Зеркало, которое нельзя разбить

Лаборатория жила своей обычной жизнью: мерно гудели вентиляции, работали аппараты, пищали датчики и где-то монотонно капала вода, то ли из пробирки, то ли из плохо закрытого крана. Лампы под потолком заливали белым светом столы, заставленные колбами, пробирками, приборами, назначения которых непосвящённый не понял бы никогда. Дотторе склонился над столом, фиксируя очередной образец. Чуть дальше от него стоял Велимир с блокнотом и ждал указаний, поглядывая то на экземпляр, то на наставника. — Запиши, — бросил Доктор, не оборачиваясь. — Реакция тканей на четырнадцатый час: некроз замедлен, динамика регенерации сохраняется. Седьмая проба положительная. Велимир быстро застрочил в блокноте, кивая в такт словам Доктора. За три дня они успели перебрать десятки образцов, провести серию замеров, зафиксировать сотни показателей. То, что в одиночку заняло бы минимум неделю, вдвоём делалось на удивление быстро. Велимир оказался не просто усидчивым — он схватывал на лету, не переспрашивал дважды, умел предугадывать, что понадобится в следующую минуту. — Температурные показатели с шестого по двенадцатый час, — продолжил Дотторе. — Сравни с контрольной группой. Велимир перелистнул блокнот, пробежался глазами по записям. — Расхождение в пределах нормы. На десятом часу было отклонение на полградуса. — Зафиксируй. Доктор протянул руку к инструменту, который лежал на краю стола, и вдруг замер. Пальцы наткнулись на что-то, торчащее из кармана халата. Смета, которую он обещал переделать и отнести Панталоне три дня назад. — Чёрт. Велимир поднял голову. — Что-то случилось? — Нет. — Дотторе посмотрел на бумагу, поморщился. — Продолжай без меня. Записи оставь, я позже посмотрю. Он бросил перчатки в раковину и подошёл к свободному столу, положив перед собой смету. Рука машинально нащупала перо и чернильницу. Обоснование, подробные формулировки, цифры — заполнение заняло не больше десяти минут. Дотторе посмотрел на смету, а затем на часы. В банк он ещё успевал, в теории можно было бы не ходить, кто-то из подчинённых доставил бы документ и без него. Но перед Панталоне, кажется, всё-таки стоило появиться лично. Хотя бы потому, что этот человек был единственным, с кем он не хотел портить отношения. — Я скоро, — сказал Доктор, накидывая пальто прямо на халат. Велимир кивнул, не задавая вопросов. Дорога до банка заняла не больше пятнадцати минут. Дотторе шёл быстро, сжимая в руке смету, стараясь не думать о том, зачем вообще идёт лично. В банке было людно несмотря на поздний час: клиенты, посетители, служащие с кучей бумаг. Доктор прошёл сквозь толпу, охрана провожала его взглядами, но не останавливала. За годы тесного сотрудничества здесь привыкли, что Второй Предвестник может появляться без предупреждения. Кабинет Панталоне находился на третьем этаже, в конце длинного коридора. Наверное, первый раз за всё время Доктор решил постучаться в дверь, но вошёл внутрь, не дожидаясь разрешения. Делец сидел за столом, перебирая бумаги. При виде гостя он поднял голову. Доктор заметил, что волосы Панталоне, обычно уложенные с идеальной аккуратностью, сегодня были чуть взлохмачены, будто он несколько раз проводил по ним рукой. Второй поймал себя на мысли, что, вероятно, у коллеги выдался трудный день. — Я принёс смету, — сказал Дотторе, положив документ на стол. Панталоне посмотрел на бумагу, а потом на Доктора. — Я думал, что ты умер, — сказал он ровно. Дотторе замер. — Что? — Ты обещал передать это на следующий день после моего визита. — Панталоне откинулся в кресле. — Прошло три дня. Я решил, что либо ты мёртв, либо тебе плевать. — Он усмехнулся. — Рад, что первый вариант не подтвердился. Дотторе хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на Панталоне и вдруг понял, что не знает, как оправдаться. Не потому что нечего сказать, а потому что любые слова сейчас будут звучать жалко. — Мы с Велимиром слишком увлеклись серией экспериментов, которую нельзя было прервать. — Понимаю. — Панталоне взял смету, бегло просмотрел. — Всё верно, спасибо. Доктор не привык, что Панталоне может разговаривать с ним так сухо и официально. Он не решался уходить из кабинета, пытался найти в этом идеально спокойном лице хоть что-то, за что можно зацепиться. — Ты злишься. — Я не злюсь, Доктор. — Панталоне положил смету в стопку других документов. — Я просто делаю выводы. Ты обещал, ты не сделал. Три дня тишины, ни весточки, ни объяснений. — Он помолчал. — Я привык к надёжности, особенно от тебя. Между ними повисла тишина. Дотторе не нашёл, что ответить на это справедливое замечание. — Завтра собрание Предвестников, — сказал Панталоне. — Шахматы после него в силе или у тебя снова эксперименты, которые изменят мир? — Я не смогу. — Дотторе помедлил. — Сразу после собрания нужно будет вернуться в лабораторию. Образцы требуют фиксации каждые четыре часа, а если пропустить срок, все данные за последние три дня потеряют смысл. — Понимаю. — он снова повторил это дурацкое слово и кивнул, это было хуже любых упрёков. — Я надеюсь, что ты не станешь обижаться, — произнёс Дотторе. — У меня сейчас действительно много работы. Но тем не менее я всегда думаю о тебе и ценю. Панталоне на мгновение замер, пытаясь осмыслить только что сказанное. — Что ты сказал? — Я говорю, что ценю твоё финансирование. — Дотторе немного растерялся, что случалось с ним крайне редко. — То есть думаю о твоём вкладе в науку и всё такое. Бровь Панталоне медленно поползла вверх. На его лице появилось то самое выражение, которое невозможно было спутать ни с чем другим: смесь лёгкого удивления и глубокого сомнения в адекватности собеседника. — Повтори, — тихо попросил он. Дотторе замер. Он знал этот взгляд, это был взгляд человека, который уже вынес вердикт и сейчас просто даёт возможность оправдаться. — Я... не совсем это хотел сказать. — А что ты хотел сказать? — Панталоне откинулся в кресле, его голос стал подозрительно спокойным. — Я внимательно слушаю. — Я имел в виду... — Дотторе запнулся, чувствуя, что проваливается в какую-то яму, из которой нет выхода. — Что для меня важно не только финансирование. — Но сказал ты именно про него. — Я оговорился. — Дважды. Доктор открыл рот и тут же закрыл. Он действительно поправил себя несколько раз, и каждый раз выходило только хуже. Панталоне посмотрел на него взглядом, где читалась усталость, разочарование и лёгкое недоумение. — Знаешь что, Доктор? — сказал он после долгой паузы. — Я тебя понял. Правда, ты бы лучше молчал. Финансирование — так финансирование, давай так и будем считать. Ты ценишь мои деньги, а я ценю твои открытия. Прекрасные, ровные, понятные отношения. Дотторе смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то закипает. Он пришёл сюда, чтобы исправить ситуацию, а сделал только хуже. И этот спокойный тон Панталоне так сильно выводил, казалось, что Делец принимал его за провинившуюся псину и тыкал носом в лужу. — Ты, кажется, забываешься, — голос Доктора звучал холодно. — Напоминаю: я Второй Предвестник, а ты — Девятый. Панталоне замер. Его бровь снова поползла вверх, но теперь в лице читалось удивление, смешанное с недоверием. — В смысле? — В прямом. — Дотторе сам не понимал, куда его несёт, но остановиться уже не мог. — С чего бы ради Второй Предвестник должен оправдываться перед Девятым? Панталоне смотрел на него несколько долгих секунд. На его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, обида и что-то ещё. Он явно не ожидал такого удара, тем более от Доктора. — Вот как, — сказал он наконец. Голос звучал ровно, но в нём появилась та хрупкая нотка, которая бывает, когда человек изо всех сил пытается не показать, что его ранили. — Так ты решил напомнить мне моё место. Дотторе открыл рот, чтобы ответить, но Панталоне поднял руку. — Нет, ты прав. Ну разумеется, ты прав. — Он говорил тихо и спокойно. — Второй и Девятый. Я и забыл, как у нас всё устроено. Благодарю, что напомнил. Панталоне натянул улыбку и отвернулся к окну. — Можешь идти, Доктор. Я так полагаю, ты получил то, что хотел. Финансирование одобрено, разговор окончен. — Его голос звучал твёрдо, как железо. Дотторе постоял ещё мгновение, глядя на прямую спину Панталоне, который даже не обернулся, а потом развернулся и вышел. Выйдя в коридор, Доктор прислонился к стене. В груди бушевало что-то, чему он не мог подобрать название. Вероятно, это была злость на Панталоне, который смотрел на него так, будто он был пустым местом, будто Дотторе был ему чем-то обязан. На его глупое «понимаю», да что он вообще понимал, кроме своих бумажек и цифр? Лучше бы Панталоне нагрубил или закричал на него, чем говорил своим спокойным тоном. Доктор вышел на улицу, ему хотелось скорее отойти от этого паршивого вылизанного банка в сторону привычной лаборатории, где он будет чувствовать себя комфортно. За что он должен был извиняться? За то, что делал свою работу, а не занимался бюрократией? Или за то, что наука не ждёт? Или, может, за то, что исследования и открытия действительно требуют финансирования? Непонятно, повлияло ли на Дотторе время, которое он потратил на дорогу, обдумывая ситуацию, или свежий морозный воздух его так отрезвил, но он вспомнил лицо Панталоне в тот момент, когда ляпнул про ранги. Доктору за свою долгую жизнь уже приходилось видеть подобное выражение лица у людей, когда их предавали те, кому они доверяли. Он начал понимать, что ткнул носом Панталоне в то, что тот ниже его по статусу. Упрекнул чуть ли не единственного человека, который не считал его садистом, безумным учёным или монстром. Он не знал, что скажет завтра, и не знал, как теперь существовать в одном пространстве с человеком, которого он оскорбил. Не знал, сможет ли вообще это исправить, но одно знал точно: он не должен был этого говорить.

***

Панталоне продолжал стоять у окна, когда дверь за Доктором захлопнулась. Он смотрел на вечернюю столицу, а в ушах стояли слова про иерархию Предвестников. Регратор чувствовал себя так, будто на него вылили ведро помоев. От одной этой мысли его передёрнуло, брезгливый банкир даже представить не мог, каково это, когда на тебя выливают подобное, но сейчас ему казалось, что он знает этот запах, эту липкость и это чувство унижения. Он медленно опустился в кресло, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. Какая-то глупая, детская обида, которую он пытался затолкать поглубже, но она всё равно лезла наружу. С другой стороны, а что Панталоне ожидал от общения с Доктором? Что он стал исключением для человека, который не подпускает к себе никого, кроме сегментов и пробирок? Или что они стали близкими друзьями, проводя время вне работы? Как наивно было думать, что Второму нужно что-то помимо финансирования. Панталоне снял очки и провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами натягивается кожа. Волосы, которые он сегодня несколько раз взлохматил в попытке сосредоточиться, кажется, разлохматились ещё больше, но сейчас его это не заботило. Он потянулся к ящику стола, где в дальнем углу лежал портсигар. Он почти никогда не курил в кабинете, считая это дурным тоном, но сегодня правила можно было нарушить. Сигарета легла в мундштук, из зажигалки показался огонь, и тонкая струйка дыма потянулась к потолку. Панталоне затянулся, глядя, как пепел медленно растёт на кончике сигареты, готовясь упасть. Он думал, что никотин поможет ему избавиться от этого мерзкого чувства внутри, которое оставил после себя Доктор. Но никотин просто разъедал лёгкие, оставляя всё как есть.