Заболотье

Гермиона в последний раз провела граблями по пожухлой траве, собирая в кучу то, что осталось от цветника. Астры почернели после первых заморозков, бархатцы превратились в мокрые тряпки, а георгины, которыми мать так гордилась, пришлось выкопать еще неделю назад. Пальцы быстро закоченели даже сквозь старые шерстяные перчатки. Она выпрямилась и потерла поясницу — спина гудела после трех часов работы. Небо наливалось свинцом. Тяжелые, низкие тучи ползли от леса, цепляясь за верхушки елей. В Заболотье октябрь — это даже не осень, а какое-то межсезонье, когда мир медленно тонет в сырости и гниении. Солнце если и показывается, то ненадолго, будто нехотя, и сразу ныряет обратно за горизонт. — Грязная работенка, а, Грейнджер? Она обернулась. На покосившемся штакетнике, отделявшем их участок от тропинки, верхом сидела Джинни Уизли. Рыжие волосы выбились из-под капюшона видавшей виды куртки, щеки раскраснелись от ветра, а в глазах — привычное озорство. — А ты как думала? — Гермиона улыбнулась и оперлась на грабли. — Мама сказала, что если я не приведу палисадник в порядок до снега, то она сама меня закопает рядом с розами. А она слов на ветер не бросает. — Ох уж эти матери, — понимающе хмыкнула Джинни, спрыгивая с забора. — Моя сейчас Рона гоняет, чтобы дров наколол. Орет так, что в соседней деревне слышно. А он, естественно, спит еще. Представляешь, уже полдень, а этот оболтус дрыхнет! — Представляю, — фыркнула Гермиона. — Это его основное занятие после того, как он сено метать закончит. Рон Уизли был старшим братом Джинни, но Гермиона знала их обоих одинаково хорошо. С Роном они вместе таскали ведра с водой от колодца и постоянно пререкались по любому поводу, а с Джинни… Джинни была отдушиной. С ней можно было сидеть на крыльце, пить горячий морс из клюквы и говорить обо всем на свете: от того, слышала ли она ночью вой в лесу (она слышала, но утверждала, что это просто ветер), до того, что Гарри Поттер опять ходит сам не свой. — Кстати о птичках, — Джинни понизила голос и подошла ближе, сунув руки в карманы. — Гарри видел? — Нет. А что? — Он вчера вечером к болоту ходил. Один. Представляешь? Мать его чуть не прибила, когда узнала. Говорит, что просто гулял и не заметил, как туда забрел. Но ты же знаешь Гарри… он врет как дышит. Просто чтобы не волновать лишний раз. Гермиона нахмурилась. Болото. В Заболотье даже дети знали, что к трясинам после заката соваться нельзя. И дело было даже не в трясине, а в том, что там, по слухам, жило Оно. То, к чему люди не ходили уже много лет. Старухи на лавках судачили, что это дух утопленницы, или кикимора, или вообще нечисть, которая забрала силу у старых богов, когда те отвернулись от этих мест. — Глупость какая, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чего ему там понадобилось? — Вот и я о том же, — кивнула Джинни. — Но ты ж его знаешь. Вечно лезет, куда не просят. Думает, что если он сирота и живет с теткой, которая на него забила, то ему всё можно. Гарри Поттер жил на другом конце деревни, в маленькой избушке со своей тетей Петуньей, женщиной настолько сухой и колючей, что даже соседские собаки обходили их дом стороной. Они дружили с Гермионой с детства — с тех пор, как он вступился за нее перед местными мальчишками, которые дразнили ее «заучкой» и «городской штучкой». Родители Гермионы переехали в Заболотье, когда ей было пять, купив дом почти даром — в таких местах недвижимость стоила копейки, потому что никто не хотел жить в забытой богами дыре. Отец лечил людей, мать вела хозяйство, а Гермиона росла между двумя мирами: миром книг, которые ей привозили из редких поездок в город, и миром суеверий, в которые здесь верили все, включая ее подруг. — Слушай, — Джинни тронула ее за рукав, выводя из раздумий. — Пойдем к нам вечером? Мать пирогов напекла с капустой. Рон, может, проспится наконец, и хоть нормально посидим. Гарри обещал зайти. Гермиона хотела отказаться. Хотела сказать, что надо еще помочь матери засолить грибы, что отец просил перебрать травы в сарае, что сил ни на что нет. Но она посмотрела на небо, на темнеющий вдалеке лес, на тропинку, которая вела к околице, за которой начинались топь и туман, и почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Приду, — кивнула она. Джинни довольно улыбнулась и, махнув рукой, побежала по тропинке к своему дому, который стоял на пригорке, самый большой в деревне. Уизли были многодетными, шумными, вечно спорящими, но живыми. В их доме всегда пахло хлебом и сеном, и там никогда не было этой гнетущей тишины, которая иногда поселялась в доме Грейнджеров, когда родители уставали друг от друга. Гермиона воткнула грабли в землю и пошла в дом. — Мам, я все убрала, — крикнула она, стягивая сапоги в сенях. — Умница, — донеслось из кухни. — Руки помой и иди обедать. На кухне было натоплено. Плита гудела, на ней булькал чугунок с щами. Мать, Жанна, женщина с вечно озабоченным лицом и аккуратно уложенными русыми волосами, резала хлеб. Рядом на столе лежали стопки чистой марли и горка сухих трав. — Вечером к Уизли пойду, — сказала Гермиона, садясь на лавку. — Джинни звала. — Иди, конечно, — мать даже не обернулась. — Проветришься. А то засядешь за свои книги и света белого не видишь. Что за книгу ты сейчас читаешь? — По истории, — соврала Гермиона. На самом деле она перечитывала старый потрепанный томик мифов и легенд, который нашла на чердаке. Там были истории о богах, которые когда-то ходили по этой земле, и о том, как они ушли, оставив людей один на один с лешими, водяными и прочей нечистью. — Умная слишком будешь — замуж никто не возьмет, — привычной скороговоркой бросила мать, ставя перед ней тарелку. — Мам, ну кого тут брать? — фыркнула Гермиона. — Рона, что ли? — А чем Рон плох? Парень видный, хозяйственный. — Он ленивый, как сто чертей, и спит больше, чем наш кот. Мать только вздохнула и покачала головой. Этот разговор повторялся каждую неделю с завидным постоянством. После обеда Гермиона помогла матери разложить травы для просушки: зверобой, мяту, душицу. Пальцы механически перебирали стебли, а мысли улетали куда-то далеко. К Гарри. К болоту. К тому, что старухи шептались, будто раз в сто лет та, что живет в трясине, просыпается и ищет себе пару. Или жертву. Никто толком не знал. — Гермиона, ты меня слышишь? — А? Да, мам, слышу. — Я говорю, отнеси-ка бабке Марфе творогу. А то старая совсем одна, ноги не ходят. Умрет еще с голоду, пока мы тут сидим. Бабка Марфа жила на самом краю деревни, ближе всех к болоту. Ее изба покосилась так сильно, что, казалось, держится только на честном слове да на мхах, которыми была законопачена. Марфа была самой старой в Заболотье, и к ней ходили за советом, когда деревенские знахарки не могли помочь. Говорили, что она видит то, чего не видят другие. И еще говорили, что она слишком много знает о том, что живет в трясине. — Мам, может, завтра? — Гермиона посмотрела в окно. Вечерело. Солнце уже село, и серые сумерки густели, превращаясь в липкую темноту. — Сегодня, сегодня, — отрезала мать. — Завтра творог прокиснет. Не бойся, не съедят тебя по дороге. Возьми фонарь, иди быстро. Гермиона вздохнула, закуталась в шерстяной платок, сунула в сумку горшочек с творогом, зажгла керосиновый фонарь — электричества в деревне не было, только у некоторых — и вышла на улицу. Тьма стояла стеной. Фонарь выхватывал только узкую полоску грязной дороги перед ногами. Ветер стих, и в этой тишине каждый шаг звучал оглушительно громко. Собаки молчали. Даже они, казалось, чуяли что-то неладное. Дом Марфы чернел на отшибе, вросший в землю по самые окна. Гермиона постучала в тяжелую, обитую войлоком дверь. — Кого там леший принес? — раздался скрипучий голос изнутри. — Это я, Гермиона Грейнджер. Мать творогу передала. Дверь со скрежетом отворилась. В проеме стояла старуха, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами-бусинками, которые блестели в темноте удивительно ярко. — Заходи, коль пришла, — буркнула Марфа и, развернувшись, поковыляла в глубь избы. Внутри пахло сухой травой, пылью и еще чем-то кислым, болотным. На столе чадила лучина. Гермиона поставила горшок на лавку и уже собралась уходить, как старуха схватила ее за руку. Пальцы у Марфы были ледяные, сухие, как кора. — Погодь, — прошамкала она. — Дай-ка гляну на тебя. Гермиона замерла. Старуха всматривалась в ее лицо, и чем дольше смотрела, тем сильнее морщился ее лоб. — Ты, девка, сегодня никуда не ходи, — вдруг сказала Марфа. — Сиди дома. И к болоту не суйся. — Я и не собиралась, — удивилась Гермиона. — Мне только к Уизли. — К Уизли — можно, — кивнула старуха, не отпуская руки. — А больше никуда. Слышишь? Нынче ночь особая. Граница тонкая становится. А ты... ты светишься. — Чем светюсь? — не поняла Гермиона. — Светом, — непонятно ответила Марфа и, наконец, разжала пальцы. — Ступай. И помни, что сказала. Гермиона выскочила из избы, как ошпаренная. Сердце колотилось. Она быстро зашагала прочь от болота, к дому Уизли, откуда доносился шум и смех, и сквозь занавески пробивался теплый желтый свет. — Чушь какая, — пробормотала она себе под нос, стараясь унять дрожь. — Просто старая выжившая из ума карга. Но холодок, поселившийся в груди, никак не хотел уходить. Ей казалось, что из темноты за ней кто-то наблюдает. Тысячи глаз, сплетенных из тумана и тины, смотрели ей в спину, провожая до самого крыльца Уизли. Она вбежала в дом, даже не постучав, и захлопнула за собой дверь. — О, явилась! — заорал Рон с лавки, жуя пирог. — А мы уж думали, тебя леший утащил! — Рон, заткнись, — Джинни закатила глаза и пододвинулась на лавке, освобождая место. — Иди сюда, Грейнджер. Трясет всю. Замерзла? — Замерзла, — выдохнула Гермиона, скидывая платок и прижимаясь к теплому боку подруги. Гарри сидел в углу с кружкой молока и смотрел на огонь в печи. Он перевел взгляд на Гермиону, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Тревога? Вопрос? — Все нормально? — тихо спросил он. — Да, — кивнула она, стараясь улыбнуться. — Просто бабка Марфа страхов нагнала. Гарри ничего не сказал, только снова уставился в огонь. А Гермиона поймала себя на мысли, что сейчас, в этой натопленной кухне, среди шумных Уизли, она чувствует себя в безопасности. Но где-то глубоко внутри, в самом темном уголке сознания, засела мысль о том, что сказала старуха. «Ты светишься». И о том, что из тьмы за ней действительно кто-то смотрел.

***

В доме Уизли было жарко, как в бане. Печь тут топили так, что хоть стой, хоть падай, и сейчас от неё валило таким теплом, что у Гермионы моментально защипало щеки и нос — отходили после мороза. В воздухе пахло капустой, подгоревшим тестом и еще чем-то тяжелым, мужским — потом, табаком и мокрой шерстью. В углу, на лавке, сохли чьи-то портянки. — Да садись ты, не трясись, — Джинни дернула ее за рукав, усаживая рядом. — На, пирог бери, пока этот обжора не сожрал всё. Она кивнула на Рона, который с видом оскорбленной невинности тянулся к блюду с пирогами, но при словах сестры резко передумал и сложил руки на груди, изображая страдание. — Я, между прочим, работал сегодня, — буркнул он. — Целый час дрова колол. — Целый час, — фыркнула Джинни. — Мать тебя в час дня разбудила, ты до двух дрых, в три вышел во двор, в четверть четвертого уронил топор себе на ногу и до пяти орал на всю деревню, какой ты несчастный. — Нога до сих пор болит! — возмутился Рон, но в глазах его плясали чертики. Гермиона прыснула в кулак. Рон Уизли был высоким, долговязым, вечно лохматым и таким нескладным, что, казалось, его собрали из запасных частей. Но при этом он умудрялся быть до смешного обаятельным. Его огромные веснушчатые руки вечно путались в собственных карманах, а рыжие волосы торчали в разные стороны, несмотря на все попытки их пригладить. Сейчас он сидел в растянутой серой рубахе, штопаной на локтях, и пытался выглядеть гордым, но у него плохо получалось. — А чего мать на тебя накричала-то? — спросила Гермиона, откусывая пирог. Капуста была слегка сладковатая, с луком, тесто таяло во рту. Миссис Уизли пекла так, что пальчики оближешь, в отличие от матери Гермионы, которая готовила просто, без выкрутасов, лишь бы сытно. — Да что она на меня не кричит? — Рон махнул рукой. — То дрова не колотые, то крыша течет, то я не так посмотрел. А вчера вообще — прицепилась, что я кур не покормил. Каких кур, спрашивается? У нас кур нет со святок, их лиса еще весной передушила! — Так может, она просто придраться хотела, — подал голос Гарри из своего угла. Он сидел тихо, почти незаметно, прижимая к груди кружку с молоком. Свет от печи падал на его лицо, делая шрам на лбу более заметным — тонкую белую полоску, которую он прятал под вечно падающей челкой. Гарри всегда был немногословным, но сегодня в нем чувствовалось какое-то напряжение, будто он ждал чего-то или прислушивался к тому, что происходит за окном. — А ты вообще молчи, Поттер, — беззлобно огрызнулся Рон. — Тебя тетка твоя вообще не кормит, что ли? Вон, как скелет выглядишь. Ешь давай. Он подвинул к Гарри блюдо с пирогами, и тот послушно взял один, но есть не спешил, вертел в пальцах, разглядывая подгоревший край. Гермиона смотрела на них и чувствовала странное успокоение. Здесь, среди этого шума, гама и вечных подколок, отступала та липкая жуть, которая накрыла её у дома бабки Марфы. Здесь всё было просто и понятно: Рон дурачится, Джинни язвит, Гарри молчит, а миссис Уизли скоро выйдет из кухни и начнет раздавать всем тумаки, чтобы не сидели без дела. — А Фред с Джорджем где? — спросила Гермиона, оглядываясь. Близнецы Уизли были местной достопримечательностью и головной болью всей деревни. Если что-то взрывалось, горело или падало — можно было не сомневаться, кто в этом виноват. — В сарае заперлись, — скривилась Джинни. — Третьи сутки. Черт знает что там творят. Мать им носила еду, так они в щелку сказали, чтобы оставила у порога и уходила, а то "процесс нарушится". Отец ржет, говорит, что они там, наверное, порох изобретают. — Или самогон, — хмыкнул Рон. — Я бы не отказался. — Мечтай, — Джинни запустила в брата пустой кружкой, но промахнулась. Гермиона допила морс — кислый, терпкий, чуть вяжущий рот — и поставила кружку на стол. В доме Уизли было шумно, грязно и тесно, но именно здесь она чувствовала себя частью чего-то настоящего. Не того правильного и вылизанного, к чему стремилась ее мать, а живого, дышащего, с вечным беспорядком и криками. — Гарри, — тихо позвала она, перегибаясь через Джинни. — А ты правда вчера к болоту ходил? Гарри поднял на нее глаза. В зрачках отражался огонь, и на секунду Гермионе показалось, что они вспыхнули, но тут же погасли, став обычными, усталыми. — Ходил, — ответил он так же тихо. — Не заметил, как туда забрел. Задумался. — О чем можно задуматься, чтобы к болоту прийти? — не поверила Гермиона. — О разном, — пожал он плечами и снова уставился в огонь, давая понять, что разговор окончен. Джинни толкнула Гермиону локтем в бок и закатила глаза, мол, видишь? Бесполезно. Гермиона вздохнула. Гарри всегда таким был — закрытым, будто внутри него жила какая-то тайна, которой он ни с кем не хотел делиться. Даже с ними. Дверь распахнулась, впуская клуб холодного воздуха, и в комнату влетела миссис Уизли. Молли была женщиной крепкой, круглой, с красными от жара печи щеками и вечно мокрыми от мытья посуды руками. Она несла большое деревянное блюдо с картошкой, запеченной в мундире, и пар валил от него так, будто картошка только что вылезла из пекла. — А ну, все за стол! — скомандовала она, грохнув блюдо посередине. — Рон, убери локти! Джинни, тарелки неси. Гарри, милый, ты опять ничего не ешь? Смотреть больно, одни глаза остались! — Я ем, миссис Уизли, — виновато улыбнулся Гарри, откусывая наконец пирог. — То-то же, — Молли подозрительно сощурилась, но отстала, переключившись на Гермиону. — А ты, милая, чего такая бледная? Мать совсем загоняла? Скажи ей, чтобы давала тебе отдыхать. Молодость один раз бывает. — Я просто замерзла по дороге, — соврала Гермиона. — Сейчас отойду. — А то оставайся ночевать, — предложила Молли, ловко раздавая картошку по тарелкам. — Места много. Джинни подвинется. — Мам, я всегда подвинусь, ты чего, — фыркнула Джинни. — Оставайся, Гермион. Завтра вместе на реку сходим, пока не замерзла окончательно. Последняя, наверное, неделя, когда еще можно. Гермиона задумалась. Домой идти не хотелось. Там ждала тишина, мамины вздохи и ощущение, что она лишняя в собственном доме. Здесь было шумно, людно и тепло. — Я маме скажу, — решилась она. — Если она не будет против. — Да кто ж против будет? — отмахнулась Молли. — Ты девка взрослая. Сбегай, предупреди, и назад. Рон, проводи! — Чего сразу я? — возмутился Рон с набитым ртом. — Гарри пусть идет. — Гарри устал, — отрезала мать. — А ты сидишь целый день, ногу лечишь. Проветришься заодно. Рон закатил глаза, но спорить с матерью было себе дороже. Он тяжело вздохнул, отложил недоеденную картофелину и поднялся, натягивая видавшую виды куртку. — Пошли, Грейнджер. Только быстро, а то я тут с голоду сдохну, пока тебя провожаю. — Не сдохнешь, — пообещала Джинни, подкладывая ему на тарелку еще одну картошку. — Вот, сохраню. На улице было тихо и темно. Луна еще не взошла, и небо висело над головой черным куполом, усыпанным редкими, тусклыми звездами. Рон шел рядом, засунув руки глубоко в карманы, и насвистывал какую-то дурацкую мелодию. — Нормально вообще? — спросил он, когда они отошли от дома. — Чего ты к Гарри привязалась с этим болотом? — Просто интересно, — пожала плечами Гермиона. — Странно это. Он вообще редко куда ходит просто так. — Мало ли, — Рон зевнул, прикрывая рот рукавом. — Может, ему тетка надоела, вот и пошел куда глаза глядят. Я б тоже пошел, если б целыми днями с моей матерь сидеть. Она, конечно, золото, но когда начинает пилить... — Она тебя любит, — улыбнулась Гермиона. — Знаю, — легко согласился Рон. — Но иногда хочется, чтобы любила чуть потише, понимаешь? Они дошли до калитки дома Грейнджеров. В окнах горел свет — тонкая полоска сквозь занавески. — Я быстро, — сказала Гермиона. — Подождешь? — Ага, — Рон прислонился к забору и уставился в небо. Гермиона вбежала в дом. Мать сидела за столом и перебирала крупу при свете керосиновой лампы. Отец уже ушел в спальню — завтра ему рано вставать, к больному за реку. — Мам, я у Джинни останусь ночевать, — выпалила она с порога. — Можно? Мать подняла глаза. В них мелькнуло что-то вроде облегчения. — Конечно, иди. Хоть поешь нормально. А то я сегодня так устала, что ужина не будет. — Я поела у Уизли, — улыбнулась Гермиона, чмокнула мать в щеку и, схватив с вешалки сменную кофту, вылетела обратно. Рон стоял на том же месте, но теперь он не смотрел в небо. Он смотрел в сторону леса, и лицо у него было странное — напряженное, будто он увидел что-то. — Рон? Ты чего? Он моргнул и повернулся к ней. — Да так, показалось, — буркнул он. — Пошли, холодно. Гермиона обернулась. В той стороне, куда смотрел Рон, была только темнота, лес и дальше — болото. Ни огонька, ни звука. Но когда она вгляделась в эту черноту, ей снова стало не по себе. Показалось, или в глубине леса мелькнул слабый, призрачный свет? — Рон, ты видел? — Чего? — Свет там, — она указала рукой. Рон прищурился, вглядываясь, потом пожал плечами. — Нет там ничего. Темно, хоть глаз выколи. Пошли, замерзнешь. Он развернулся и зашагал обратно к своему дому, не оглядываясь. Гермиона постояла еще секунду, вглядываясь в лес. Света больше не было. Или ей показалось, или он погас. — Черт знает что, — пробормотала она и побежала догонять Рона. В доме Уизли было по-прежнему жарко и шумно. Джинни уже постелила им на широкой лавке у печи — два одеяла, подушки горой и кота, который оккупировал самый теплый угол и не собирался уходить. — Раздевайся давай, — скомандовала Джинни, сама уже забравшись под одеяло в длинной ночной рубахе. — Гарри ушел домой, сказал, тетка заругает. Рон в своей каморке храпит уже, наверное. Фред с Джорджем так и не вылезли. Гермиона стянула кофту, юбку, оставшись в исподнем, и нырнула под одеяло. Кот недовольно заурчал, но подвинулся, ткнувшись холодным носом ей в руку. — Слушай, — шепнула Джинни, когда свет погасили. — А чего ты такая дерганая? Случилось что? Гермиона помолчала, глядя в потолок, где плясали тени от углей в печи. — Бабка Марфа странного наговорила, — призналась она. — Сказала, чтобы я к болоту не ходила. И что я "свечусь". — Чего? — Джинни приподнялась на локте. — С ума сошла старуха? Каким еще светом? — Не знаю, — вздохнула Гермиона. — Она вообще странная. Может, просто выжила из ума. — Может, — согласилась Джинни, но в голосе ее не было уверенности. — А может, и нет. Бабка Марфа много чего знает. Моя мать говорит, что она последняя, кто помнит старые обряды. К ней даже из других деревень приезжали, когда моя сестра Билли болела. Помогло. Гермиона повернулась к подруге. — И что, правда помогло? — Правда, — кивнула Джинни. — Билли после этого выздоровела. Врачи говорили, что не жилец, а она вон, бегает сейчас, замуж вышла, детей родила. Так что не такая уж она и сумасшедшая. Гермиона задумалась. В избе снова стало тихо, только печь потрескивала да кот мурлыкал, развалившись между ними. — Спи, — зевнула Джинни, падая обратно на подушку. — Завтра на реку сходим, воды наберем, пока не встала. А то скоро лед пойдет, и не сунешься. — Спокойной ночи, — прошептала Гермиона, но сон не шел. Она долго лежала с открытыми глазами, глядя, как тени на потолке складываются в причудливые узоры, и думала о том, что сказала Марфа. "Граница тонкая становится". Что это значит? И что за свет она видела? Или не видела? Кот заворочался, ткнулся мордой ей в шею и засопел. Гермиона закрыла глаза, стараясь дышать ровно, как учил отец, когда она не могла уснуть. Постепенно тепло и тишина сделали свое дело, и она провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, как в черную воду. Ей показалось, что спала она всего минуту, когда чей-то шепот выдернул ее обратно. — Гермиона... Она резко открыла глаза. В избе было темно, печь почти погасла, угли тлели еле-еле. Джинни спала рядом, разметав рыжие волосы по подушке, кот куда-то делся. — Гермиона... Шепот шел из-за стены? С улицы? Она не могла понять. Сердце заколотилось, дыхание перехватило. Она села на лавке, вглядываясь в темноту. Никого. — Кто здесь? — сипло спросила она. Тишина. Только ветер завывает за окном, да где-то далеко скрипит дерево. Гермиона откинулась обратно на подушку, прислушиваясь к грохоту собственного сердца. Показалось. Точно показалось. Просто сон, просто нервы. Но когда она снова закрыла глаза, перед внутренним взором встало болото, черная вода и туман, стелющийся над ней. И ощущение, что из этого тумана на нее кто-то смотрит — давно, пристально, не отрываясь. Где-то далеко, за лесом, ухнула сова. И снова стало тихо.