Зеркало, которое нельзя разбить

Панталоне стоял перед огромным зеркалом в полный рост, разглядывая своё отражение. Позади него распахнутые дверцы шкафа демонстрировали ряды идеально выглаженных рубашек, блуз, жилетов и пиджаков — настоящая коллекция, собранная годами. Бал был уже сегодня вечером и требовал особого подхода к выбору образа. Он провёл рукой по тёмным кудрявым волосам, уже уложенным в низкий хвост и перевязанным тонкой чёрной лентой, ни одна прядь не выбивалась. Дорогой парфюм с нотками древесины и цитрусов уже нанесён, запонки выбраны: серебро с маленькими фиолетовыми сапфирами, которые безупречно подходили под цвет глаз. На пальцах было несколько перстней: массивный серебряный с тёмным камнем на указательном, тонкий золотой ободок на безымянном и ещё один, с мелким бриллиантом, на мизинце. — Слишком официально, — пробормотал он, снимая с вешалки очередной пиджак и прикладывая к груди. Чёрный с серебристой нитью? Нет, слишком мрачно. Тёмно-синий? В нём он будет сливаться с толпой, чего ему бы очень не хотелось. Панталоне продолжил перебирать гардероб, выбирая идеальный вариант. Мысли невольно вернулись к прошедшей неделе. Доктор делал много попыток, чтобы извиниться. Сначала было короткое письмо, доставленное с утренней почтой. Панталоне узнал этот резкий, летящий почерк и, даже не вскрывая конверта, отправил его в ящик стола. Потом были цветы — тёмно-фиолетовые альстромерии, доставленные прямо в банк. Панталоне тогда закатил глаза и велел отнести их в приёмную, чтобы они украшали интерьер. Это было настолько абсурдно, что даже забавно. Делец задумался, знал ли Доктор что-то о языке цветов или просто удачно ткнул пальцем в небо. Были и другие попытки извиниться: Доктор отправлял Велимира с какой-то коробочкой, которую Панталоне принял, но не открыл. Ещё одно письмо, которое получатель снова не удосужился прочитать, и, наконец, личный визит Дотторе в банк. Панталоне видел, как тот стоял в холле, ожидая, пока секретарь доложит о визите. Секретарь доложил, но Панталоне велел передать, что занят. И каждый раз, когда Панталоне отказывал ему во встрече, отказывался читать письма, игнорировал его попытки, внутри что-то довольно ёкало. Вероятно, это ликовало его эго. Он до сих пор злился, но где-то глубоко, под слоями обиды и гордости, уже что-то начинало оттаивать. Панталоне остановил свой выбор на пиджаке глубокого, почти чёрного синего цвета с едва заметным серебристым узором. Под него — белую рубашку с высоким воротом и небольшую серебряную брошь на лацкан. Он посмотрел на своё отражение в зеркале и довольно улыбнулся: выглядел он превосходно и дорого. Панталоне отвернулся от зеркала и направился к выходу. Нужно было ещё забрать букет для Царицы — традиционный подарок, в этот раз выбор Дельца упал на белые розы.

***

Дом Дотторе тонул в холодном белом свете, льющимся из встроенных в потолок ламп. Здесь не было уютного полумрака и тёплых тонов: стены из светлого мрамора, минимум мебели, максимум функциональности. Это место напоминало скорее лабораторию, чем жилое помещение, оно было стерильным, пустым и безликим. Дотторе стоял перед открытым шкафом и смотрел на ряды практически одинаковых рубашек и пиджаков. Чёрные, тёмно-синие, серые — всё строгое, ничего лишнего. Его никогда не интересовала одежда, она была просто необходимостью. Он начал перебирать пиджаки и рубашки, но думал о том, что прошедшая неделя тянулась бесконечной чередой неудач. Письма оставались без ответа, о судьбе цветов он даже думать не хотел, а личный визит закончился тем, что секретарь передал, что Панталоне занят. Эта история понемногу начинала выводить Доктора из себя: он не привык ждать, не привык, чтобы его игнорировали. Почему Панталоне думал, что Дотторе будет играть по его правилам? Взгляд зацепился за портупею, которая лежала на отдельной полке в шкафу. Мелькнула мысль, стоит ли её надевать сегодня, ведь бал — официальное мероприятие. Хотя когда его волновало чужое мнение? Доктор не стал изменять себе и надел свой главный аксессуар.

***

Заполярный дворец сиял тысячами огней. Огромные люстры из горного хрусталя заливали светом главный зал, превращая его в сказочное царство льда и серебра. Свет отражался в хрустальных подвесках, разбрасывая по стенам и потолку радужных зайчиков, которые танцевали в такт музыке. Зал дворца украшали гирлянды из живых цветов — белых, голубых и серебристых, которые спускались от самых люстр до пола. Цветы переплетались с тонкими светящимися нитями, в которых мерцали маленькие льдинки, созданные специально для этого вечера, они не таяли, а только мягко светились холодным светом. Стены сегодня были украшены ледяными скульптурами. Мастера вырезали из прозрачного льда фигуры танцующих пар, сказочных зверей и цветы. Между скульптурами, в хрустальных вазах, стояли букеты из живых роз. Контраст между холодом льда и нежностью живых цветов захватывал дух. Оркестр в углу наигрывал что-то торжественное, но ненавязчивое, создавая идеальный фон для гуляющих и беседующих гостей. Гости прибывали небольшими группами. Знать Снежной в дорогих мехах и бриллиантах, офицеры Фатуи в парадной форме, подчинённые Предвестников, которые сменили форму на смокинги и платья. Дотторе вошёл в зал, когда народу уже собралось достаточно. Он сразу же начал искать взглядом нужного человека, но Панталоне нигде не было видно. Зато Велимир, одетый в непривычно официальный костюм, уже подошёл к нему. — Доктор, вы сегодня... — Велимир запнулся, подбирая слова. — Производите впечатление. — Помолчи, — бросил Дотторе, продолжая сканировать толпу. Велимир обиженно замолчал, но остался стоять рядом. Музыка сменилась, и в зале наступила тишина. Все взгляды устремились к центральной лестнице, где появилась Царица. Она спускалась медленно, с величием, которое не нуждалось в подтверждении. Царица была высокой женщиной с длинными белоснежными волосами, которые сегодня были уложены лёгкими волнами. Казалось, что каждый локон покрыт тончайшей изморозью, которая искрится в свете люстр, а голову украшала тонкая ледяная диадема с серебряной отделкой. На ней было белое платье с голубым отливом, расшитое серебряной нитью и мелкими бриллиантами, которые мерцали, как настоящие льдинки. Шлейф, усыпанный такими же камнями, тянулся по мрамору. На плечах была меховая накидка, вероятно, из песца. Лицо было холодным и отстранённым, но в нём не было жестокости. Тонкие черты, бледная кожа, высокие скулы, губы тронуты лёгкой улыбкой. Светло-голубые глаза смотрели сквозь толпу, не задерживаясь ни на ком. И всё же каждый в зале чувствовал, что она видит его. Оркестр затих, когда она спустилась. — Дорогие мои подданные, гости, соратники, — голос Царицы звучал спокойно и мелодично, но в нём чувствовалась сила, от которой мурашки бежали по коже. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить ещё один год нашей жизни, нашей борьбы, нашей веры в будущее. Пусть этот вечер подарит вам радость, а холод за окнами только подчеркнёт тепло наших сердец. Объявляю бал открытым. Она кивнула, и оркестр заиграл вальс. Царица спустилась в зал и направилась к почётным гостям, и там, где она проходила, воздух будто становился чуть холоднее. Дотторе снова начал искать взглядом Панталоне и наконец увидел его. Делец стоял у стола с напитками, разговаривая с Пульчинеллой. Доктор невольно залюбовался. На нём был тот самый тёмно-синий пиджак, который сидел безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Волосы, уложенные в низкий хвост и перехваченные чёрной лентой, открывали красивое аристократичное лицо. Тонкая оправа очков поблёскивала в свете люстр. Он выглядел великолепно. И при этом Дотторе заметил, как Панталоне вежливо, но холодно кивал на слова Пульчинеллы, сохраняя на лице маску вежливости, отвлекаясь на вино и шампанское. Это вызвало улыбку у Доктора: он прекрасно знал, как Девятый ненавидел разговаривать с Цыплёнком. — Вы улыбаетесь, — заметил Велимир. — Впервые за долгое время. Доктор не ответил. Панталоне, словно почувствовав что-то, повернул голову в его сторону. Дотторе поймал его взгляд и успел заметить, как что-то дрогнуло в этом ледяном лице. А потом Делец отвернулся и продолжил разговор с Пульчинеллой, будто ничего не произошло, взяв новый бокал с шампанским. Музыка играла, пары кружились в вальсе. Гости пили шампанское, вино и огненную воду, смеялись, вели светские беседы. Дотторе стоял у колонны, наблюдая за Панталоне, и не мог заставить себя подойти. Чтобы совсем не заскучать, Доктор тоже взял бокал с вином. Даже Велимир уже нашёл себе каких-то собеседников, в то время как к Дотторе подошли поздороваться только несколько человек. Он обязательно подумает о том, почему к нему не бежит толпа почитателей, но как-нибудь в другой раз. Панталоне тем временем закончил разговор с Пульчинеллой и направился в сторону коридора. Туда, где было меньше людей, где можно было наконец выдохнуть. Дотторе понял: сейчас или никогда. Девятый стоял у окна в пустом коридоре, который вёл на небольшую террасу. Сюда не доносилась музыка, был слышен только гул голосов. Он достал портсигар, но не вынул сигарету, а просто держал в руках, глядя на снег за стеклом. — Регратор. Голос Дотторе раздался за спиной. Панталоне вздрогнул, но не обернулся. — Целую неделю ты меня игнорировал, — тихо сказал Доктор, подходя ближе. — Ты ожидал чего-то другого? — холодно ответил Панталоне, наконец поворачиваясь. — После того, что сказал? — Я пытался извиниться. — Я заметил. — В голосе не было никаких эмоций. — Жаль, что извинения не считаются по количеству попыток. Дотторе открыл рот, но Панталоне не дал ему сказать: — Ты хотел, чтобы я заметил? Я заметил. Ты хотел, чтобы я оценил? Оценил. Но это ничего не меняет, Доктор. Дотторе сделал ещё шаг вперёд. Он почувствовал, что от Панталоне пахло дорогим парфюмом, смешанным с лёгким запахом шампанского. Доктор видел, как блестят его глаза — может, от выпитого, может, от чего-то ещё. — Что ещё мне сделать, чтобы ты меня простил? — вырвалось у Дотторе. — На колени перед тобой встать? Ты же видишь, что я не из-за денег тут с тобой разговариваю. В ту же секунду, как слова слетели с языка, Дотторе осознал, что совершил ошибку, огромную и непоправимую ошибку. Он увидел, как в глазах Панталоне зажёгся опасный огонёк, который не предвещал ничего хорошего. Внутри всё похолодело от понимания, что он загнал себя в ловушку собственными словами. — А знаешь что? — медленно произнёс Панталоне, прищурившись. — Встань. Дотторе не двинулся с места. — Встань на колени, Доктор. — Панталоне говорил тихо, но каждое слово было отчётливо слышно. — Ты же сам предложил. Унижение на унижение. Достаточно равноценный обмен, как думаешь? Дотторе смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается настоящая война. Сначала голос подала гордость. Он выстраивал свой статус, своё положение, свою репутацию столетия — репутацию человека, перед которым никто не смеет ставить условий. И эта гордость говорила, что лучше уйти, лучше провалиться сквозь землю, лучше забыть этого человека, чем так унижаться. Этот голос звучал громко и уверенно. Но где-то в глубине, едва слышно, заговорил другой. Тихий и робкий — тот, который обычно молчал, заглушённый отчётами, экспериментами и бесконечной гонкой за знаниями. Тот, который проснулся впервые за долгие годы в тот вечер, когда они сидели в поместье, пили вино и говорили ни о чём. Этот голос говорил, что это единственный шанс что-то исправить, не потерять Панталоне навсегда. Доктор смотрел на Девятого и чувствовал, как эти два голоса разрывают его на части. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь услышать тишину внутри себя. А когда открыл, решение уже было принято. Он медленно опустился на одно колено, а потом на второе. Панталоне смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде можно было увидеть и удивление, и торжество. Вблизи Делец вдруг увидел его по-новому. На рубашке Доктора были расстёгнуты две верхние пуговицы, это было так небрежно, будто он вообще не придавал значения таким мелочам. Воротник распахнулся, открывая бледную кожу шеи и ключицы. Из-под белой ткани выглядывал чёрный ремень портупеи, и Панталоне вдруг отчётливо представил, как эти ремни охватывают всё тело Доктора: грудь, плечи, спину. Взгляд упал на ключицы: острые, отчётливые, которые двигались при каждом вдохе. — Ты так смотришься даже интереснее, — тихо сказал он, сам не зная, зачем это говорит. Дотторе молчал, глядя на него снизу вверх. Панталоне сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до минимума. Он поднял руку и провёл пальцами по волосам Доктора, они скользили между пальцев, как шёлк. На ощупь эти волосы оказались совсем не такими, как представлял Девятый. От прикосновения Дотторе дёрнулся, но не отстранился. Он провёл рукой ниже, касаясь щеки: на коже ощущалась едва заметная щетина. Пальцы нашли губы. Они были сухими и шершавыми, но подушечка пальца ощутила их тепло, их податливость. В уголке рта темнел след от вина — крошечная капля, которую Доктор не заметил. Панталоне провёл большим пальцем по этому следу, стирая его, чувствуя, как рот чуть приоткрывается под нажимом. Он скользнул дальше, во рту Доктора было обжигающе горячо. Палец коснулся края зубов: ровных, гладких и острых. Дотторе не пытался отстраниться, не сжал челюсти. Он не мог объяснить, почему не отстраняется и почему язык не слушается, когда нужно сказать «хватит». Панталоне вдруг подумал, что знает, зачем Второй носит маску: под ней было абсолютно непонятно, какие эмоции он сейчас испытывает. Казалось, что этот момент длился целую вечность. А потом Панталоне отдёрнул руку, словно обжёгшись. Ладонь горела, будто он прикоснулся к раскалённому металлу, а не к губам Доктора. Он схватил его за ремень портупеи, который был между шеей и грудью, и резко дёрнул вверх, заставляя подняться. — Встань, — голос его звучал сдавленно. — Не позорься. Они стояли лицом к лицу, и Панталоне вдруг понял, что не может отвести взгляд. — Я... — начал Доктор. — Молчи, — перебил Панталоне. — Просто молчи. Он отпустил портупею, сделал шаг назад и провёл рукой по волосам, пытаясь сконцентрироваться. — Возвращайся в зал. — Голос его уже звучал собранно. — Все увидят, что мы оба исчезли, и опять начнутся сплетни. — Ты хотя бы простил меня или просто так устроил шоу? — тихо спросил Дотторе. Панталоне долго смотрел на него. — Не знаю, — ответил он честно. — Но злиться перестал. Он развернулся и пошёл обратно в зал, не сказав больше ни слова. Когда Доктор вернулся, Велимир ждал его у той же колонны. Увидев его, он не решился задавать вопросы, но один вырвался сам собой: — Всё в порядке? — Идём, — сказал Доктор, проигнорировав вопрос. — Выпьем огненной воды. В зале снова играла музыка. Панталоне стоял в кругу гостей, ведя светскую беседу с каким-то дипломатом. Он улыбался и кивал, но только Дотторе видел, как дрожат его пальцы, сжимающие бокал. Устав смотреть на этот театр лести и лицемерия, Доктор вышел из зала. Панталоне позволил себе один короткий взгляд в сторону дверей, где тёмный силуэт уже исчезал в толпе, растворяясь в море мундиров, мехов и бриллиантов. А затем снова обратил внимание на дипломата. — Прошу прощения, — сказал он мягко, и на его лице снова появилась улыбка, которую, казалось, он тренировал годами. — Вы упоминали что-то о поставках? Кажется, мы остановились на деталях контракта. Дипломат закивал, явно польщённый вниманием самого Девятого Предвестника. Он что-то говорил о сроках, о цифрах, о подписях, а Панталоне продолжал делать вид, что крайне заинтересован в этом диалоге, всё глубже погружаясь в свои мысли.