Терапия

Утро началось с вибрации телефона.              Котри ещё не успела открыть глаза, а экран уже мигал новым уведомлением. Она вслепую нащупала его на тумбочке, прищурилась.              «Сонар».              Сонар: Новость дня: меня снова попросили снять кошку с дерева.       Сонар: Кошка забралась выше, чем обычно. Дерево было колючее. Люди снимали на телефоны.       Сонар: Итог: кошка — спасена, дерево — обижено, я — в царапинах.       Сонар: Геройский путь не так я себе представлял.                            Она невольно улыбнулась.              Котри: Это высшая форма супергеройства. Сначала коты, потом города.              Котри: Проверь царапины, чтобы не загноились. Меня очень расстраивают пациенты, умирающие от кошачьих инфекций.              Ответ прилетел почти сразу:              Сонар: О, доктор заботится обо мне.              Сонар: Если хочешь, могу прислать фото повреждённого тела для консультации.              Сонар: Обещаю, всё будет в рамках приличия.              Ну… почти.              Она закатила глаза, но смех всё равно сорвался.              Котри: Пришли лучше фото кота.              Котри: С тебя одна кошачья морда и ноль обнажённых тел.              Через минуту пришло смазанное фото полосатой морды с подписью:              Сонар: Он не оценил моего героизма.              Сонар: Надеюсь, ты оценишь.                            Она поймала себя на мысли: начинать день с чужих дурацких сообщений оказалось гораздо легче, чем с пустого экрана.                            СДС встретила привычным хаосом. В медблоке пахло антисептиком, кофе и усталостью. Котри пролистала список приёмов: пара лёгких случаев, один тяжёлый, и между ними — имя, которое выделялось, как чужая строка в документе.                            «Феномачо. Плановая сессия. Осмотр + подведение итогов».              Он вошёл вовремя, как обычно. Сегодня выглядел чуть собраннее, чем в прошлый раз, но это могла быть просто более жёстко натянутая маска. Костюм в порядке, движения отточенные. Взгляд — всё такой же тяжёлый, изнутри.              — Добрый день, — сказал он, садясь в кресло.              Не падая смертным грузом, что уже хорошо. Кресло даже не выразило сопротивления, хотя все еще выглядело слишком маленьким для его массивной фигуры.              — Добрый, — откликнулась Котри, садясь напротив. — Как чувствуете себя после последней миссии? Голова, тело, мысли?              — Тело — в норме, — ответил он. — Голова… тоже не отключалась.              — Это уже прогресс, — отметила Котри. — А мысли?              Он сделал паузу.              — Громкие, — сказал после короткого раздумья. — И сумбурные. Иногда мешают работать. — Слегка наклонил голову: — Кстати, узнал, что Сонар теперь тоже проходит лечение у вас.              Котри приподняла бровь, улавливая в тоне его голоса едва заметные неприятные ноты.              — Вы ведь в одной команде, верно? — поддержала она, делая спешные отметки в планшете и краем глаза следя за эмоциями на лице пациента.              — Да, мы часто работаем вместе, — кивнул он. — Он сообщил, что у него теперь «самый классный терапевт» и… — он на секунду задумался, вспоминая, — кажется, точная цитата была: «и сиськи что надо».              Котри чуть планшет не выронила. До того неожиданным было слышать подобное из уст Феномачо. Она не сомневалась в том, что Сонар направо и налево излагал свои заключения, и относилась к этому терпимо. Как к факту, изменить который невозможно. Но она никак не ожидала, что Феномачо запомнит данную информацию и принесет ей. Тем более что выложит вот так. И какой реакции он ждал? «Он чертов инопланетянин, который не всегда понимает чувство такта», — напомнила себе Котри, мысленно отправляя молитву святому терпению Блонди. Как у Блонди только хватало выдержки взаимодействовать с его странностями.              Котри фыркнула, но щёки всё равно запылали.              — Прекрасно, — пробормотала. — Это войдёт в раздел «особые достижения в резюме». Врач, бывший суперзлодей, обладательница официально одобренных Сонаром сисек.              Феномачо чуть нахмурился, будто пытался оценить уместность комплимента. Потом серьёзно добавил:              — Он сказал это… с уважением. Насколько это было возможно при формулировке, которую он выбрал.              — Для него это высшая форма признания, — усмехнулась Котри. — Не переживайте, он так со всеми, к кому симпатизирует.              Феномачо кивнул, приняв информацию к сведению. Тема Сонара повисла в воздухе лёгким, почти комичным акцентом — и исчезла, когда они вернулись к делу.                            Сначала — короткая проверка тела. «Жизнь, почему ты так прекрасна», — сдавленно подумала Котри, когда эта машина для жима локомотивов от груди снова сняла верхнюю часть костюма. Похоже, Феномачо был ниспослан ей как приятный бонус за хорошо выполняемую работу. Как бы ни старалась Котри взывать к своим профессиональным компетенциям, не любоваться его телом было просто невозможно. Это как если бы кто-то резко включал прожектор всякий раз, как он снимает костюм.              Пульс, дыхание, скан — всё в пределах его нормы, никаких новых физических аномалий.              — Ваше тело прекрасно работает, — подытожила Котри, отвернувшись с планшетом к стене, пока он облачался. Просто запрещала себе смотреть на это божественное творение дольше необходимого. — Пришло время для менее популярной части — работы с головой. — Она убедилась, что он вполне одет, вполне готов и посмотрела на него серьёзно. — В прошлый раз вы описали момент потери сознания как состояние, когда всё стало бессмысленным. — Сделала паузу. — Если вы не против, сегодня я попробую сделать то, чего избегала до сих пор. Если у нас с вами получится.              Он чуть напрягся. Его взгляд быстро очертил кабинет в поисках оборудования, которое они не использовали бы до этого, и вернулся к ней. Вид его был слишком серьезным и сосредоточенным. Котри не сдержала улыбки.              — Я предложу вам ментальный контакт в минимальном режиме. Чтобы не причинить вред вам — и не сорваться самой. Только с вашим чётким согласием, — озвучила она.              Он какое‑то время молчал. Его большие пальцы сжимали подлокотники кресла чуть крепче обычного. Было видно, что этот опыт был для него новым. Вероятно, как и любой человек, он опасался, как далеко она может зайти в перебирании его мыслей и внутренних причин.              — Это поможет? — спросил он, наконец.              — Это поможет мне лучше понять, как именно вы переживаете то, что называете «бессмысленным», — ответила она. — Не по вашим словам — по ощущениям. — Она обошла стол, уперла руки в спинку кресла и покатила его ближе к пациенту. — Но это будет тяжело и для вас, и для меня. И да, есть риск, что… — пальцы на мгновение сжались на спинке крепче, — моя сила дернётся сильнее, чем нужно. Я не хочу от вас это скрывать.              Он смотрел прямо, стараясь здраво оценить риски и пользу от процедуры. Это не было страхом как перед чем-то опасным, угрожающим жизни непосредственно. Скорее опасение, что, увидев его внутренний мир, она тоже отвернется.              — Вы боитесь этого, — спокойно начал он, — и всё равно предлагаете. — Кивнул. — Если это необходимо для дальнейшего лечения, я согласен.              Котри почувствовала некоторое облегчение. Она редко прибегала к подобному методу на практике. Ее силы были обрывочными и нестабильными, а внушенный страх, что так делать неправильно, всегда грыз изнутри. Его согласие значило многое.              — Хорошо, — тихо сказала она. — Тогда делаем так. — Она опустилась в кресло, чуть скорректировав дистанцию ногами. Оказалась на расстоянии вытянутой руки, попутно убеждаясь, что Феномачо не испытывает какого-либо дискомфорта от столь близкого общения. — Я буду держать контакт с вами через лёгкое физическое касание. Это поможет мне проникнуть в ваши мысли, а вам контролировать воздействие. Идет?              Она предложила свои раскрытые ладони. Феномачо помедлил, осматривая ее руки слишком серьезно. «Надеюсь, на его планете подобный контакт не означает что-то непристойное?» — пронеслось у нее в голове, но она тут же выкинула дурь из головы. Здесь медицинский кабинет — ее территория, ее правила, даже если они не всегда приятные. Феномачо осторожно сжал пальцами ее запястья, точно боялся ненароком раздавить — он мог, и Котри была благодарна за аккуратность. Его кожа оказалась тёплой и плотной, немного шершавой на подушечках и грубой у основания ладоней. Под ее пальцами отозвался ровный, чуть ускоренный ритм — не сердечный, а энергетический, как тихое гудение далёкого двигателя.              Котри закрыла глаза.              Внутри поднялся страх за то, что, шагнув в чужой разум, она снова ощутит то самое сладкое чувство силы, которое когда‑то было для нее наркотиком. Сумеет ли она остановиться?              «Я иду не ломать, — повторила она. — Я иду смотреть, где и как ему больно. Я иду поддерживать».              Она осторожно позволила своей силе подняться — не рывком, не вспышкой, как в баре с Сонаром, а медленно, как воду в кране открывают по капле. Мир вокруг слегка отдалился. Остались две точки: её сознание и его. Она коснулась его мыслей — так, как касаются поверхности озера кончиками пальцев. И первое, что почувствовала — вязкость. Не пустота. Не хаос.              Болото.              Не чёрное — серое. Беспросветное. Густое и тягучее.              Мысли Феномачо были медленными. Каждая поднималась из глубины, как тяжёлый пузырь воздуха в вязкой жиже. Там не было паники, ни ярких вспышек боли. Там было… отсутствие.              «Нет смысла».              Фраза не звучала словами. Она присутствовала как фон. Как низкий, едва уловимый гул. Котри попробовала погрузиться чуть глубже. Видения были смазанными. Комната. Миссия. Люди. Свет. Всё — в одном тоне. Без контраста. Как если бы кто‑то вытащил из мира насыщенность.              Его мира.              В ней кольнуло. Котри привыкла к своим внутренним картинкам — переполненным эмоциями, цветами, драмой. А здесь… серое. Почти механическое. Отстранённое. Она ощутила: он буквально не видит смысла в существовании. Это не было пафосной фразой, чтобы заставить окружающих обратить на себя внимание. Просто факт. Умозаключение, к которому он пришел.              События последних дней: вылеты из штаба, выполнение миссий, спасение людей, возвращения, вечерние отчеты — все как строки кода. Выполнить, завершить, закрыть. И в конце — пустой экран. Не было даже вопроса «для чего он все это делает». В болоте его мыслей отсутствовали признаки хоть какой-нибудь мотивации.              Котри почувствовала, как у неё сжимается горло. Она была в этом болоте когда‑то. Но её болото было горячим, кипящим, полным криков. Его — холодным и недвижимым.              Ей захотелось одернуть руки. Вырваться, пока эта тишина не поглотила ее полностью, не утащила на дно, но она держалась.              — Я здесь, — шепнула она — вслух или мысленно, сама не разобрав. — Ты меня слышишь?              В ответ — лёгкий отклик. Не слова. Скорее, движение.              «Да».              Она сделала то, ради чего вообще решилась на этот шаг.              — Мне… очень хорошо знакомо это ощущение, — сказала она тихо, стараясь быть мягким оттенком среди его серого. — Когда всё вязкое, и каждый шаг — как через грязь по колено. — Сделала вдох, чувствуя, как давит в груди от недостатка в этом пространстве воздуха. — Но, поверь, это не весь мир. Это — фильтр. Очень тяжёлый. Очень липкий. — Она задержала дыхание на полсекунды. — Хочешь, покажу, как выглядит то же самое с моей стороны?              Он не отвечал словами, но внутри что‑то дрогнуло — как если бы вода в болоте на секунду стала менее плотной. Слабая волна интереса, которая даже не обозначилась рябью на поверхности. Но он готов был воспринимать.              Котри сосредоточилась. Она думала, что давно утратила навык показывать картинки. Раньше она делала это легко — подбрасывала в чужие головы изображения, чтобы давить, пугать, манипулировать. Могла легко выдать свое желаемое за действительность чужого разума. Изводить медленно или же нанести удар молниеносно.              Теперь она старалась действовать максимально деликатно. Не довести до ручки, показать что-то безопасное… обнадеживающее. То, что считала красивым.              Балтийское море, серое, тяжёлое, с низким небом. Она когда‑то стояла на берегу, закутавшись в чужую куртку, волосы липли к лицу от ветра, солёные брызги били в кожу. Воздух был холодным, но в этом холоде было что‑то очищающее. Волны катились одна за другой, упрямо, как будто мир ещё мог продолжаться.              Котри мягко вытолкнула это изображение вперёд — как лампу в темноту. Болото вокруг него дрогнуло. В сознании Феномачо появилось нечто новое: шум ветра. Солёный запах. Холод. Он никогда не был на Балтике, но через Котри смог увидеть. Она почувствовала, что это отозвалось в нем смесью трепета и почти детского изумления.              Потом — розы.              Красные розы в каком‑то крошечном цветочном горшочке. Она ненавидела их в подростковом возрасте — слишком пафосные, слишком кричащие. А потом, в один из дней, когда ей казалось, что вся её жизнь — это только отчёты и попытки сдержать себя, она купила одну. Просто потому, что могла. Ваза на столе, один яркий цветок в серой комнате.              Она показала и это. Капли воды на лепестках, глубокий оттенок красного, почти чёрный у основания, контраст с белой скатертью. В сером болоте Феномачо вдруг вспыхнуло пятно цвета. Небольшое, но обжигающее. Он словно вздрогнул.              Затем — ливень.              Старый город, мокрый асфальт, вода льет стеной. Люди бегут, накрывая головы газетами, кто‑то ругается, кто‑то смеётся. Дождь застал их в самый неподходящий момент. А она стоит под навесом, смотрит, как вода стирает границы, смывает с улиц душную пыль. Гром грохочет где‑то далеко, звук перекатывается клубами, воздух пахнет озоном.              Она вытолкнула это ощущение — тяжёлые капли по коже, грохот, яркая вспышка молнии, когда небо раскалывается надвое. Внутри мира Феномачо, вязкого и ровного, впервые что‑то ударило. Как если бы по поверхности болота прошла рябь от чего‑то большого, упавшего сверху.              И последнее — поздняя осень.              Парк. Голые деревья, редкие листья под ногами. Воздух холодный, но ещё не зимний. Она всегда любила этот период — когда всё как будто уже умерло, но ещё держится. Состояние «между».              Она показала ему сухой шорох листьев, серое небо, тёмные ветви, свой собственный выдох с паром. Через его сознание прошла тень этого образа. Он как будто осторожно протянул к нему руку из своего болота.              — Это… — его голос прозвучал глухо, но уже иначе, — твой мир?              Она улыбнулась — мысленно. Тепло ее улыбки мягко легло на поверхность болота.              — Это лишь части, — сказала она. Сделала паузу. — Если бы меня спросили, что такое в мире красота, то я показала бы именно это.              Он ответил не сразу. Она чувствовала, как его медленные мысли пытаются обойти это понятие с разных сторон, как ученый, анализирующий новый феномен.              — Красота, — повторил он. — Что это? — Он сформулировал иначе: — Это… полезно?              — Не всегда, — отозвалась Котри, тихо веселясь от того, как наивно и по-детски порой звучали его вопросы. — Часто — вообще нет. — Она задумалась, подбирая слова, чтобы не свести всё к банальностям. — Для меня красота — это то, что заставляет мир хоть на секунду казаться выносимым. — Сделала вдох. — Это момент, когда ты смотришь на что‑то и на секунду перестаёшь думать «нет смысла». Не потому, что этот смысл вдруг появился, а потому что что‑то внутри отзывается. — Она мягко добавила: — Это может быть море, розы, гроза. Может быть чья‑то улыбка. Или… то, как человек, который давно считает себя пустым, всё ещё возвращается на терапию.              Внутри его болота что‑то едва заметно шевельнулось. Не взрыв. Не переворот. Скорее — как если бы в глубине, на самом дне, чуть‑чуть подвинулся камень. Незначительное событие в масштабах мироздания, но очень важное для конкретного человека.              Котри ощутила, как внимание Феномачо почти жадно цепляется за её картинки, как начинают формироваться связи: «Балтика — холод — движение — шум волн», «розы — цвет — контраст», «гроза — гром — свет», «осень — между». Он собирал это, как доказательства того, что вне его серого мира есть другой.              — Это… непривычно, — произнёс он. — Слишком ярко.              — Я могу убавить, — предложила она, уже готовая мягко отступить.              — Не нужно, — поспешно ответил он. — Я… хочу запомнить.              Котри аккуратно отступила мысленно, чуть ослабляя контакт, чтобы не перегрузить ни его, ни себя. Болото не исчезло. Оно всё ещё было где-то там, внутри него. Вязкое, тяжёлое. Но теперь в нём плавали маленькие, упрямые кусочки цвета, как чужие листья на воде.              Котри медленно вернулась к себе, к ощущению своего тела, дыханию. Открыла глаза. Феномачо смотрел на неё. Взгляд всё ещё был тяжёлым, но в нём появилась новая глубина — как если бы за привычным ровным серым кто‑то только что провёл кистью с краской.              — Это… было… — он подбирал слово, — странно. Но… не неприятно.              Она усмехнулась. Нет, она не ожидала похвалы за чудесный показ киношедевра и уж точно не ожидала, что после этого Феномачо в момент вспорхнет с кресла и начнет радостно плясать.              — Это максимум похвалы, который я сегодня ожидала, — пошутила она.              Феномачо задумался на секунду.              — Когда вы показали мне море, — сказал он, — стало… холодно. Но внутри — чуть легче. — Сделал паузу. — Когда розы — стало… больно в глазах, но интересно. Гроза… слишком громко. — Он перевёл взгляд на её запястья, все еще зажатые в его руках. — Осень — самая понятная. Между.              — Мне тоже так казалось, — тихо сказала Котри. — Что я… застряла между. — Улыбнулась, подбадривая. — Значит, мы хотя бы в одном эстетическом вопросе совпали.              Он не улыбнулся в ответ, но уголки глаз чуть смягчились. Впервые за все время их общения. Его пальцы разжались, разрывая контакт.              — Я не уверен, что понимаю слово «красиво». — Феномачо поднял взгляд на нее. — Но если это слово описывает то, что вы мне показали — я готов его изучать.              — Что ж, тогда это будет вашим домашним заданием в эту неделю — найдите свои красивые вещи. А на сегодня — достаточно, — сказала Котри, поднимаясь и откатывая стул обратно, на место. — В следующий раз попробуем ещё. Если вдруг в обычной жизни вы заметите, что всё стало менее серым хотя бы на пару минут — отмечайте. Даже если это просто свет на стене.              — Это… будет считать прогрессом? — уточнил он.              — Да, — кивнула Котри. — Это и есть тот самый прогресс, которого никто не видит в отчётах. Можете даже прислать мне сообщение в духе: «сегодня мир был на один процент менее ублюдочным». Я сохраню и выдам вам золотую звёздочку.              Вид Феномачо стал более озадаченным. Он нахмурился, а потом спросил:              — Вы говорите, что я могу писать вам вне рабочее время? В таком случае, для начала мне потребуется средство для связи…              Котри вдруг осознала, что нащупала еще одну его странность. Неужели Блонди не позаботилась о наличии телефона для связи со своим бойфрендом? Или же она намеренно не говорила ему об их существовании? Например, чтобы иметь возможность хотя бы несколько часов побыть без его пристального внимания. Тогда это точно не тот ящик Пандоры, который Котри была готова открыть.              — Давайте начнём с малого, — поспешила она прервать его цепочку размышлений. — Можете хранить это как секрет. Главное — заметить. Если будет желание, расскажете об этом на одной из следующих сессий. А на сегодня вы свободны. И да, вы всё ещё пригодны к эксплуатации. Даже с болотообразным внутренним миром.              Он поднялся, подхватывая что-то, что все это время лежало на кресле под плащом. На секунду замялся, словно взвешивая, потом протянул руку и положил на стол небольшой пакет.              — Это… — произнес он, — вам.              Котри моргнула. Взятка?              — Что это?              — Понятия не имею, — честно ответил он. — Земная вещь. Я видел, как люди с интересом рассматривают такие в магазинах. Подумал, что… возможно, вам… это тоже понравится.              «Оу… — пронеслось в голове. — А вот это уже тревожный звоночек». Она хотела мягко отказаться, намекнуть, что своими действиями он компрометирует врачебную этику. Но, если честно, стало просто интересно, что такого он мог принести. Она развернула пакет.              Внутри оказался стеклянный снежный шар. Самый обычный, сувенирный, из дешёвого магазина: внутри — миниатюрный город с домиками, над которыми кружили крошечные белые «снежинки». Стоило встряхнуть шар, как мир внутри него заполнялся вихрем. Маленький мир под стеклом.              — Я… видел, как ребёнок долго рассматривал такой в витрине, — пояснил Феномачо. — Он улыбался. Подумал, что, если у вас когда-нибудь будет плохой день, вы тоже можете… — он сделал паузу, — потрясти шар и улыбнуться.              Котри вдруг услышала отзвук собственных слов: «сделать мир на один процент менее ублюдочным». Она сжала шар в руках, покачала из стороны в сторону. Внутри пошел снег. Грудь сжало, но уже не от боли. От чего‑то очень далёкого, почти забытого, похожего на детскую радость от бессмысленной вещицы.              — Это… очень трогательный подарок, — сказала она, чувствуя, как уголки губ предательски тянутся вверх. — И очень… к месту.              — Я рад, — спокойно ответил он. — Значит, я правильно понял хотя бы одну человеческую покупку. До следующей сессии, доктор.              Когда он ушёл, кабинет снова наполнился обычными звуками: гудение приборов, шум в коридоре. Она так и стояла, держа снежный шар на ладони, пока падал снег.