часиков в 8, скажем. Я добавил сцену, хочу обсудить с тобой. И Чимин уже привык к тому, что Юнги никак не может успокоиться, постоянно что-то добавляет, убирает и переигрывает, даже не осознавая, что тем самым тормозит процесс просто до невозможности. Не привык он к тому, что Юнги подходит к этому достаточно ответственно, чтобы предупредить заранее.

в чем подвох? почему ты говоришь об изменениях с вечера, а не за пять минут?

Давай я просто скину файл, и мы поговорим утром. У меня как раз интернет случайно отключат через пару минут, не смогу ответить.

чего?

Вместо ответа Чимин получает вордовский файл с непонятным названием. Тэхён все еще рассуждает о том, переживет ли перелет домашнее кимчи его мамы, и о том, стоит ли брать целый чемодан еды для Чимина, потому что он там в своей Америке и вкус рамена уже, наверное, забыл. Чимин слушает его вполуха, сверля взглядом файл. Всего шестнадцать килобайт, действительно сцена. Зная Юнги, он мог вместить в такой объем маленький апокалипсис. Скачивает файл, загрузка длится дольше обычного — домашний интернет разрывается, поддерживая нормальное качество изображения в видеозвонке и утаскивая на компьютер чужой сценарий. Чимин тоже разрывается, силясь отвечать Тэхёну, энтузиазм которого спадает, стоит ему заметить, что внимание Чимина направлено куда-то в другое место. — Что-то случилось? — спрашивает он. Чимин моргает, щелкая мышкой дважды, чтобы открыть файл. — Да по работе, — отвечает, пробегаясь глазами по первым строчкам. — Юнги резко скинул новую сцену, попросил завтра приехать пораньше и обсудить. Вот, пытаюсь понять, насколько это важно. Тэхён хмурится. — В… — он показательно загибает пальцы, — половину двенадцатого ночи? Действительно до утра не ждет? Чимин качает головой. — Ну, я все равно уже ответил ему, так что сделать вид, что сплю, не получится. Тут всего пару страниц. — Расскажешь потом, — решает за него Тэхён, потому что знает, что Чимин все равно не сможет распрощаться с ним и будет надеяться, что Тэхён сам догадается. — Мне уже все равно пора собираться на работу. — Да, конечно. Созвонимся еще. И полностью погружается в текст, не дожидаясь, пока Тэхён завершит видеозвонок. Это отвратительная сцена. Чимин, конечно, не рассчитывал, что Юнги вдруг сочтет посиделки в каком-нибудь котокафе важным двигателем сюжета, но сейчас он думает, что согласен и на драку, и на сталкерство, и на убийство. Все, что Мин ненавязчиво предлагал в самом начале их работы и от чего Чимин категорически отказался. Что угодно будет лучше. Действие происходит вскоре после ссоры Джона и Рин, когда Рин уходит из квартиры, хлопнув дверью и обвинив Джона в бесчувственности. Джона это задевает, хотя во время разговора он никак этого не показывает, но потом он идет в ближайший бар, в котором пахнет мочой, алкоголь стоит до смешного дешево, а музыка долбит по ушам сильнее повидавшего виды стробоскопа, грозящего ослепить каждого посетителя. И пока Рин разносит ему входящие сообщения смс-ками с извинениями, смешанными с недосказанными обвинениями, Джон доказывает самому себе, что она не права, что он чувствует, рассыпая все свои обиды поцелуями на шее какой-то девушки, которая подсела к нему и практически потребовала угостить коктейлем. Домой он ее не ведет. Телефон выключает, убеждая себя, что тот и так почти сел. Чимину мерзко почти до волны тошноты, застрявшей в горле. Он благодарен, что Юнги додумался скинуть ему сценарий заранее, потому что не знает, какой была бы его реакция, если бы завтра он увидел это впервые. Потому что есть вещи, к которым Чимин никогда не хочет иметь отношения. Вещи, в которые он пытался влезть в порыве дурости, а потом еще долго не мог отмыться от гадкого ощущения, приставшего к коже. Ему тогда исполнилось двадцать, он еще не успел сбежать из Сеула и ему казалось, что весь мир, лежащий у его ног, не так уж и сильно ему нужен — достаточно маленькой съемной квартиры, ради которой он вкалывал на двух работах, и любимой девушки, которая не давала ему никаких громких обещаний, но всегда была рядом. За один вечер девушек Чимин не разлюбил, но возненавидел маленькие квартиры, в которых из прихожей открывался вид на спальню. И полюбил двери с щелкающими замками, которые, как бы ты ни старался, всегда давали знать, что кто-то пришел. Он помнит, как спустил всю премию, которую собирался отложить на подарок Бинне, в каком-то вонючем клубе через пару улиц от дома. Помнит, как спьяну перепутал туалеты и ввалился в женский, до одури напугав какую-то девчонку, которая, оказывается, весь вечер строила ему глазки, пока он следил пустым взглядом за стекающим по стакану конденсатом. Помнит — и лучше всего, — как ее руки потянулись к его ремню, а он задрал голову к потолку с желтыми разводами, силясь понять, что должно быть в его голове, чтобы зайти дальше, чтобы притащить ее в свою квартиру, на кровать, которую видно со входа, и не оглядываться боязливо на дверь каждые две секунды, как этого не делала Бинна. Она его даже не заметила. А еще он помнит, уже чуть смазаннее, как блевал в раковину, пока девушка, брезгливо сморщив нос, стояла и не решалась выйти, оставив его одного. Гораздо хуже, чем то, как трусливо собирал вещи, пока Бинна была на работе. Он с ней даже не поговорил. А она, раз не стала искать его, в конечном итоге оказалась не такой уж глупой. Прошло много лет, а Чимин так и не смог понять, что же он сделал тогда не так. Дело было не в толщине кошелька и маячащем на горизонте успехе, потому что тогда в его кровати был его бывший одногруппник, за душой у которого было точно такое же ничего, как и у Чимина. Это уже потом в его жизни появился Лос Анджелес, шумные замки и квартиры, в которых коридор никогда не перетекал в другие комнаты. Конечно, ничего из этого он не станет рассказывать Юнги. Будет надеяться, что ему хватит общих объяснений, что измены это плохо, подло и низко. Черт, Чимин готов давить тем, что это негативно скажется на его амплуа, хотя он уже месяц не заикался ни о чем подобном, потому что Юнги поставил своей целью разбить образ, который Чимин выстраивал годами. Чимин засыпает с трудом, мысли в голове не дают ему закрыть глаза ни на секунду — тут же под веками вспышками бьет стробоскоп. А когда усталость все же побеждает, остаток ночи его мучают кошмары-воспоминания, в которых Чимин пригвожден ко входу своей старой квартиры, не в силах отвести взгляд от себя самого, нацепившего костюм Джона и притащившего первую попавшуюся девушку, пока Рин продолжает написывать ему смс-ки, отдающие разрывами дроби в кармане брюк.

***

— Нет, — сразу же говорит Чимин, стоит ему заметить Юнги, который не поленился ради такого встретить его на улице. Погода, на удивление, хорошая, и Чимин считает почти кощунством ругаться именно сейчас. Но ему надо. — Я знал, что ты так отреагируешь, — пожимает плечами Юнги. — Но ты выслушай хотя бы. Эта сцена важна. — Ни черта она не важна, ты просто издеваешься над персонажем. У Чимина было время подумать и отбросить в сторону личное восприятие. Сцена уродлива, выбивается из общей картины, уничтожает весь прогресс Джона не только с Рин, но и с самим собой. Она не добавляет ему глубины, лишь сплющивает до карикатурности, убивает всякое сочувствие. И сейчас Юнги просит Чимина убить Джона собственными руками, оставив ему вордовский файл с несколькими репликами и парой фраз-описаний. Словно знает, что Чимин поймет, что ему надо сделать, достанет пыльные воспоминания и погрузится в них еще раз. — Это как же? — Измена не вписывается в его характер. Он весь фильм ищет себя, ищет любовь, пытается подобраться к Рин, и ты при первой ссоре запихиваешь его в дряной бар. Зачем? Ты правда думаешь, что именно так бы он и поступил? — Возможно. — И ты бы так поступил? — Чимин не знает, зачем спрашивает. Ему искренне нет дела до того, как Юнги справляется с кризисами. — Мы же говорим не обо мне, — хмурится Юнги. — И не о тебе. Мы говорим о несуществующем человеке, который гипотетически мог сделать что-то подобное. Многие изменяют. Многим не стыдно. — Джон умрет для многих зрителей. — Хорошо. Я не ставил цели сделать из него персонажа, которого полюбят все. Какой в этом интерес? Мне будет достаточно, если его попытаются понять. Ты же понимаешь его, если твое резкое осуждение говорит хоть о чем-нибудь. И Чимину, на самом деле, не надо, чтобы Юнги смог заглянуть куда-то глубже строчек в ворде. Чимин понимает Джона, но в его мотивации для отказа осуждение и близко не стоит в топе причин, это было бы совсем уж лицемерно. И именно потому, что он понимает, Чимин не хочет принимать в этом участие. Он молчит слишком долго. — Ты же понимаешь, почему он так поступает? — с сомнением спрашивает Юнги, и Чимина впервые в жизни радует, что Юнги о нем не слишком высокого мнения. — Да, — устало отвечает Чимин, спрятав взгляд. — Его задели слова Рин. Он доказывает себе, что она не права, что он тоже что-то чувствует, даже если и выбирает для этого какой-то извращенный, глупый способ. Юнги удовлетворенно кивает. — Отлично, тогда покажи мне это в кадре. Джон не обязательно должен получать от этого удовольствие. Покажи, что он противен самому себе, но заднюю не дает. Заметь, я нигде не прописывал, что он гордится своим поступком. Чимин понимает, что хочет сказать Юнги: все ошибаются. Но они скованы рамками хронометража, ограничены пространством кадра, у них не так много способов донести мысль до зрителя завуалированно. Гротескная измена — дешевый, но точный ход, который в своей прямолинейности кричит на зрителя. И все же. И все же. — Прости, Юнги. Я не смогу. Чимин хочет, чтобы Юнги понял все сам, не задавал вопросов, пришел к выводу и сделал с этим что-нибудь, избавил Чимина, который только и делает что убегает от самого себя, от необходимости влезать в свою же шкуру и проживать все это заново. Юнги рассматривает его придирчиво, препарирует взглядом заживо, режет без осторожности, отбрасывая в сторону все пустое и ненужное, пока не докопается до сути. А потом вытаскивает такую простую отговорку, что Чимину даже слегка обидно, что он выдержал эту пытку ради такого дурацкого результата. — Душка Пак Чимин боится потерять любовь зрителей? — Юнги собирает слова как-то не так, абсолютно неправильно, и если вчера Чимин был согласен на такой исход, то сейчас ему кажется что-то подобное абсолютно недостаточным. Жалким. Чем-то, что они давно оставили позади. — Душка Пак Чимин не готов переступать через свои принципы, чтобы ты кому-то что-то доказал. Вот они, зубы. Чимин не чувствовал их достаточно долго, чтобы сейчас не суметь отделаться от ощущения, что десны кровоточат. — Я не прошу тебя трахать ее в кадре, — заводится с полоборота Юнги. — В этом же дело? Чимин молчит. Опять. Зубы были разовой акцией. — Отложи свои истерики и скажи мне, что тебе не нравится больше. Перспектива постельной сцены, о которой тебя не предупредили за две недели, чтобы ты мог морально подготовиться, вероятность растерять сопереживание зрителей в середине фильма или сам факт физической измены? Чимин быстро кивает, слыша последний вариант. Юнги замолкает, думает, ищет пути решения проблемы. Или Чимину только хочется в это верить. — Ладно. Давай зайдем внутрь, мы тут уже целую вечность стоим, этот шум меня отвлекает. Чимин послушно идет за ним, едва ведя плечом, когда Юнги открывает перед ним дверь и пропускает первым. Внимательно разглядывает заусенец на ногте, когда Юнги вызывает лифт и нетерпеливо отбивает ногой по полу. Забивается в самый дальний угол кабины, спиной к зеркалу, и смотрит четко перед собой, то и дело врезаясь взглядом в стоящего слева от него Юнги. — А если… — неуверенно начинает Юнги, — если это будет измена в эмоциональном плане? Пускай Джон пойдет в бар, ладно, пусть выпьет. Пусть познакомится с какой-нибудь девушкой и даже, для твоего успокоения, сразу обозначит, что он в отношениях, но все равно позволит утянуть себя в беседу, скажет пару-тройку лишних слов, увидит смс-ки от Рин и намеренно их проигнорирует. Так тебя устроит больше? Чимина бы устроило, если бы этой сцены вообще не было. Но Юнги действует хитро, предлагает ему альтернативу, компромисс, убогий по своей сущности, но хоть какой. Чимин любит компромиссы, учится идти на них, потому что с Мином по-другому не получается. От такого развития событий его хотя бы не подташнивает. Не так резко, тошнота просто сидит где-то в глотке и Чимин разочарованно обнаруживает, что даже может с ней жить, может привыкнуть. — Так, возможно, даже будет лучше. Давай растянем конфликт, пусть дальше общается с ней иногда, говорит с ней о том, о чем не смог бы поговорить с Рин. Юнги не отворачивается от него до тех пор, пока лифт не доезжает до нужного этажа. Двери расползаются в стороны, и он продолжает стоять, не говоря ничего. Чимин не уверен, что ему стоит пытаться протиснуться к выходу. — Хорошо. Будь по-твоему. Двери лифта закрываются и Чимину приходится нажать на кнопку, пока они не уехали на какой-то другой этаж. На этот раз Юнги выходит почти сразу. Они снимают сцену в тот же день. Чимин не позволяет какой-то горькой обиде, что его снова обвели вокруг пальца, затопить себя, когда понимает, что девушкой в баре оказывается Наоми, которую он видел еще в первый съемочный день. Юнги вписал сцену, да. Юнги дождался удобного момента, чтобы подпихнуть ее Чимину. Очаровательно.

***

Где-то через неделю Юнги говорит, что смена начнется гораздо позже, после обеда, потому что на утро у него назначено совещание с инвестором, вдруг резко заинтересовавшимся процессом работы, в который он вкладывает свои деньги. Юнги делится этим с пренебрежением, граничащим с раздражением. — Кто в здравом уме смотрит на сырой кусок мяса и по нему оценивает сочность прожарки? Чимин оставляет эту реплику без ответа, потому что понимает, что человеку иногда нужно просто поворчать, прежде чем что-то сделать. И в день совещания напрочь забывает о нем и приезжает в студию как обычно, потому что уже привык. Бездельно скитается по этажам, не зная, чем себя занять и куда прибиться. Может, пойти посидеть с гримерами? Те, когда оказывались вдали от Юнги, тут же теряли всю свою торопливость и становились самыми расслабленными ребятами на свете. Чимин тоже вдали от Юнги терял все, что и так не хотел приобретать. Странно он на них всех влияет, однако. Внимание привлекает приоткрытая дверь и доносящиеся оттуда повышенные тона. Всего один, и Чимин слышал его лишь однажды, но и этого хватило, чтобы не суметь забыть уже никогда. Мистер Бэрроуз распаляется с каждым словом, и Чимину для того, чтобы не быть даже невольным слушателем, по-хорошему надо уйти на другой этаж. Что он и собирается сделать, пока брезгливо брошенное имя не заставляет его остановиться и вслушаться. — …Мин, это вам не Корея. Может, у вас на родине в норме вещей травить того, у кого самые толстые линзы очков в классе, напиваться среди недели после работы, колотить жен за холодный ужин и вешаться при первой трудности в жизни, но в моей стране подобное презирается. — Вы все переворачиваете с ног на голову, — раздается спокойный голос Юнги, и Чимин не понимает, как в такой обстановке можно сохранять спокойствие. — Ничего из того, что вы говорите, в сценарии не будет. Чимин осторожно подходит ближе, внимательно следя за тем, чтобы его тень не мелькнула в дверном проеме. — А я уже не знаю, чего от вас ожидать, — фыркает Бэрроуз. — Вы же явно чем-то руководствовались, когда вставляли эту сцену в фильм. Ах, вот оно что. Чимину даже напрягаться не нужно, чтобы понять, о какой именно сцене идет речь. — Да, — даже не повышая тон, отвечает Юнги. Чимину приходится вслушиваться. — Я хотел показать неидеальность Джона как персонажа, человека. Или мне надо было вставить сцену, как он потрошит котят и делает из них лазанью в качестве примирительного ужина с Рин? — Вас бросает из крайности в крайность. Поверить не могу. — Сцена уже снята. Вырезать я ее не собираюсь, даже если вы приостановите финансирование. Актеры свою работу выполнили, мысль, которая у меня была, донесена до зрителя. — Это аморально. Что вы наплели актерам? Юнги молчит. Чимин, из очевидного, тоже. Не может перестать думать о том, что крики были бы гораздо громче, если бы Юнги не изменил сцену вообще. — Я… — А это уже не вы нам расскажете. Пак, — Чимин вздрагивает, — хватит топтаться под дверью. Зайди уже. Чимину кажется, что сбежать сейчас было бы верхом глупости. Лучше уже принять свой позор с достоинством. Он заходит внутрь, встречаясь взглядом с Юнги. Видит в нем упорство, разбавленное толикой опасений. В целом, Чимину ничего не мешает сейчас скинуть всю вину на Юнги, осудить сцену и выслужиться, сказав, что он и так добился того, что сцену переписали. Смягчили, подогнав под самый край моральных рамок аудитории. Но это было бы несправедливо. И подло. И, наверное, лживо. Потому что у Чимина было время, чтобы спокойно подумать обо всем и прийти к правильным для себя выводам. Как бы ему ни была противна сцена, он понимает ее существование, улавливает между строк то, что пытается донести Юнги. Он не оправдывает Джона, не дает ему почувствовать себя хорошо даже в своих глазах. Он позволяет ему ошибаться и учиться жить со своими ошибками дальше. — Мистер Бэрроуз, — осторожно начинает Чимин, и от него не ускользает, как кривится Юнги. — Я понимаю, зачем нужна эта сцена. — Глаза Юнги округляются, и Чимин едва давит грозящую растянуть губы улыбку. Не ожидал? — Джону ничего не сходит с рук, он страдает от собственных действий и в целом несчастен. Его никто не оправдывает, Рин не прощает его. Он делает выбор и разбирается с последствиями. Мне кажется, мы хорошо справились с тем, чтобы показать, как ошибка в пылу эмоций может сломать что-то очень важное. Юнги подхватывает его мысль, объясняет свое видение сцены и даже признается, что поменял ее, поговорив с Чимином. Чимин воспринимает эту честность как некое «спасибо». Не то чтобы оно ему нужно. Мистер Бэрроуз слушает их, не перебивая. С этим они справляются и сами, обрывая друг друга на полуслове в попытке вытащить на берег. В конце их сбитого диалога, инвестор устало захлопывает папку со сценарием и выдергивает флэшку с отснятым материалом из разъема ноутбука. — Проваливайте. Оба. Ты, Мин, в следующий раз думай, на кого ты работаешь и что уместно. А ты, Пак… Просто не попадайся мне на глаза. Свободны. Юнги встает, успевая догнать уже стоящего Чимина в поклоне, который тот по привычке отвешивает руководству. Они выходят, и стоит Чимину закрыть за ними дверь, как Юнги тут же качает головой, бормоча что-то себе под нос. — Ненавижу совещания, — уже громче повторяет он, когда Чимин издает непонятливое «а?», которое можно было бы и проигнорировать. Он это так, из вежливости. — Прекрасно понимаю, почему, — соглашается Чимин. — Они у тебя всегда такие изматывающие? Юнги кивает. — Почему ты встал на мою сторону? Ты же чуть ли не громче Бэрроуза кричал, какой я подонок, раз заставляю тебя отыгрывать такие гадкие вещи. Чимин может отмахнуться каким-нибудь простым «мне не понравилось, что он кричал» или «я тебя пожалел», но он выбирает быть честным. Они с Юнги знакомы уже достаточное количество времени, чтобы можно было позволить себе что-то такое. — Потому что у меня было время понять, что ты хочешь показать. Да, иногда ты выбираешь странные способы, но зато результат есть. Может, ты просто не знал, как убавить тон, а я подсказал. Сцену-то ты переделал, но все равно сказал, что хотел. Юнги ничего не отвечает. Чимину это в целом и не нужно. Они останавливаются у лифта. И когда двери с писком разъезжаются и Юнги привычно пропускает Чимина первым, то бросает ему в спину почти добродушное: — Мне приятно, что ты не оставляешь попыток заглянуть за мою придурковатость, в которую ты меня укутал. Чимин усмехается. Вселенная схлопнется, если Юнги позволит последнему слову остаться не за ним.