Заболотье

Утром Гермиону разбудил грохот, от которого подпрыгнула лавка. — А ну, вставайте, лежебоки! — орала миссис Уизли где-то на кухне, и судя по звуку, чем-то гремела. — Кто на реку собрался, пока солнце не встало? Вставайте, кому говорю! Джинни застонала, натянула одеяло на голову и что-то пробурчала нечленораздельное, явно нецензурное. Кот, который за ночь вернулся и устроился у Гермионы в ногах, зевнул, показав розовую пасть, и лениво спрыгнул на пол. — Сколько времени? — прохрипела Гермиона, чувствуя, что горло дерет, будто она всю ночь кричала. — А пес его знает, — донеслось из-под одеяла Джинни. — Рано. Слишком рано. Мать думает, что если она встала, то все должны. — Я слышу! — крикнула миссис Уизли с кухни. — И если вы через пять минут не будете за столом, все пойдете курятник чистить! Я серьезно! — Боже, — простонала Джинни и села, щурясь спросонья. Рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки. — Она реально серьезно. Один раз уже так сделала. Мы потом три дня перья изо всех щелей выковыривали. Гермиона хихикнула, хотя голова была тяжелой, а в теле чувствовалась какая-то странная ломота. Она плохо спала. Вернее, она спала, но сны были рваные, тревожные: болото, туман, и тот шепот, от которого сердце останавливалось. Она не была уверена, снилось ли ей это или нет. Они кое-как натянули одежду и выползли на кухню. Там уже вовсю кипела жизнь. Миссис Уизли стояла у печи и переворачивала на сковороде яичницу с салом — шипело так, что слюнки текли. За столом сидел мистер Уизли, Артур, худощавый мужчина с залысинами и вечно отсутствующим выражением лица, уткнувшись в какую-то книгу. Рядом с ним Рон клевал носом, пытаясь одновременно пить чай и не упасть мордой в стол. — О, девчонки, — кивнул мистер Уизли, отрываясь от чтения. Он говорил всегда так, будто только что проснулся и не до конца понял, где находится. — Доброе утро. Выспались? — Ага, — соврала Джинни, плюхаясь на лавку. — А Фред с Джорджем так и не выходили? — Ночью выходили, — хмыкнул мистер Уизли. — Я слышал, как они в сарае чем-то бабахнули. Но живы вроде. Вон, дым из щелей идет. — Господи, — вздохнула миссис Уизли, ставя перед ними тарелки. — Доживу ли я до того дня, когда они угробят себя и весь дом? — Не угробят, Молли, не переживай, — миролюбиво сказал Артур. — Они парни талантливые. — Талантливые — это когда деньги зарабатывают, а не когда взрывают сарай! Гермиона взяла вилку и принялась за яичницу. Сало было поджарено до хруста, яйца — с жидким желтком, именно так, как она любила. Дома мать жарила яйца до состояния резины, потому что боялась, что сырыми можно отравиться. — Ну что, на реку? — спросила Джинни, прожевав. — Вода еще есть, пока лед не встал. Надо набрать хорошей, а то потом из колодца таскать замучаешься. — А чего из колодца плохо? — не понял Рон, поднимая голову. — Потому что в колодце вода жесткая, дурак, — закатила глаза Джинни. — Для стирки нормально, а для питья — нет. Ты вообще разницу чувствуешь? — Я чувствую разницу между водой и самогоном, — огрызнулся Рон. — И то не всегда. Мистер Уизли фыркнул в книгу, но сделал вид, что читает. После завтрака Джинни вытащила из сеней два больших глиняных кувшина, перевитых берестой, и один вручила Гермионе. — Держи. Пошли, пока солнце не высоко. А то ветер поднимется, вода мутная пойдет. Они вышли из дома. Утро было серым, но тихим. Туман висел над землей, цепляясь за пожухлую траву, и в нем тонули звуки. Где-то лаяла собака, но казалось, что она за тридевять земель. Деревня просыпалась медленно, нехотя, будто тоже хотела досмотреть последние сны перед долгой зимой. Тропинка к реке шла мимо околицы, и когда они проходили мимо поворота к болоту, Гермиона невольно замедлила шаг и посмотрела в ту сторону. Там, за чахлыми березками, начиналась трясина. Сейчас, при свете дня, она не выглядела страшной — просто серое пространство, кочки, редкий камыш. Но Гермиона знала, что это обманчиво. — Не смотри туда, — Джинни дернула ее за рукав. — Чего глаза мозолить? — А ты веришь, что там что-то есть? — спросила Гермиона, когда они пошли дальше. Джинни помолчала, перекидывая кувшин из одной руки в другую. — Не знаю, — честно ответила она. — Бабка Марфа говорит, что есть. Мать говорит, что это все байки, чтобы дети не шлялись. А отец... он однажды ночью видел там свет. Рассказывал, когда выпьет. А наутро сказал, что померещилось. — И что ты думаешь? — Думаю, что соваться туда не надо, — отрезала Джинни. — На хуй оно надо, проверять? Мало ли что там. Если даже нет ничего, то утонуть в трясине — раз плюнуть. А если есть... то тем более. Гермиона хотела спросить еще, но они уже подошли к реке. Река Заболотье — или просто Река, как ее тут называли — была неширокой, но быстрой. Вода в ней всегда оставалась холодной даже в жару, а сейчас, в октябре, от нее просто тянуло ледяным дыханием. Берега поросли ивняком, кое-где вода подбиралась к самым корням, размывая землю. — Давай сюда, — Джинни указала на небольшой мысок, где вода была поспокойнее. — Тут зачерпнем и назад. Я быстро, ты держи кувшины. Она ловко спустилась к воде, ухватилась за корягу и, подставив кувшин под струю, стала ждать, пока наполнится. Гермиона стояла наверху, держа оба кувшина, и смотрела, как по воде бежит рябь. — Эй, смотрите, кто тут у нас! Деревенщина воду таскает! Голос был противный, гнусавый, с интонациями, от которых сразу хотелось скривиться. Гермиона обернулась. По тропинке со стороны леса шла компания. Впереди — парень чуть старше их, с белобрысыми волосами, зачесанными назад, и тонким, брезгливым лицом. Он был одет не по-деревенски: хорошее пальто, сапоги не чета их разбитой обуви, на руке — часы, которые здесь стоили бы годового заработка. За ним шли еще трое: тощая черноволосая девчонка с надменным выражением лица, долговязый парень с кожей цвета кофе и еще один, светлый, с каким-то сонным, отстраненным видом. — Малфой, — процедила Джинни, выпрямляясь с полным кувшином. Лицо у нее потемнело. Драко Малфой. Его семья жила в усадьбе за лесом, в трех милях отсюда. Они были из бывших — тех, у кого деньги остались еще с дореволюционных времен, когда здесь поместья были. В деревне их не любили, но боялись: у Малфоев были связи в городе, и местный начальник, поганец еще тот, у них на побегушках ходил. — Уизли, — протянул Малфой, останавливаясь и оглядывая их с ног до головы. — И Грейнджер, кажется? Дочка лекарши? Ну надо же, какие люди. Воду носите, как настоящие крестьяне. Это у вас в крови, да? Девчонка за его спиной хихикнула — противно, с присвистом. — Заткнись, Панси, — бросил Малфой, не оборачиваясь, но довольно улыбнулся. — Чего тебе надо, Малфой? — Джинни вылезла на берег и встала рядом с Гермионой, сжимая кувшин так, будто готова была запустить им в голову блондину. — Иди отсюда, пока цел. — О, какие мы грозные, — усмехнулся Малфой. Он сделал шаг вперед, и остальные двинулись за ним. — А что ты мне сделаешь, Уизли? Братьев позовешь? Так твои братцы, говорят, в сарае сидят, петарды изобретают. А рыжий оболтус дрыхнет без задних ног. Я прав? — Отвали, — сказала Гермиона, сама не ожидая от себя такой смелости. Голос дрогнул, но прозвучал твердо. Малфой перевел взгляд на нее. Его глаза были светлыми, почти бесцветными, и смотрели они так, будто Гермиона была букашкой, которую можно раздавить. — А ты чего лезешь, Грейнджер? — лениво спросил он. — Тебя вообще не спросили. Иди, лечи кого-нибудь своими травками. Хотя от твоих травок, наверное, только ноги протянуть можно. Черноволосая Панси снова захихикала, а долговязый парень — Гермиона вспомнила, что его вроде зовут Забини — просто наблюдал с легкой усмешкой, скрестив руки на груди. Третий, светловолосый и какой-то отстраненный, смотрел в сторону, на реку, будто ему вообще было плевать. — Слушай, Малфой, — Джинни шагнула вперед, загораживая Гермиону. — Ты высказался? Теперь вали. А то я тебе эту воду на голову вылью, и будешь ты у нас модный, сосульками обросший. Малфой прищурился, и на секунду Гермионе показалось, что он сейчас кинется. Но он только скривил губы в усмешке. — Ладно, Уизли, живи пока. — Он развернулся и пошел обратно по тропинке, бросив через плечо: — Пошли, ребята. Нечего с быдлом время терять. Панси, проходя мимо, окинула их презрительным взглядом и фыркнула. Забини просто прошел, даже не взглянув. А светловолосый — кажется, его звали Тео, Нотт, что ли? — на секунду задержался и посмотрел на Гермиону. Взгляд у него был странный — не злой, не насмешливый, а какой-то изучающий, будто он видел что-то, чего не видели другие. Но тут же отвернулся и пошел за компанией. — Ублюдки, — выдохнула Джинни, когда они скрылись за поворотом. — Ненавижу их. Всех. Особенно этого Малфоя. Ходит тут, выпендривается. Деньги папашины небось тырит, сам ни хрена не заработал. — А чего они тут делают? — спросила Гермиона, чувствуя, как колотится сердце. — Они же обычно в усадьбе сидят. — Понятия не имею, — Джинни сплюнула на землю. — Может, охотятся. Хотя какие из них охотники... Ладно, пошли. Воды набрали, и хватит. Еще нарвемся на этих придурков. Она подхватила кувшин и зашагала обратно. Гермиона пошла за ней, но на полпути оглянулась. Компании уже не было видно, только тропинка пустая вилась между кустов. И вдруг ей снова показалось, что из-за поворота на нее смотрят. Не Малфой, не Панси — тот светлый, Нотт. — Ты чего отстаешь? — крикнула Джинни. — Иду, — отозвалась Гермиона и прибавила шагу. В доме Уизли уже вовсю кипела жизнь. Рон куда-то ушел с Гарри — Джинни сказала, что они пошли рыбачить, пока погода позволяет. Фред и Джордж наконец вылезли из сарая — оба чумазые, с красными от недосыпа глазами и какими-то странными палочками в руках. — Мам, смотри! — заорал один из них, кажется Фред, врываясь в дом. — Мы сделали это! — Что вы сделали? — насторожилась миссис Уизли, выходя из кухни с мокрыми руками. — Если вы опять спалили сарай... — Не спалили! — возмутился Джордж. — Мы усовершенствовали! Вот, смотри! Он чиркнул чем-то по стенке — и палочка в его руке вспыхнула ярким, ровным пламенем, без дыма, без копоти, как настоящий факел, только маленький. — Ох ты ж... — выдохнула миссис Уизли, отступая. — Это что? — Вечный огонь! — гордо объявил Фред. — Ну, почти вечный. Горит час, не коптит, не тухнет на ветру. Можно с собой носить, вместо фонаря! — А из чего это? — Гермиона подошла ближе, разглядывая палочку. Та была сделана из какого-то легкого металла, внутри что-то шелестело. — Секрет фирмы, — подмигнул Джордж. — Но если хочешь, научу. Только никому не говори, а то Малфои увидят и патент отожмут. — Кстати о Малфоях, — Джинни грохнула кувшин на лавку. — Мы их только что на реке видели. Всей шоблой. — Этих уродов? — Фред скривился. — Чего им надо? — А хрен их знает, — пожала плечами Джинни. — Стояли, выпендривались. Драко опять язык распускал. — Надо будет как-нибудь проучить этого петуха, — задумчиво сказал Джордж, глядя на свою палочку. — Интересно, как его новая игрушка на зажигалку сработает? — Не смейте, — строго сказала миссис Уизли. — Хватит того, что вы с сараем творите. Если Малфой на вас пожалуется, нам такие штрафы влепят — век не расплатимся. — Да ладно, мам, мы пошутили, — примирительно поднял руки Фред, но в глазах его горело такое, что Гермиона ни капли не поверила. Вечер наступил быстро, как всегда в октябре. Солнце село, и темнота поползла из-за леса, заливая деревню чернилами. Гермиона засобиралась домой. — Может, останешься? — спросила Джинни. — Мать не заругается? — Нет, мне завтра матери помогать, — покачала головой Гермиона. — Она одна не справится с заготовками. — Давай провожу, — вызвался Рон, неожиданно появляясь из своей каморки. Он только что вернулся с рыбалки, принес пару тощих окуньков и теперь чувствовал себя героем-добытчиком. — Не заблужусь, — улыбнулась Гермиона. — Проводи, проводи, — махнула рукой миссис Уизли. — А то эти Малфои шастают где-то, мало ли. Рон натянул куртку, и они вышли. Ночь была холодная, звездная. Где-то далеко выли собаки, но звук был таким отдаленным, что казался нереальным. — Чего они сегодня привязались? — спросил Рон, когда они отошли от дома. — Малфой со своими? — Да просто так, — пожала плечами Гермиона. — Для настроения. — Урод, — резюмировал Рон. — Я ему когда-нибудь морду набью. — Ты сначала догони его, — фыркнула Гермиона. — Он быстрее тебя бегает. — Ну и что? Я сильнее! — Ага, особенно когда спишь. Рон обиженно замолчал, но через минуту снова заговорил: — А этот, Нотт, который с ними, он странный. Я его иногда вижу, когда он один ходит. Все время в лес смотрит. Или на болото. Может, того, не в себе? — Может, — согласилась Гермиона. Ей вдруг вспомнился его взгляд — изучающий, спокойный. Не такой, как у остальных. Они дошли до калитки. — Спасибо, Рон. Дальше я сама. — Давай, — кивнул он и, помявшись, добавил: — Ты это... если что, сразу зови. Мы с Гарри быстро придем. — Приду, — пообещала Гермиона и зашла в калитку. В доме было темно. Мать, видимо, уже легла, отец еще не вернулся от больного. Гермиона тихо разделась, прошла в свою комнату — маленькую, заваленную книгами, которые она таскала отовсюду, где могла достать — и села на кровать. За окном шумел ветер. Ей показалось, что в этом шуме слышится шепот, как прошлой ночью. Она замерла, прислушиваясь. Нет. Просто ветер. Просто нервы. Она легла, накрылась одеялом и закрыла глаза. Но сон не шел. Перед глазами стояли Малфой с его презрительной ухмылкой, Панси с ее хихиканьем, и Нотт, смотрящий на нее странным взглядом. И еще — болото. Оно тянуло к себе, как магнит. Гермиона чувствовала это каждой клеткой, но не понимала почему. — Завтра, — сказала она себе. — Завтра будет новый день. И провалилась в сон — тяжелый, тревожный, полный тумана и тишины.

***

Гермиона проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. — Вставай, соня, — голос матери был напряженным, не обычным утренним ворчанием, а каким-то дерганым. — Там к тебе пришли. Гермиона села на кровати, щурясь от бледного света, сочившегося в окно. За ночь стекла затянуло первым тонким ледком — узоры еще слабые, но уже зябкие. — Кто? — спросила она хрипло, нащупывая ногами тапки. — Парень какой-то, — мать поджала губы. — Из усадьбы, кажется. Не из наших. У Гермионы внутри все оборвалось. Малфой? Зачем? Снова издеваться? Она быстро натянула вчерашнюю юбку, кофту, сунула ноги в сапоги и вышла в сени. На пороге, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы дорогого, но уже изрядно помятого пальто, стоял Тео Нотт. Тот самый светлый из вчерашней компании. Он выглядел не так, как вчера — не надменно и отстраненно, а как-то... потерянно, что ли. Под глазами темные круги, волосы взлохмачены, будто он спал в стоге сена, а на щеке — грязный развод. — Чего тебе? — спросила Гермиона, чувствуя, как мать стоит у нее за спиной, готовая в любой момент вступиться. Нотт поднял на нее глаза. Они были серые, почти прозрачные, и в них плескалось что-то странное — не насмешка, не злость, а отчаяние пополам с надеждой. — Помоги, — выдохнул он. Голос сел, будто он не пил всю ночь и кричал. — Панси... Панси пропала. Гермиона моргнула. — Чего? — Панси Паркинсон, — пояснил он, хотя и так было понятно. — Вчера вечером пошла к болоту. Сдуру. Спорила с Драко, что не боится. И не вернулась. Мать за спиной охнула и перекрестилась. — К болоту? — переспросила Гермиона. — Ночью? — Дура, я знаю, — Нотт дернул плечом. — Мы все знаем. Но она пошла. А мы... мы не пошли за ней. Драко сказал, что она сама виновата, пусть вылезает как хочет. А утром ее нет. — А чего вы к нам пришли? — подозрительно спросила мать, выходя вперед. — У вас в усадьбе свои люди есть. С отцом ее связались? — Отец ее в городе, — Нотт потер лицо ладонью, размазывая грязь еще сильнее. — Никто не поедет. Сказали, что если дура полезла, то сама и ответит. А она там одна. В этом... в этой трясине. Я не знаю, жива ли. Гермиона смотрела на него и видела, что ему действительно страшно. Не за себя — за эту противную хихинку, которая вчера смотрела на них с таким презрением. — А ты чего пришел? — спросила она. — Мы ж для вас быдло деревенское. Чего к быдлу идешь? Нотт дернулся, будто его ударили. — Потому что вы тут живете, — глухо сказал он. — Потому что знаете это болото. А мы нет. Драко даже карты боятся, он в усадьбе заперся. Блейз сказал, что это не его проблемы. А я... я не могу ее там бросить. Даже если она дура. Он говорил это, и Гермиона вдруг поняла, что вчерашний надменный взгляд, отстраненность — это была защита. А на самом деле он просто пацан, которому страшно, и который не знает, что делать. — Подожди тут, — сказала она резко и ушла в дом. Мать вбежала за ней. — Ты чего задумала? — зашипела она. — Не смей! Туда даже мужики не ходят! А ты девка, туда полезешь? — Мам, — Гермиона натягивала вторую кофту, самую теплую, — если она там, она умрет. Ты это понимаешь? Панси, может, и дура, но она человек. — А если ты там утонешь? — Не утону, — отрезала Гермиона, хотя внутри все дрожало. — Я знаю тропы. Мы с Джинни летом ягоды собирали на краю, я помню. — С ума сошла! — мать схватила ее за руку. — Я отцу скажу! — Папа у больного за рекой, — напомнила Гермиона. — Вернется вечером. Я к обеду обернусь. Она вырвала руку, схватила со стола нож, сунула за пояс, накинула платок и выскочила обратно. Нотт стоял там же, сжимая и разжимая кулаки. — Пошли, — бросила она. — Покажешь, где она вчера пошла. Он уставился на нее. — Ты... пойдешь? — А ты думал, я тебе карту нарисую? Пошли, быстро, пока солнце не высоко. Днем туман рассеивается, хоть что-то видно. Она зашагала по тропинке к околице, даже не оглядываясь, и через пару секунд услышала за спиной торопливые шаги. — Слушай, — Нотт поравнялся с ней, — я не думал, что ты согласишься. Вы ж вчера сцепились с Драко... — Твой друг — козел, — спокойно сказала Гермиона. — Но Панси тут ни при чем. Где именно она пошла? — У старой часовни, — выдохнул он. — Там тропинка к болоту есть. Гермиона кивнула. Часовня стояла на отшибе, заброшенная еще до ее рождения. Когда-то там молились, а теперь только ветер гулял между гнилых досок. От нее действительно шла тропа — прямо в трясину. Местные обходили ее за версту. — Рассказывай, — велела она, ускоряя шаг. — Как она пошла, во сколько, что говорила. — Вечером, — Нотт запыхался, но старался не отставать. — Часов в семь. Мы сидели, выпивали немного. Драко начал говорить, что все эти сказки про болото — чушь, что местные просто боятся темноты. Панси, дура, начала спорить, что она не боится. Драко сказал: «А слабо дойти до болота и обратно?» Она и пошла. — А вы? — А мы остались, — глухо сказал Нотт. — Драко сказал, что она через пять минут вернется, вся в грязи, но с гордым видом. А она не вернулась. Через час мы пошли к часовне, кричали — тихо. Ни звука. Драко сказал, что она, наверное, домой ушла, через лес. И мы ушли. — Идиоты, — выдохнула Гермиона. — Я знаю, — не стал спорить Нотт. Они вышли к часовне. Та стояла, покосившись, черная от времени, с провалившейся крышей. А за ней начиналось болото — серое, бескрайнее, подернутое утренним туманом. Тишина стояла такая, что звон в ушах. — Здесь, — Нотт указал на примятую траву у тропы. — Следы еще видно. Гермиона присела на корточки. Следы вели прямо в трясину, но в десяти шагах терялись в кочках. Она подняла голову, вглядываясь в туман. — Панси! — крикнула она что есть мочи. — Панси Паркинсон! Тишина. Только где-то каркнула ворона. — Она могла утонуть, — тихо сказал Нотт. — Засосало. — Могла, — согласилась Гермиона. — Но могла и выбраться на островок. Там есть пара мест, где твердо. Надо идти. — Я пойду, — шагнул вперед Нотт. — Ты не знаешь троп, — отрезала Гермиона. — Сделаешь шаг в сторону — и все. Стой здесь и ори каждые пять минут. Чтобы я слышала, где ты. — А если ты сама... — Я знаю, что делаю, — перебила она. Хотя на самом деле ни хрена она не знала. Просто надеялась, что память не подведет. Она ступила на тропу. Под ногами хлюпнуло, но кочка держала. Гермиона двинулась вперед, внимательно глядя под ноги и стараясь не думать о том, что в этом тумане можно заблудиться навсегда. Туман клубился вокруг, холодный, липкий, забирался под одежду. Через десять шагов часовня скрылась из виду, а через двадцать — и берег пропал. Остались только кочки, черная вода и белая пелена со всех сторон. — Панси! — крикнула Гермиона. И вдруг услышала ответ. Слабый, еле слышный, но явно человеческий. — Здесь... Я здесь... Гермиона рванула на голос, забыв про осторожность. Нога соскользнула с кочки, провалилась в ледяную жижу по колено. Она взвизгнула, ухватилась за пучок жесткой травы и выдернула ногу. Сапог противно чавкнул, набрал воды. — Твою мать, — выдохнула она и пошла дальше, теперь осторожнее. Панси нашлась через пять минут. Она сидела на небольшом островке твердой земли, вся в грязи, трясущаяся, с остановившимся взглядом. Губы посинели, руки в кровь расцарапаны. Увидев Гермиону, она дернулась, будто ожидала удара. — Ты? — прохрипела Панси. — Ты чего здесь? — Дура, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. — Живая? — Мокрая и холодная, — Панси попыталась усмехнуться, но зубы стучали так, что выходило жалко. — Встать можешь? — Не знаю. Я всю ночь здесь просидела. Думала, сдохну. Гермиона подошла ближе, протянула руку. Панси схватилась за нее мертвой хваткой, и Гермиона едва не рухнула сама, когда та попыталась встать. — Легче, — прошипела она. — Давай медленно. Панси поднялась, пошатнулась, вцепилась в Гермиону. Вблизи она оказалась ниже и тоньше, чем казалось, и трясло ее так, что передавалось через руки. — Идти сможешь? — Постараюсь. Они двинулись обратно. Гермиона вела, нащупывая кочки, Панси плелась сзади, судорожно дыша и всхлипывая. Один раз она оступилась, и Гермиона едва успела поймать ее за воротник, выдергивая из трясины. — Не смей падать, — рявкнула она. — Держись за мной и смотри под ноги. — Да иду я, — огрызнулась Панси, но огрызнулась слабо, без обычной язвительности. Часовня вынырнула из тумана внезапно — серая тень справа. А через минуту показался берег и Нотт, который метался по кромке, готовый, кажется, сигануть в трясину следом. — Панси! — заорал он и рванул к ним. — Стой! — заорала Гермиона. — Тропу не видишь? Свалишься, потом вас двоих тащить! Нотт замер на месте, но смотрел так, будто Панси была единственным человеком на земле. Они выбрались на твердую землю, и Панси тут же осела на траву, тяжело дыша. Нотт подскочил, накинул на нее свое пальто, присел рядом, схватил за руки. — Дура, — выдохнул он. — Дура ты, Панси. — Сами дураки, — простучала зубами Панси, но рук не отняла. — Бросили меня там. — Мы искали, — Нотт виновато отвел глаза. — Утром. — Утром, — горько усмехнулась Панси. — А я там всю ночь. Гермиона стояла рядом, мокрая, грязная, с водой в сапоге, и чувствовала, как отходит адреналин. Руки дрожали, в голове шумело. Она только что вытащила человека с болота. Реального человека. Который вчера на нее плевал. — Слушайте, — сказала она, — вы тут миловаться будете или как? Ее в тепло тащить надо, пока не окочурилась окончательно. Нотт поднял голову. Посмотрел на Гермиону так, будто видел впервые. — Ты... Спасибо, — выдавил он. — Я не знаю, как... — Потом скажешь, — перебила Гермиона. — Тащи ее к нам. У нас печка, чай, одежда сухая. До усадьбы не дойдете — она свалится. — К вам? — Панси уставилась на нее с таким лицом, будто Гермиона предложила искупаться в проруби. — А что, есть другие варианты? — огрызнулась Гермиона. — Хочешь к Малфоям? Драко тебя вчера бросил, если забыла. Панси дернулась, но ничего не сказала. Опустила голову и позволила Нотту поднять себя. Они пошли обратно в деревню. Гермиона впереди, хлюпая мокрым сапогом, за ней Нотт, который практически нес Панси, обхватив за талию. Люди выходили из домов, смотрели на них с удивлением — дочка Грейнджер ведет усадебских к себе? Да еще в таком виде? У калитки их уже ждала мать. Увидев Панси, она всплеснула руками. — О господи, — выдохнула она. — Жива? — Жива, — кивнула Гермиона. — Мам, погрей их, а? Я сейчас переоденусь. — Заводи, заводи, — засуетилась мать, забыв про утренние страхи. — В дом, быстро! В доме было тепло. Мать усадила Панси у печи, содрала с нее мокрую одежду, закутала в одеяло, сунула в руки кружку с горячим чаем, куда плеснула чего-то покрепче из отцовских запасов. Нотт сидел рядом, тоже с кружкой, и не отводил от Панси глаз. Гермиона переоделась в сухое, вылила воду из сапога, натянула сухие носки и вышла к ним. — Как она? — спросила она у матери. — Отходит, — мать кивнула на Панси, которая перестала трястись и даже немного порозовела. — Глупая девчонка. Чего тебя туда понесло? Панси подняла глаза. В них уже не было надменности — только усталость и странное выражение, похожее на смущение. — Похвастаться хотела, — тихо сказала она. — Перед Драко. Дура. — Дура, — согласилась мать. — Но живая. Спасибо нашей Гермионе. Если б не она... Панси перевела взгляд на Гермиону. Посмотрела долго, изучающе. — Зачем ты пошла? — спросила она. — Я ж тебе вчера... ну, не то чтоб подруга. — Ты человек, — пожала плечами Гермиона. — Подумаешь, поцапались. Панси хмыкнула, но в хмыке не было издевки. — Странная ты, Грейнджер, — сказала она. — Ладно... Спасибо. — На здоровье, — кивнула Гермиона. — Чай пей, остынешь. Нотт сидел молча, но когда Гермиона проходила мимо, поймал ее за рукав. — Я запомню, — тихо сказал он. — Если что надо будет — обращайся. Я в долгу не люблю оставаться. — Угу, — Гермиона высвободила руку. — Ты лучше за ней следи, чтоб опять куда не влезла. Нотт кивнул и вернулся к Панси. Вечером, когда стемнело, в дверь постучали. Гермиона открыла — на пороге стояли Нотт и Панси, одетые в сухое (откуда-то принесли из усадьбы, пока она отсыпалась), и оба выглядели почти нормально, только бледные. — Мы пойдем, — сказала Панси. Говорила она ровно, без выкрутасов. — Спасибо твоей матери. — И тебе, — добавил Нотт. Он протянул Гермионе сверток. — Это... ну, в благодарность. Не откажись. Гермиона развернула — там лежала книга. Старая, в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами. «Сказания и поверья Заволжья». — Откуда? — удивилась она. — У отца в библиотеке нашел, — пожал плечами Нотт. — Ты ж вроде читаешь много. Подумал, пригодится. Гермиона смотрела на книгу, потом на них. Панси переминалась с ноги на ногу, Нотт смотрел куда-то в сторону. — Ладно, — сказала она. — Спасибо. — Это тебе спасибо, — буркнула Панси и, развернувшись, быстро пошла прочь. Нотт задержался на секунду. — Ты это... если на болото опять пойдешь, — тихо сказал он, — будь осторожна. Там что-то есть. Панси говорила, что ночью видела свет. И слышала голос. Думала, показалось, а теперь не знает. Он ушел, не дожидаясь ответа. Гермиона закрыла дверь, прижала книгу к груди и долго стояла в сенях, глядя на огонек лампады. Свет на болоте. Голос. Ей показалось, или прошлой ночью она тоже что-то слышала? Или это был просто ветер? Мать вышла из комнаты, увидела ее. — Чего стоишь? Иди спать. Завтра тяжелый день. — Мам, — позвала Гермиона. — А ты веришь, что на болоте кто-то живет? Мать помолчала, потом перекрестилась. — Верю, — тихо сказала она. — И тебе не советую проверять. Спаси Господи, сегодня обошлось. Но больше туда не ходи. Слышишь? — Слышу, — кивнула Гермиона. Но в груди занозой сидело: а если придется?