Терапия

А утром Котри, как всегда, нашла в себе импульс встать и пойти на работу. Как будто не было этой ночной истерики. Будто бы с ней действительно все было «в порядке». Даже если она так не думала, пусть хотя бы думают другие.              Рабочий процесс заглушал мысли — это было единственной действенной терапией.              Когда дверь за очередным пациентом закрылась, почти сразу раздался легкий стук. Такой, будто стоявший по ту сторону точно знал, что ему рады.              — Входите, — сказала Котри, поправляя халат и сверяясь с планшетом, где высвечивалась сетка записи на сегодня.              Дверь распахнулась с почти торжественной легкостью. На пороге появился некто с головой летучей мыши. Весьма нахальной мыши. Он был высоким, худощавым, с вполне человеческим телом, облаченным в деловой костюм и галстук. Уши — чутко приподнятые, с заостренными кончиками, глаза — белесые, блестящие. Верхнюю часть тела покрывала мягкая серая шерсть.              «Ладно», — моргнула Котри, все лучше учащаяся принимать супергероев со всеми их странностями. Ну мышь и мышь.              — О, вот и та самая легендарная доктор Котри, — протянул пациент, скользя в кабинет с изяществом ночного хищника, так, словно просто решил зайти на чай. — Я думал, меня запишут к кому‑нибудь нудному типу в очках, а тут… бонусом идет привлекательность.              Он улыбнулся широко, без тени смущения. Его взгляд скользнул ниже ее лица слишком откровенно, чтобы это можно было списать на случайность. Котри только приподняла брови, пытаясь подобрать диагноз его поведению.              — Сонар, — представился он, хотя она и так знала — в карте было написано. — Бывший кошмар ночных улиц, ныне знаменитый представитель программы «Феникс». Пришел убедиться, что общение с моими сокомандниками еще не сделало из меня конченого психа. А еще лично проверить, как легко вы заставляете мужчин расстаться с одеждой. — Его глаза хитро прищурились.              — Шоу с раздеванием оплачиваются отдельно, — отозвалась Котри, вернув дежурную улыбку. — Но копание в том, что происходит у вас под черепушкой, входит в базовый пакет. Присаживайтесь.              Он плюхнулся в кресло, будто это был не прием у доктора, а разговор с давним приятелем — раскинулся, закинув лодыжку на колено, и расслабленно облокотился на спинку. Это было не «я пациент», это было «я пришел знакомиться».              — Так, — протянул он, внимательно ее разглядывая с легким прищуром. — Значит, это ты — та самая забияка из программы реабилитации, которую взяли в медблок?              Он подмигнул, замечая, как заметно напряглась Котри. Ей будто гвоздь в крышку гроба заколотили. Вот, сейчас будет осуждение, жалобы, какое право она имеет сидеть в этом кресле. Но Сонар только шире улыбнулся.              — Роберт… — прошептала Котри в никуда, сжимая кулаки.              — А? Не, я сам справки навел, — отмахнулся Сонар так, словно своим предположением она принизила его способность нарыть информацию на любого в СДС. — Говорят, в прошлом ты навела шороха. Ментальные манипуляции, пытки, доведение до суицида и еще куча пугающей ерунды с мозгами. Если бы тебя тогда не тормознули, у Я-Команды сейчас были бы серьезные проблемы, — он усмехнулся с нескрываемым уважением, будто все ее прошлые грехи не были чем-то гадким. — А сейчас сидишь такая в белом халате, делаешь вид, что внимательно слушаешь бред всяких шизиков, таблеточки раскладываешь… Скоро СДС интегрирует суперзлодеев во все сферы жизни.              — Прекрасное рекламное сообщение, — усмехнулась Котри, пытаясь за маской беззаботности скрыть волнение, вызванное его словами. — У вас проблемы с социализацией? Хочется набить кому-то морду? Обращайтесь в СДС: здесь из вас сделают человека.              — Да, прежние повадки никуда не денутся, но вас научат с ними жить, — поддержал Сонар.              Они встретились взглядами, и в белесых, лишенных зрачков, глазах Сонара Котри обнаружила искреннее веселье. Он очень точно подметил то, о чем Котри предпочитала молчать. Не осуждал, не говорил, как правильно, просто… понимал, каково это. Она даже начала испытывать какую-то душевную близость с этой чудной летучей мышью — да, теперь только такой контингент, похоже, вызывал подобные ощущения.              Но Сонар тут же испортил назревающую тонкую связь:              — Кстати, зачетные сиськи. Это официальное заключение эстета.              Его взгляд в очередной раз откровенно скользнул вниз, очерчивая грудь Котри. Она вспыхнула. Рефлекторно потянулась к краям халата, застегивая его.              — Эй, я думал, это часть терапии, — запротестовал Сонар. — СДС должно включить это в стоимость сеансов!              — Пока не включило, — сухо оборвала его Котри. — Вы явно прошли отличную школу тактичности. Вы точно участник программы «Феникс», а не курсов токсичного общения?              — Меня пытались научить говорить «вы прекрасны как личность», — важно сообщил он. — Но я считаю, что честность — основа здоровых отношений. — Он откинулся в кресле. — Если что, я могу дальше говорить про твой ум, чувство юмора и эмпатию, но начну с того, что вижу.              Котри подняла планшет, словно надеялась спрятать за ним часть тела, ставшую предметом обсуждения, и произнесла:              — Перейдем к вашим внутренним страданиям.              — Конкретно сейчас крайне страдаю от того, что мой психотерапевт отказывается показывать сиськи, — хихикнул Сонар в кулак. Его уши дернулись под испепеляющим взглядом Котри. — Ладно-ладно, док, закрыли тему. Кхм-кхм.              Он с важным видом поправил галстук и приготовился слушать. Очевидно было, что цель его визита не делиться травматичными эпизодами жизни. Он просто официально выгрыз время в ее расписании, чтобы завести знакомство. Но заполнять пункты в осмотре все равно было необходимо, поэтому Котри начала:              — Как вы спите, что вы едите, как часто вас посещают мысли о том, что мир говно и жить в нем — сомнительное удовольствие?              Он вскинул бровь:              — Ох, вот и пошла моя любимая рубрика «экзистенциальное мракобесие». — Он задумчиво прикусил губу. — Сплю… хуже, чем хотел бы. Ем лучше, чем раньше, теперь не нужно красть. А мир… — Он повел плечом. — Мир был говном и до программы «Феникс». Просто раньше я был частью этого говна, а теперь у меня, знаешь ли, бумаги, статус и волосы на груди, которыми можно гордиться. Перейдем к осмотру?              Он потянулся к пуговицам на вороте рубашки. Котри фыркнула:              — Комплексный осмотр волос на груди тоже оплачивается отдельно.              — СДС нужно серьезно пересмотреть мой пакет услуг, — не унывая, откликнулся Сонар.              Котри не удержала улыбку. Ему было легко улыбаться в ответ. В нем не было той тяжелой, вязкой тишины, которая тянула Феномачо вниз. В Сонара будто встроили генератор жизнелюбия и сарказма. И, может быть, именно потому его слова начали вытаскивать из нее то, что давно лежало под толстым слоем профессиональной выдержки.              — Как вы себя чувствуете, когда слышите слова «бывший злодей»? — спросила она, возвращая разговор в русло.                     — Как человек, которому сняли наручники, но оставили следы от них, — легко ответил Сонар. — Иногда чешется. Иногда болит. Иногда хочется надеть обратно и вспомнить, как это — когда все просто.              Она почти не ожидала такой честности. Она привыкла к мысли, что необходимо отрицать эту часть себя. Ее учили, что подобные мысли неправильные, опасные и гнать их нужно. Он же открыто заявлял, что это «нормально», испытывать ностальгию.              — Просто? — переспросила она. — Когда можно делать, что хочешь? Насиловать, ломать, манипулировать?              — Да, — пожал плечами Сонар. — Это и есть «просто». — Он чуть наклонился к ней. — Ты это прекрасно знаешь.              Вот тут внутри что‑то резко провалилось. Образ всплыл почти мгновенно: тусклый подвал. Запах сырости и дешевых энергетиков. Котри сидит на стуле, а перед ней — перепуганный мужчина в деловом костюме. Он трясется, пытается говорить, но язык не слушается. Потому что она так решила. «Подними руку. Сильнее. Ударь себя. Еще. Еще», — мысленно посылает она, и эта мысль вползает ему в голову, как холодная змея. Он бьет себя по лицу, по щеке, по виску, пока не падает. Остальные подростки вокруг смеются. Кто‑то снимает на телефон. Ей весело. Эйфория от собственной власти и безнаказанности. Она просто хочет и… может. Потому что чувствует силу. Потому что в этот момент она — бог в маленькой вселенной чужой головы.              — Эй, — голос Сонара вернул ее в кабинет, — ты на секунду уехала куда‑то не туда. Там хотя бы лучше, чем со мной?              Она сглотнула, ощутив во рту привкус железа — прикусила губу изнутри, до крови.              — В подростковый мозг, — ответила она сдавленно. — Который считал, что если ты можешь заставить кого‑то делать мерзости — значит, ты живой.              Он кивнул, словно понимал.              — Я раньше тоже любил проверять, насколько далеко могу зайти, — сказал он. — Сколько страха можно выжать из человека сопением у него над ухом в темном переулке.              Котри уставилась на свои руки, пытаясь зафиксироваться на виде костлявых, слегка подрагивающих пальцев, а не на том, что рвалось наружу из глубины памяти. Но другое воспоминание поднялось, не спрашивая: группа подростков, ночь, крыша. Перед ней человек. Он не связан, ему не угрожают пистолетом, но он стоит на краю и смотрит вниз. Ужас в его голове переходит на запредельные частоты. Он умоляет их остановиться. А кто-то, чье мнение для Котри важно в тот момент, говорит: «Давай, Кот, отправь его полетать!». И остальные поддерживают, подбадривают. Она не толкает сама, дает импульс, вкладывает в голову несчастного, что он «сам» решил это. Он механически делает шаг в пустоту и скрывается за краем. «Я же не убила, — тогда думала она. — Я только подтолкнула. Хотел бы жить, сопротивлялся бы сильнее».              Сейчас от этой мысли хотелось вывернуть себя наизнанку. Тошнота подкатила к горлу. Реабилитация дала многое: пересмотрела ценности, научила иначе относиться к человеческим правилам, подогнала под рамки нормы. Но она не дала главного — не лишила памяти о прошлых грехах.              — Вот снова, — заметил Сонар. — Начинаю думать, что я что-то вроде торшера.              — Когда ты говоришь «просто», — медленно произнесла Котри, сжимая пальцами лоб, — я слышу… то, что делала, когда мне было пятнадцать. — Она подняла взгляд на него. — Я заставляла людей делать по-настоящему мерзкие вещи, а они потом даже не могли объяснить, «почему» так поступили. У них ломалась жизнь, семьи, психика. — Она усмехнулась, но смех был тяжелым. — И делала это не потому, что голодала, не потому, что выживала. А потому что могла. Потому что хотела.              Сонар смотрел на нее внимательно — уже без флирта, без привычной ухмылки.              — А теперь ты сидишь здесь и боишься даже подумать о том, чтобы залезть кому‑то в голову, — с пониманием произнес он. — Боишься себя больше, чем любого злодея в этом здании.              Она вздрогнула. Попал.              — Я считаю это прогрессом, — попыталась пошутить, но голос дрогнул. — Раньше боялись меня, теперь я боюсь себя. Нейтрализация угрозы.              Он наклонился вперед, опираясь локтями на колени:              — А я считаю, что ты просто слишком давно сидишь в стерильном кабинете. — Он усмехнулся. — Слушай, док, у меня к тебе предложение, официально не входящее в протокол.              — Это уже звучит как повод вызвать охрану, — заметила она.              — Охрану мы тоже позовем, если будет очень весело, — пошутил он. — После смены есть одно славное местечко. Бар для бывших злодеев, морально сомнительных личностей и всех, кому надоело играть приличных. «Сардина» называется. Там можно говорить о том, о чем здесь нельзя. Пить так, как здесь не положено. И смеяться над тем, над чем здесь положено молчать.              У нее внутри что‑то болезненно откликнулось. Словосочетание «не возвращаться в пустую квартиру» настойчиво затеплилось в сознании. Перед глазами мелькнул образ комнаты, холодильника с йогуртом, чата с молчаливым «прочитано». Ночью там опять будет слишком тихо. Слишком. А здесь — живой, наглый, бесстыдный Сонар, который знает, как это — быть чудовищем по собственному выбору. И который сейчас смотрит на нее не как на того, кто оступился, а как на свою.              — Бар для суперзлодеев? — переспросила она. — Это легально?              — Как и весь Лос‑Анджелес, — отмахнулся он. — Полулегально. Но туда ходят те, кто прошел «Феникс», и те, кто еще только думает. — Он улыбнулся. — Пойдем. Ты же не хочешь опять разговаривать по ночам с потолком.              Эта фраза попала в самое сердце. Котри почувствовала, как внутри что‑то сдвигается. Страх, вина, усталость от собственного одиночества — все смешалось. В голове пронеслось: «Ты ведь не откажешь огромной летучей мыши, когда она тебя куда-то зовет?»              — Это по-медицински неодобряемое решение, — пробормотала она.              — Зато человеческое, — парировал он. — А ты вроде как пытаешь быть нормальным человеком, да?              Она тихо выдохнула, гадая, откуда он знает так много, почему вообще понимает, что творится у нее внутри, а главное, зачем ему это надо?              — Ладно, — сказала. — Еще один бар в копилку моих сомнительных решений. — Посмотрела на него. — После смены. Без белого халата. Заканчиваю в семь.              — Главное, чтоб без маски пай-девочки, — усмехнулся он. — Насчет халата — как хочешь. Мне нравится.                            ***                            «Сардина» находилась в переулке, который, казалось, специально проектировали для секретных сделок и странных компаний. Вывеска — неоновая рыба с зубастой улыбкой. На входе — вышибала с кибернетическим глазом и пронизывающим взглядом. Он проигнорировал Сонара, видимо, привык уже видеть его мохнатую рожу здесь, а вот Котри перегородил дорогу рукой. Грозно глянул сверху вниз.              — Заведение для феечек в другой части города, — прогремел он.              — Осторожнее, приятель, эта крошка может заставить тебя разрыдаться, как сучку, — встрял Сонар. Он многозначительно постучал пальцем по виску. — Она со мной.              Охранник снисходительно хмыкнул, но уступил.              Внутри бар был странным сплавом обыденности и чего‑то угрожающего. Полутемное помещение, стойка, столики, музыка. Но если присмотреться — слишком много людей с неестественными глазами, странными шрамами, не совсем человеческими силуэтами. Ругань, смех, ленивые потасовки как общий фон, на который никто не обращал внимания.              Сонар уверенно протиснулся к барной стойке.              — Два чего‑нибудь, что заставит нас на минуту забыть, что мы сегодня пытались быть приличными, — заказал он. — И побольше льда для доктора, она у нас сегодня в первый раз.              Они сели за стол в дальнем углу. Шум вокруг был плотным, но не давящим. Сонар расположился на диванчике рядом, видимо, посчитав, что стол мешает доверительному общению.              — Ну что, док, — Сонар поднял стакан, бросая на нее косой взгляд, — за то, что мы пока еще живы? Несмотря на все, что творили.              — За то, что еще не сломали все окончательно, — тихо добавила она и, тихо стукнувшись с ним стаканом, сделала первый глоток.              Алкоголь оказался крепче, чем ожидалось. Горло обожгло, тепло стремительно растеклось по груди и плечам. Напряжение в спине чуть отпустило. Она пила редко. Просто не с кем было. А спиваться в одиночестве паршивая идея.              Разговор потек, на удивление, легко. Они шутили, обменивались историями, Сонар рассказывал про программу «Феникс» и о Я-Команде в частности.              — Мне как-то психотерапевт сказал написать письма тем, кому я навредил. Мол, это снимет моральный груз, — фыркнул Сонар. — Я написал три. Одно сжег. Одно отправил. Одно так и лежит в ящике. И знаешь, что я написал? Послал к черту того мудака — психотерапевта в смысле.              Он рассмеялся, опрокидывая остатки стакана. Котри усмехнулась, провела указательным пальцем по краю своего.              — Я написала десять, — призналась Котри. — Отправила ноль. Трусливая, да?              — Адекватная, — отмахнулся он. — Иногда не разрушать чужую психику напоминанием о себе — уже достижение.              Она смеялась. Сначала осторожно, потом громче. Внутри все еще болело, но теперь боль перемешивалась с алкоголем и ощущением: «Меня здесь не рассматривают как святую. И как монстра тоже. Как свою».              Где‑то в середине третьего стакана разговор стал жестче.              — А скажи честно, — наклонился к ней Сонар, уже чуть хриплым голосом. — Ты скучаешь по тому времени? По ощущению, что можешь щелкнуть пальцами — и у кого‑то в голове все поменяется?              Слова ударили ладонью по щеке, на секунду выбивая из реальности. Картинки всплывали сами. Мужчина, который вдруг идет на красный свет, потому что ей захотелось посмотреть, что будет. Девочка, которая бросает свою лучшую подругу, потому что Котри вложила ей мысль: «Она тебя предаст первой». Группа подростков, смеющихся над тем, как она заставила охранника снять с себя форму и петь гимн в трусах.              Котри нервно сделала еще глоток, слишком большой. Горло обожгло так, будто она пыталась выжечь память изнутри.              — Да, — сказала она неожиданно для самой себя. — Иногда скучаю. — Улыбка стала уставшей. В глазах Сонара промелькнуло удивление. — Не по тому, что делала, — это теперь вызывает только тошноту. — Она повела плечом. — По ощущению, что я что‑то могу. Что мир меняется, когда я шевелю пальцем. Что я не пустое место.              Сонар смотрел на нее внимательно, без осуждения.              — Ты сейчас тоже что‑то можешь, — сказал он. — Ты удерживаешь людей на краю, когда им кажется, что это единственный выход. Это посложнее, чем заставить их шагнуть.              — А сама я на каком краю стою, по-твоему? — спросила она.              — На том, где между «быть нормальной» и «быть собой» тебя разрывает, — ответил он слишком быстро. — Других краев у таких, как мы, не бывает.              Музыка стала громче. Ударный ритм из колонок будто совпадал с ударом ее сердца. Она уже чувствовала, как алкоголь размягчил границы. Голос критика внутри — «ты опасна», «ты сломана», «ты не имеешь права» — стал тише. Или просто тонул в шуме бара.              Сонар сидел рядом слишком близко — но это «слишком» вдруг приятно давило. Его плечо почти касалось ее плеча. Он что-то шутил про то, что прошедшим реабилитацию из злодеев в герои положены скидки на алкоголь, как компенсация. До нее доходили только интонации: легкость, наглость, драйв.              Он чуть толкнул ее плечом, привлекая внимание.              — Ты красивая, когда перестаешь изображать «правильного человека», — произнес он. — И очень живая, когда признаешь, что тебе тоже тяжело.              Котри усмехнулась. Ее здорово развезло. Она закинула голову, опустошая стакан в несколько глотков.              Он придвинулся чуть ближе. Совсем чуть. Она почувствовала его запах: что‑то теплое, животное, но не неприятное, со смесью дорогого одеколона. Шерсть щекотнула щеку, вызвав усмешку.              — Ты ведь понимаешь, — продолжил он уже в ухо, — что сейчас у тебя два варианта. — Он поднял палец: — Первый: ты идешь домой, ложишься в свою красивую кроватку и до рассвета жрешь себя воспоминаниями. — Поднял второй: — Второй: ты на пару часов забываешь, сколько дерьма на твоей совести, сколько чужих жизней ты ломала, и просто позволяешь себе быть не идеальной. Неправильной. Настоящей.              Ее смех прозвучал хрипло, сорванно:              — Звучит как прекрасная антиреклама здоровой жизни.              — Здоровая жизнь, — фыркнул он, — не про нас. — Он наклонился так близко, что его нос почти коснулся ее уха. Голос стал низким, мягким: — Ты заслужила хотя бы один вечер без роли «правильной».              У нее по спине прошел озноб. Не от страха — от того, как опасно сладко это звучало.              Она повернула голову, и они оказались лицом к лицу. Расстояние — несколько сантиметров. Достаточно, чтобы она видела, как дрогнула шерсть на его щеке от ее дыхания. Достаточно, чтобы ощутила, насколько он горячий. И насколько она — усталая.              — Это плохая идея, — выдохнула она, и сама почувствовала, что в этой фразе больше просьбы, чем отказа.              — Лучшие моменты моей жизни начинались с этой фразы, — хмыкнул Сонар.              Она заметила, как закрылись его глаза, когда он потянулся к ней. За секунду до того, как она закрыла сама. Его нос уперся в щеку, губы развязно и влажно прильнули к ее. Пьяный, излишне откровенный поцелуй, словно они знакомы не несколько часов. Его острые зубы словно преграда, которая не давала толкнуться глубже, но язык, длинный и гибкий, компенсировал эту досадную особенность. Его рука на ее колене, пальцы, сжимающие пошло и требовательно. Бар вокруг растворился — остались только шум, вкус алкоголя, тепло чужого тела.              Внутри на секунду стало тихо. Столько дней, недель, месяцев — голоса, сомнения, самоедство. А сейчас — пустота. Чистый кайф.              И именно в этот момент что‑то внутри сорвалось.              Неосознанно, без команды. Какой-то глубинный рефлекс. Сознание дернулось, как пружина. Просто сила почувствовала щель и хлынула.              Сонар дернулся так резко, будто его ударили током, отпрянул.              — Стой… — прохрипел он. — Черт…              Он схватился за голову обеими руками, пальцы утонули в шерсти. Лицо перекосило — не от физической боли, к которой он привык, а от того, что взрывало мозг.              Котри застыла. Сердце провалилось куда‑то в живот.              — Сонар… — выдохнула она. — Я… я не…              Он втянул воздух сквозь зубы, морща лоб. Несколько секунд сидел, тяжело дыша, как после удара по затылку.              Потом рассмеялся — резко и все еще пьяно.              — Вот это да… — пробормотал он. — Давно мне так не прилетало. Нет, слушай, как бы это ни звучало, ни один первый поцелуй со мной еще не сопровождался таким спецэффектом. Я впечатлен.              Он поднял на нее взгляд. В нем не было страха. Но страх был в Котри. Она не ожидала от себя такой реакции. Ведь ей было хорошо, но сила решила иначе. «Я опасна! Я чертов монстр! Даже себя контролировать не могу, а заливаю всем вокруг, как надо жить», — бушевало в голове.              — Хей, — Сонар осторожно тронул ее за плечо, — все в порядке. Я жив. Да, ты сделала мне больно, но не заставила же ткнуть вилкой в глаз, не вломилась мне в голову, чтобы подсмотреть, где у меня самые уязвимые места. Это как если бы ты споткнулась, и твоя сила дернулась вместе с тобой.              Образы атаковали один за другим: мужчина, бьющий себя по лицу; охранник, поющий гимн в трусах; тот, кого она подтолкнула с крыши. И теперь — Сонар, схватившийся за голову, потому что ее «нога дернулась».              — Я думала… — выдавила она, голос дрогнул, — после блокировки… после всех лет… я… — Горло сжалось. — Я, правда, думала, что со мной безопасно. Что если я не лезу специально, то… ничего не выйдет.              Сонар смотрел на нее, на удивление, спокойно.              — Знаешь, что я вижу? — спросил он. — Ты испугалась этого больше, чем я. Если бы ты была той, прежней, ты бы сейчас смеялась. Или повторила. Это вот было бы страшно. А ты сейчас смотришь на меня так, будто я лежу в луже крови, а у тебя в руках нож. Хотя, по сути, ты просто оступилась. И, кстати, я по‑прежнему хочу тебя целовать. Просто, возможно, стоит добавить инструкцию по технике безопасности.              Он усмехнулся, но Котри не ответила. Внутри все сжималось от страха и вины.              — Я опасна, — выдавила она. — Я думала, я… нормальная, а я…              — Мы никогда не будем «нормальными», — перебил он. — Ни ты, ни я, никто из «Феникса». Но между «монстр» и «нормальный» есть еще много градаций.              «Градации» — то, о чем она пыталась говорить с Феномачо. Оказалось, сама не верила в это до конца. Обхватила ладонями голову, чувствуя, что музыка стала бить по перепонкам резче.              — Это не повод запирать силу внутри и дистанцироваться от людей, — продолжал Сонар, уже расслабленно жестикулируя рукой. — Скорее повод научиться обходиться с ней аккуратно.              Слова пролетали мимо. Ей хотелось только одного: исчезнуть.              — Мне надо в уборную, — сообщила она, поднимаясь слишком резко.              Ее повело из-за выпитого алкоголя, но она удержалась на ногах. Не помнила, как добралась до туалета, как открыла дверь и встретилась взглядом с особой с красной кожей и желтыми глазами. Прошла к раковине, плеснула себе в лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркале, расписанном губной помадой и маркером. Какие-то гневные предупреждения, «сучка» — почти в центре. Отражение соответствовало обстановке: глаза красные, левая стрелка размазана, прядь волос выбилась, чужое лицо. Ходячее напоминание, что чудовище может научиться улыбаться, но чудовищем от этого быть не перестает.              «Ты опасна», — услужливо произнесло отражение.              Котри показала ему средний палец. Поправила прядь. Смочила палец и подправила стрелку. Мысленно снова принялась выставлять блоки. Извращенная самотерапия. Мир не делился на «безопасных» и «монстров». Он состоял из тех, кто знает, что может причинить боль, и делает выбор каждый день. Сегодня она узнала, что ее силу не стерли полностью, что она умеет реагировать не только болью в висках. Да, это страшно. Но теперь она умеет использовать это во благо.              «По-моему, куда странней из всего, так это то, что ты целовалась с огромной летучей мышью, — продолжила диалог с собой. — И тебе даже понравилось».              Она выдохнула и пошла обратно. Взгляд метнулся к столику в углу, но Сонара там не оказалось. «Класс, ты его испугала», — пронеслось в голове. Она огляделась и заметила его у барной стойки. Он держал стакан, покачивая остатки алкоголя, и о чем‑то задумчиво говорил с барменшей. Когда увидел ее, сразу повернулся.              — О, я уж решил, ты через окно выпрыгнула, — усмехнулся он.              — Окно было закрыто, — парировала Котри.              Наступила короткая пауза. Шум бара накатывал волнами. В дальнем углу кто‑то громко смеялся, кто‑то спорил, меряясь объемом бицепсов.              — Знаешь, — медленно сказал Сонар, отставляя свой стакан и наклоняясь на барную стойку вперед, — даже с учетом твоих… опасных спецэффектов… — он скользнул взглядом по ее лицу, задержался на губах, — я был бы не против узнать, чем может закончиться дальнейшее сближение.              Фраза прозвучала легко, почти небрежно, но в ней чувствовался четкий смысл. Котри не была против коротких, но бурных романов. Они хоть сколько-то закрывали пустоту внутри. С Сонаром это было возможно. Хотя ее и коробило из-за его внешности: далеко не среднестатистический опыт.              — Могу проводить тебя до дома, — продолжал Сонар, — убедиться, что ты не упадешь по дороге из-за чувства вины. А потом… ну, как это обычно бывает у людей с сомнительной репутацией… задержаться. Проверить, как тебе живется не только в халате, но и без него.              Сердце ударило так, что зал на секунду поплыл. Образ вспыхнул сам собой: ее квартира, но не пустая, чьи‑то шаги в коридоре, чужое дыхание рядом, руки на теле, живое тепло на соседней подушке, его губы в полутьме комнаты.              «Ты же хотела не возвращаться в пустоту», — прошептала одна часть. Другая ответила отрезвляюще холодно: «С таким, как он, это будет прямое падение обратно в пропасть. Просто потому, что ему куда интереснее темная часть тебя. Это не тот случай, где минус на минус дает плюс. Ты сорвешься».              Она попыталась улыбнуться, но получилось криво:              — Ты даже после удара по мозгам не теряешь хватку, да?              — Кто-то же должен показать тебе, что удовольствие это не только копание в самой себе, — беззаботно бросил Сонар. Он повернулся и притянул ее ближе, располагая между коленями. Он не удерживал, но обозначал комфортное для общения расстояние. — Мне с тобой интересно.              Котри увела взгляд в сторону. Он говорил прямо, словно не испытывал и грамма смущения. И это… расслабляло. Не давило обязательством делать шаг навстречу, когда он уже сделал три.              — Боюсь, пока я не пойму, что делать со своей силой и вот такими вот реакциями, я не имею права приводить кого‑то в свою… коробку.              Он какое‑то время молчал. За это время в ее голове успели промелькнуть все варианты его реакции: насмешка, злость, обида, «да ладно, расслабься». Она ожидала, что он бросит попытки, — это было логично. Но он медленно убрал руки с ее талии и сказал:              — Ты думаешь, я предлагаю тебе научный эксперимент «что будет, если засунуть двух бывших злодеев в одну постель и встряхнуть»? Да, у меня нет проблем с тем, чтобы говорить, что ты мне нравишься, что хочу тебя. Но я не хочу быть твоей… новой формой самонаказания.              Она вздрогнула. Слишком точно и откровенно это прозвучало.              — Сейчас ты бы пошла со мной не потому, что тебе хорошо со мной, — продолжил он. — А потому, что наедине с самой собой слишком больно. — Он чуть наклонился, чтобы поймать ее взгляд. — И это очень знакомо. Я сам в постели не раз пытался спрятаться от себя. Но это не работает. Утром все равно просыпаешься — и там опять ты. — Он откинулся на низкую спинку барного стула, убирая напор. — Я был бы рад узнать, чем продолжится наше сближение… Но я знаю, что такое «не сейчас». И да, я никуда не денусь за одну ночь.              От этих слов стало и легче, и тяжелее одновременно. Легче — потому что он не давил. Не требовал решения «здесь и сейчас». Не превращал отказ в драму. Тяжелее — решение все еще оставалось за ней, а она так любила избегать ответственности за свою жизнь.              Котри отступила и сказала:              — Мне пора домой. Одной. Не потому, что ты… плохой вариант. А потому, что я сейчас — плохой.              Его глаза чуть сузились. В них промелькнуло мгновенное очень человеческое разочарование, но тут же сменилось чем‑то вроде принятия.              — Ладно, док, — кивнул он, — считаю это официальным медотводом. Обещаю, что не буду дышать тебе в затылок в переулке.              Внутри все кричало: «Скажи, что вы встретитесь в субботу или понедельник, когда-нибудь. Скажи, что ты хочешь продолжения. Скажи, что это не конец». Но другая шептала: «Ты не можешь обещать. Ты не можешь обещать ему безопасность. Ничего, пока сама не знаешь, кто ты».              Котри только кивнула. Не «да», не «нет». Бросив что-то в духе «спасибо за вечер», она вышла из бара. Остановилась на углу, бросая взгляд в переулок, где кто-то не очень трезвый выяснял отношения. Вздохнула и двинулась дальше.              Один шаг. Второй. Третий.              Она шла к своей затхлой, тихой квартире, к молчащему чату и к собственным демонам. Не потому, что это лучше, а потому что сегодня, впервые за долгое время, у нее хватило сил не использовать другого человека как способ спрятаться от них. Прежде чем она сможет впустить кого-то в свой дом, позволит дотронуться до тела, узнать, о чем болит внутри, она должна научиться быть с собой так же, как стоит рядом с пациентами: не убегая, не ломая, не растворяясь в них. А это — слишком много для одной ночи.