Зеркало, которое нельзя разбить

Панталоне сидел в своём кабинете, и бумаги вокруг него множились быстрее, чем мечты должников о прощении кредитов. Отчёты, накладные, декларации — он утопал в этом море цифр и знал: если бы не он, вся эта экономическая конструкция рухнула бы быстрее, чем энтузиазм клиента, узнавшего реальную процентную ставку. Управлять экономикой было сложно, но интересно. Особенно когда понимаешь, что люди делятся на два типа: те, кто умеет считать, и те, кто считает, что умеет. Вторых было больше, и именно они обеспечивали стабильный доход первым. Но всё-таки Делец искренне любил свою работу. Ему нравилось управлять финансами, нравилось чувствовать, как цифры складываются в стройную систему, как инвестиции приносят дивиденды, как бюджет Снежной остаётся стабильным даже в самые тёмные времена. Человеческая усталость всё же накапливалась быстрее, чем прибыль, поэтому Панталоне пообещал себе когда-нибудь взять отпуск. Но, как любой банкир, он знал: отдых — это убыток, а убытков он не любил. Мечты об отпуске прервала открывшаяся дверь. Он даже не поднял головы — в кабинет без стука входил только один человек. Улыбка тронула его губы раньше, чем он успел её осознать. — Ты сегодня без стука, — заметил Панталоне, кивнув на кресло напротив. — Прогресс. — Я быстро учусь. — Доктор опустился в кресло. — Побывал сегодня у Царицы. — Да? — Панталоне поднял бровь. — И что ты там делал? — Ничего серьёзного, обсуждали работу. — Дотторе говорил небрежно, но в его голосе мелькнуло что-то, что заставило Девятого насторожиться. Панталоне задумался о том, что что-то здесь было не так. Обычно важные рабочие вопросы решались через Пьеро, на личный приём к Царице попадали только по особым случаям, и «ничего серьёзного» в такие случаи точно не вписывалось. Делец смотрел на Доктора в ожидании, что тот скажет что-то ещё, но никакой дополнительной информации он выдавать не стал. Панталоне решил не лезть в это, как минимум пока. — Как твой проект? Если дополнительное финансирование сможет помочь с учётом последних событий, то мож... — Я завтра уезжаю в Нод-Край, — перебил его Дотторе. Панталоне вдруг почувствовал, что дышать стало чуточку тяжелее. Он был уверен, что Доктор отправит Омегу или кого-то из тех немногочисленных сегментов, которые были созданы уже после договора об уничтожении прошлых. Делец знал, что другие Предвестники не умели отличать Дотторе от сегментов, если те не имели каких-то особенностей, которые бросались в глаза. Да что уж там, Девятый и сам с этим не всегда справлялся, поэтому он никогда не исправлял коллег, которые говорили о действиях сегментов как о действиях Доктора. Утренние газеты мелькнули в памяти: сводки из Нод-Края пестрели сообщениями о стычках, пропавших отрядах Фатуи и непроходимых территориях. Не то чтобы Панталоне думал, что Дотторе не сможет за себя постоять, но сидеть в лаборатории в столице было точно безопаснее. Делец откинулся в кресле, разглядывая его. В голове крутились десятки вопросов, но он задал только один: — Почему не отправишь Омегу? — Омега едет со мной, другие сегменты и Велимир тоже. — Доктор помолчал. — Сам я уже не смогу продолжить работу в лаборатории, мне нужно находиться там. — Значит, вы все уезжаете. — Панталоне говорил ровно, но в голосе проступило раздражение. — И когда ты собирался мне сказать? Когда уже махал бы рукой из окна поезда? Безусловно, Дотторе понимал, что такая реакция вызвана тем, что Девятый просто за него переживает, но его бесило, что в нём сомневаются. Он вздохнул: — Я говорю сейчас. — Сейчас, — усмехнулся Панталоне. — За день до отъезда. Прекрасная новость, Доктор, ты всегда умел делать сюрпризы. — А ты бы предпочёл, чтобы я вообще не говорил? — Я предпочёл бы, чтобы ты относился ко мне как к кому-то, кто имеет право знать такие вещи заранее. — Панталоне скрестил руки на груди. — Знаешь, — тихо сказал Доктор, — ты единственный, кому я вообще сказал, что не будет ни меня, ни сегментов. Забавно, Снежная совсем останется без Второго Предвестника. «Снежная совсем останется без Второго Предвестника» — слова эхом прозвучали в голове Дельца. Было в них что-то неприятное, Панталоне бы предпочёл их никогда не слышать. — Это должно меня успокоить? — Это должно тебе кое-что объяснить. Это действительно кое-что объясняло Панталоне. Он знал, что Доктор не врёт, сказав о том, что рассказал о ситуации только ему. Было приятно, что Второй ему так доверяет, но какая-то дурацкая обида не отпускала. Если подумать логически, что бы изменилось, если бы Дотторе рассказал о своих планах за неделю, а не за день? Вероятно, ничего, но Панталоне стало так тоскливо от каких-то упущенных возможностей и от осознания, что эти семь дней могли пройти по-другому. Делец быстро взял себя в руки, запретив себе думать «А если бы?». Как глупо вообще было позволять себе мысли о том, что Доктор захотел бы провести с ним больше времени, если бы оно было. А может, Второй вообще сказал за день, чтобы избавить себя от компании Панталоне? Больше всего, конечно, выводило, что Доктор даже не мог сказать это всё, глядя Дельцу в глаза. — Ты можешь сколько угодно прятать свои бесстыжие глаза за маской, — усмехнулся Девятый. — Видимо, привычка скрывать всё до последнего у тебя не только с лицом, но и с планами. Это замечание как-то неприятно зацепило Доктора. Он и сам не мог объяснить, почему именно эти слова вызвали такую реакцию. Может, потому что их сказал Панталоне, а может, потому что в них была правда, которую он сам от себя прятал. Дотторе задумался, стоит ли рассказывать Девятому, почему он носит маску. Это не было каким-то секретом, но потенциально могло отпугнуть Панталоне, чего Доктору очень бы не хотелось. Он совсем недавно нашёл человека, который, кажется, его принимает и понимает, и мысль, что этого человека он может потерять, очень его пугала. Заслуживает ли Панталоне знать правду? Безусловно. Нужна ли ему эта правда? Слова вылетели быстрее, чем мыслительный процесс успел закончиться: — Ты как-то спрашивал меня, почему я ношу маску, — начал Дотторе. — Ты всё ещё хочешь знать? — Разумеется, но ты не обязан рассказывать, чтобы удовлетворить моё любопытство. — Знаю. — Доктор помолчал. — Но, кажется, если не скажу сейчас, то не скажу никогда. Панталоне устроился в кресле поудобнее и начал ждать начала рассказа с небольшой тревогой, не зная, что ожидать. — Это было давно, — начал Дотторе. — В Академии. Неудачный инцидент, который буквально оставил след. Он говорил тихо и медленно, будто вытаскивал каждое слово из самой глубины. — У меня была знакомая, с которой мы работали над одним проектом в джунглях. Она была из Амурты, занималась совсем другим, но мы как-то находили общий язык. Сначала она, как и другие, не одобряла мои методы работы, но, узнав меня лучше, даже попыталась понять. Мы много говорили, спорили, делились теориями, а однажды даже договорились устроить пикник. Представляешь? Я, который всегда считал любые социальные взаимодействия пустой тратой времени, согласился на пикник. Это так иронично и глупо. Доктор пытался говорить ровно и спокойно, но в один момент голос дрогнул. — А потом что-то пошло не так. На нас напала древняя машина — убийственный механизм, оставшийся от тех, кто жил до нас. Великолепный и интересный экземпляр, между прочим. Я пытался его отключить и уже почти нашёл уязвимость, когда эта девушка почему-то решила, что меня нужно защитить, встав между мной и этим механизмом. Панталоне слушал, не перебивая, а внутри всё холодело. — Я видел, как механизм схватил её, как она кричала. Я бросился к ней, оттащил, закрыл собой, но эта бестолковая игра в «кто кому спасёт жизнь» не увенчалась успехом, потому что мне тоже досталось от этой машины, а эта девушка... её ранили раньше. Когда я смог отключить механизм, она была уже мертва. Эта штука задушила её, сломала шею. Старики из Академии решили похоронить её в джунглях, списав всё на тигров. Девятый поймал себя на том, что по телу побежали мурашки. И от самой истории, и от откровенности Доктора. — Шрамы, — продолжил Дотторе. — Тогда я получил их. Я ношу маску, чтобы не видеть их в отражении, чтобы не думать каждый раз о том, как пытался её спасти, но не смог. Знаешь, за мою жизнь было не так много людей, которые пытались меня понять, и терять одного из них по своей вине весьма прискорбно. Панталоне смотрел на этого человека, который только что открыл перед ним самую тёмную страницу своей жизни. Смотрел и не понимал, что чувствует. Он точно не винил Доктора в смерти другого человека — как минимум потому, что смертей на совести Второго было достаточно и без этой истории. Но Девятый никогда бы не подумал, что чужая смерть может настолько гложить Дотторе. Значит, Доктор получил не только моральную травму, но и физическую после того случая. Панталоне вдруг задумался, что его больше интересует не сама история, а лицо Второго. Насколько большие эти шрамы, насколько глубокие, насколько они могли испортить лицо. Делец подумал, что если бы Доктор решился снять маску, то он принял бы всё: обезображенное лицо, отсутствие эстетики. Он столько лет общался с Дотторе точно не из-за его внешности, а из-за того, что он был интересным, эрудированным и не похожим ни на кого. Панталоне в целом не волновали люди вокруг: ни их внешность, ни их одежда, ровным счётом ничего. Для него мир был соткан из цифр, пассивов и активов. Однако впервые за достаточно долгую жизнь где-то на подкорке пробудилось любопытство и захотелось увидеть то, что так долго хранил в тайне Доктор. Наконец Делец решил прервать затянувшуюся паузу: — Ты не виноват, — тихо сказал он. Дотторе поднял голову. — Ты не виноват, — повторил Панталоне. — Ты пытался, ты сделал всё, что мог. А то, что не успел... это не твоя вина. Это вина тех, кто создал эту машину, тех, кто послал вас в эту экспедицию. Кого угодно, но только не тебя. — Ты так думаешь? — Я это знаю. Панталоне помолчал, а потом добавил тише: — И прости меня за то, что сказал про глаза. Я не имел права говорить что-то, не зная причины. В лице Доктора Панталоне увидел что-то, чему не мог дать названия. Это была не благодарность, не удивление, а какой-то более глубокий спектр эмоций. — И ты единственный, кто не сказал, что я монстр. Панталоне покачал головой. — Монстры не пытаются защитить людей. Монстры не получают шрамы, спасая других. Дотторе усмехнулся. Эта усмешка вышла болезненной, но тёплой. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Регратор. — Я стараюсь, а то ты давно бы потерял ко мне интерес. Доктор улыбнулся. — Я не потерял бы к тебе интерес, даже если бы ты был самым занудным и скучным стариком в мире. — Второй сделал паузу. — Так ты придёшь проводить меня завтра? Панталоне закатил глаза. — Как же тебе не идёт задавать глупые вопросы. Разумеется, приду, и ещё раз напомню, как пакостно ты поступаешь, уезжая и оставляя меня общаться с другими коллегами. Доктор виновато пожал плечами. — Я верю, что ты справишься. Твои шансы на успех я оцениваю как... высокие. Если считать по шкале вероятностей, конечно.

***

Дотторе вернулся в лабораторию поздним вечером, когда Велимир уже спал в углу, уткнувшись лицом в блокнот, а Омега, вероятно, проводил инструктаж по поездке для других сегментов, которые впервые выберутся из этих стен. Оставшись наедине с самим собой, Доктор подошёл к зеркалу, которое за ненадобностью уже успело покрыться пылью. Он расстегнул маску, медленно убирая её с лица. В отражении на него смотрел человек с красными глазами и острыми скулами. Глубокий шрам пересекал левую сторону лица, начинался выше брови, проходил через глаз, рассекая его, и уходил вниз, к скуле — линия была неровной и рваной. Ещё один шрам, покороче, застыл на горбинке носа, чуть менее заметный, но его всё равно было отчётливо видно. Кожа вокруг них была бледной, скорее белой — следы заживали долго и тяжело. Доктор провёл пальцем по самому глубокому рубцу. Обычно это зрелище вызывало у него только раздражение, напоминание о том, что он не успел, но сегодня он смотрел на своё отражение и думал о другом. О том, как Панталоне смотрел на него в кабинете, о его словах. В голове Второго вертелся вопрос: примет ли его Регратор, если увидит это лицо. Он разглядывал своё лицо, с каждой минутой находя всё больше причин, чтобы назвать его уродливым и мерзким. А Панталоне... у Панталоне было лицо, которым можно было любоваться бесконечно. Рядом с ним Доктор чувствовал себя тем, кого обычно показывают в медицинских учебниках как пример неудачной регенерации. Дотторе сам пытался убедить себя, что Девятому неважна внешность, если они уже перешли какую-то грань между личными и рабочими отношениями, а Панталоне так и не видел его лицо. Но страх не уходил: страх, что когда маска упадёт, Регратор увидит не того, кого привык видеть, а того, кого Доктор сам старался не замечать. Представлял ли Панталоне его лицо без маски? Вероятно, да. Людям свойственно собирать пазл, даже если половины кусочков не хватает — воображение услужливо дорисовывает остальное. Разочаруется ли Делец, когда его фантазии не совпадут с реальностью? Ответ тот же. Где-то среди этого самобичевания мелькнула мысль, что Панталоне всё-таки заслуживает увидеть его лицо. И наконец посмотреть в эти бесстыжие глаза без препятствий.