Терапия

Днем Котри была человеком, у которого все под контролем.              Она уверенно ходила по коридорам СДС, бросала шутки медсестрам, подмигивала героям, ругалась с компьютерами и отчетами. Она знала, как держать спину, как наклонять голову, чтобы стрелки на глазах выглядели безупречно, как смеяться так, чтобы окружающие думали: «Вот же, легкий человек. С ней так просто».              Настоящая тяжесть начиналась, когда стеклянные двери СДС закрывались за ее спиной.              Ее квартира в Лос‑Анджелесе была маленькой, как коробка для обуви, которую забыли выкинуть. Кухня и гостиная были одной комнатой, кровать отделялась от остального мира лишь жалкой попыткой зонирования — книжным стеллажом из ИКЕА, наполовину пустым. Ночью это пространство казалось слишком большим. Слишком… пустым.              Котри бросила сумку у двери, привычно щелкнула выключателем. Лампа над столом мигнула, будто тоже была не уверена, есть ли смысл сегодня работать.              — Тебе хотя бы не нужно ходить на терапию, — пробормотала она ей, скидывая ботинки. — Ты просто или горишь, или нет.              Прошла на кухню, открыла холодильник, почесывая одну ногу другой. Там ее встретили одинокий йогурт с истекающим сроком годности, початая пачка дешевого сока и блюдце с засохшим лимоном.              — Ладно, — вздохнула она. — Ужин победителя.              Она достала йогурт, села за стол и по привычке одной рукой потянулась за телефоном. Экран вспыхнул, осветив ей лицо холодным светом.                            Чаты. Рабочие уведомления. Пара рассылок. Тысячи событий в мире, и ни одного, которое касалось бы ее. Потому что в мире просто не существовало человека, который в здравом уме решился бы ей написать.              Котри не сразу решилась открыть заветный диалог. Пальцы зависли над экраном, как над ядерной кнопкой.              «Лис».              Они познакомились в самом дне ее жизни. Тогда, когда Котри еще считала, что единственный способ ощутить себя живой — это ворваться в магазин с маской на лице и устроить погром. Когда ей настоящее удовольствие доставляли только муки людей, подвешенные за нервы ее извращенной воли. Лис была той, кто стянул с нее эту маску, привел на реабилитацию, сидел рядом, когда она истошно кричала от боли, пока блокировали ее способности. Лис была первой, кто сказал: «Ты не монстр. Ты ребенок, который сделал очень много глупостей». И… Котри верила. Верила, что может быть иначе. Потому что Лис первая поверила в нее.              Лис была тем человеком, который не бросил ее, когда все другие отвернулись. Это она прошла с ней через самое отборное дерьмо и ни слова не сказала о том, как это отвратительно или как она устала. Была рядом, когда Котри сама себя ненавидела. За беспомощность. За неспособность существовать в мире, который перестала слышать… понимать. Удержала, когда Котри сама была готова все это кончить.              А теперь Лис не отвечала.              Котри открыла чат. Пролистала вверх:              «Как ты? Меня взяли на практику в очень крутую клинику. Тут странно, но вроде… не ад».              «Я сегодня никому не пыталась залезть в голову. Представляешь?»              «Лис, кажется, у меня появился парень!!! Если у тебя будет возможность, я бы очень хотела тебя с ним познакомить».              «Отбой. Меня снова бросили. Ну или я сделала так, что меня бросили. Неважно. Отношения отстой».              «Я все еще боюсь, что однажды проснусь и снова буду той, прежней. Ты когда‑нибудь боялась так сильно, что даже хорошие новости кажутся подставой?»              Дальше — длинное сообщение, написанное на каком-то духовном порыве:              «Лис, сегодня я официально получила диплом, что могу прикасаться к людям не чтобы ломать, а чтобы лечить. Прикинь? Они доверили это. Мне. Скажи, что ты гордишься мной. Или хотя бы скажи, что не зря меня тогда              вытащила из той подворотни.Пожалуйста».              Рядом серыми буквами: «Прочитано».              Ниже пустота. Нет «печатает…», нет новых реплик, нет даже смайлика.              И чем дольше она смотрела на это «прочитано», тем более громким оно становилось. Как будто там, на том конце, кто‑то очень вежливо закрыл дверь и подписал: «Не входить».              Грудь сжало так, что даже дыхание стало мелким и рваным. Привычный ком подкатил к горлу, опаляя чем-то горьким и болезненным.              — Ну конечно, — хрипло усмехнулась она. — Кто захочет всю жизнь нянчиться с проблемным подростком, выросшим во взрослую проблему?              Она уставилась в экран испытующе, словно это одно могло дать импульс человеку на той стороне ответить. Ну, давай же. Хотя бы строчку. Слово. Смайл. Обозначь, что ты просто есть. Потом палец сам потянулся к клавиатуре. Написала отчаянно быстро:              «Привет. Я… теперь работаю в СДС. В медблоке. Помнишь, как мы смеялись, что меня туда пустят только как особо буйного пациента? Кажется, мы ошибались. Если ты когда‑нибудь захочешь… просто выпить кофе. Я там, где герои проходят техосмотр».              Она перечитала текст. Удалила. Написала заново. Удалила снова. В конце концов просто стерла все, блокируя экран. Опустила голову на вытянутые руки, все еще сжимая телефон. Через призму увлажнившихся глаз посмотрела вникуда. Уголки губ тянуло болезненным спазмом вниз. Дыхание то и дело срывалось, но она упорно удерживала жалкие всхлипы.              «Хватит. Хватит уже умолять», — с нажимом сказала себе, но руки все равно дрожали. И легче от слов не стало. Накатило по новой.              Она откинулась на спинку стула, запрокинула голову и уставилась в потолок. Лампочка тихо жужжала. В комнате было так тихо, что слышно, как в соседней квартире кто‑то включает воду. Чертовы картонные стены… которые помогали ей помнить, что в этом мире существует кто-то помимо нее и пустоты.              Тишина — то, о чем она говорила Феномачо. Тишина, которая сначала гремит, а потом проваливается в глухой вакуум. Здесь, ночью, когда не нужно было быть «лучшим врачом, который шутит с пациентами», она переставала держать осанку. Плечи опускались. Лицо обвисало — без улыбки, без маски. Слезы приходили не сразу. Сначала было тупое, вязкое чувство внутри — как будто там лежал камень. Потом к нему добавлялись мысли:              «Если даже Лис устала от тебя, значит, правда все. Тебя слишком много. Ты безнадежна. Ты только тянешь на дно. Никому не нужны эти проблемы. Никому не нужна… ты».              Это оглушающее чувство нарастало, стягивало горло. Котри старалась держаться, задерживала дыхание и напрягалась до предела, словно бы пытаясь ограничить боль внутри своего тела. Замирала, точно в судороге, беспомощно пялясь в одну точку. А когда делала вдох, просто потому, что оставаться дальше без кислорода было невозможно, — звук срывался.              Слеза скатилась по виску. Потом вторая. Потом уже не имело смысла считать. Горячий поток, который щекотал уши и застревал где-то в волосах. И паралитические, рваные всхлипы наполняли комнату.              Она не рыдала громко. Не истерила и не громила квартиру. Просто тряслась изнутри, не в силах унять хаотичное сокращение мышц. Внутри всплывали картинки. Лис, вытаскивающая ее за шиворот из какого‑то поганого подвала: «Хватит, Кот, ты тонешь». Лис, сидящая рядом, пока ей блокировали силы, державшая ее за руку: «Дыши. Я здесь». Лис, швыряющая в нее бумажным стаканчиком с кофе: «Ты еще свернешь мир, но хотя бы в правильную сторону».              Калейдоскоп моментов, их общей истории, поддержки.              «Где ты сейчас, когда так нужна мне? Почему я больше не твоя Кот? Почему тебе все равно? Что я сделала не так?» — хотелось кричать прямо в телефон.              Вместо этого она тихо шептала:              — Я ведь стараюсь. Я правда стараюсь. Зачем ты научила меня выбираться, если все равно ушла?              Тишина не отвечала.                            Кровать стояла у окна. Из окна открывался вид на соседнюю стену — премиальная услуга от арендодателя. Никаких океанских видов, никаких голливудских огней. Просто кирпич и тень.              По ночам эта стена казалась ближе, чем нужно. Как будто она медленно, неумолимо пододвигалась к окну, сжимая пространство.              Котри легла, не включая телевизор, не беря с собой книгу. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз — как будто так уведомления придут реже. Она уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то очень личным — смесью ее шампуня и ночных слез.              «У тебя есть работа. У тебя есть пациенты, которые нуждаются в тебе», — пыталась она успокоить себя.              Но тут же всплывало другое:              «Ты нужна, пока полезна. Пока способна слушать, лечить, поддерживать. Как только сломаешься — тебя тоже заменят. Как это сделала Лис. Как Блонди заменила Феномачо».              От этой мысли стало так больно, что даже тело отозвалось — спазмом в животе, ломотой в мышцах. Первый она списала на йогурт с истекающим сроком годности. Второй - на начальные проявления простуды.              Перевернулась на спину и уставилась в темный потолок. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Сейчас бы включить силы и хотя бы подвесить над собой книжку в воздухе. Пусть кружится. Что угодно, лишь бы не эта неподвижность».              Раньше ей не составило бы труда телекинезом перевернуть грузовик.              Котри осторожно потянулась туда, где когда‑то бушевала сила. Крошечный импульс — попытка сдвинуть с тумбочки ручку. Воздух чуть дрогнул. Ручка осталась на месте. В висках зазвенело, а в глазах потемнело от знакомой боли — досадного последствия блокировки сил.              — Вот и все, — горько усмехнулась она, прижимая ладонь ко лбу. — Суперзлодейка, гроза чужих разумов. Теперь даже ручку толкнуть не может, не схлопотав мигрень.              Слезы снова подступили. На этот раз она уже не пыталась их сдерживать. Просто не было смысла. За ней некому было подсматривать.              — Ты же хотела быть нормальной, — прошептала она сама себе. — Ты же сама согласилась на блокировку. На терапию. На этот цирк с вручением заключения, что здорова и неопасна. — Она всхлипнула. — А теперь… кому ты вообще нужна? У тебя нет семьи. Лис молчит. Друзей нет. — Она судорожно вдохнула. — Даже те, кого ты лечишь, в конце смены уходят домой. К кому‑то. А ты… домой к холодильнику с йогуртом и чату, где тебя предпочитают игнорировать.              Где‑то внутри поднялось старое, опасное ощущение: пустота, воронка, в которую так легко было провалиться снова. Раньше она еще могла заглушить ее чужими мыслями, чужим страхом, чужой болью. Теперь это было под запретом. Она сама этого хотела. Но это лишило ее последнего, извращенного способа не слышать собственную боль.              «Я справляюсь отвратительно, Лис», — призналась Котри.              В темноте зашуршал ветер за окном. Далекие звуки Лос‑Анджелеса — сирены, чей‑то смех, музыка из машины — казались из другого мира. Там кто‑то жил. Здесь она существовала.              Она вспомнила лицо Феномачо утром, когда он говорил: «Я видел, как она уезжает. Это… конец. Она и еще кто-то. А я стою снаружи». И вдруг очень остро ощутила: они с ним в этом одинаковы. Только его «внутри» было разрушенная связь с Блонди, а ее — молчащий чат с Лис.              Мысль вдруг стала невыносимо ясной: «Я не могу ему помочь, если сама плаваю в том же дерьме. Разваленная. Пустая. Лгу, что все образумится, что это можно исправить, а сама знаю, что ни хрена уже не исправишь».              И тут же — другая, слабая, едва слышная: «А может быть, именно потому и могу. Потому что знаю, как это — лежать в темноте и думать, что ты никому не нужен».              Она зажмурилась, уткнулась лицом в подушку и позволила себе, наконец, не быть ни врачом, ни сильной, ни «легким человеком».              Просто человеком, который в этот момент до ужаса хочет, чтобы кто‑то — хоть кто‑то — написал: «Я здесь. Я не ушел. Я рядом».              Телефон продолжал мертвым грузом лежать на тумбе. Ни звонка, ни вибрации.              Никакого «печатает…». Никакого «ты справляешься». Ничего.              Ночь длинная и мучительная. Но в этой ненавистной пустоте, в каждом хриплом вдохе, в каждом «еще один день, ты же справлялась раньше», рождалось что‑то еще — очень тонкое, злое и упорное: желание доказать самой себе, что даже если никто не придет, она все равно завтра встанет, наденет халат и пойдет в СДС.              Не потому, что не больно. А именно потому, что невыносимо больно.              Она тихо прошептала сама себе:              — Пожалуйста, Кот, не ломайся. Ты обещала, что больше не будешь портить другим жизнь. Не ломай свою.