Зеркало, которое нельзя разбить

Когда Панталоне вышел из своего кабинета, на столе остались незаконченные отчёты, которые никто, кроме него, не подпишет, а ещё в расписании висела встреча с иностранным торговцем, которую Девятый перенёс на вечер. Ему казалось, что если бы в расписании была встреча с Царицей, то он и её бы как-нибудь перенёс, чтобы выполнить обещание и попрощаться с Доктором. До отбытия поезда оставалось ровно два часа. Этого времени должно было хватить, чтобы успеть дойти до лаборатории, сказать то, что хочется сказать, и вернуться. На улице была такая метель, словно сама природа была против этой встречи. Панталоне, получше укутавшись в пальто, сделал несколько шагов навстречу ветру, который очень больно обжёг лицо. Он поёжился и подумал, что в такую погоду хороший хозяин не выпустил бы и собаку, а он по собственной воле вышел из уютного и тёплого кабинета, чтобы… Чтобы что? Мысль пришла неожиданно и ударила под дых: он вышел, чтобы проводить Дотторе, который уже успел стать частью его жизни, причём незаменимой частью. Делец остановился на мгновение, прикрыв глаза. Когда это случилось? Когда этот циничный, язвительный учёный с вечно спрятанным лицом успел поселиться где-то внутри? Когда его присутствие стало настолько необходимым? Имело ли какой-то смысл думать о том, в какой момент Второй стал для Панталоне чем-то большим, чем коллега, чем соперник по шахматам? Наверное, уже нет, ведь сейчас смысл имело только то, что Доктор уезжает. И непонятно насколько, непонятно, вернётся ли он, непонятно, что теперь будет с самим Девятым. Конечно, он может больше погрузиться в работу, может начать посещать светские мероприятия чаще, но всё это не сможет заменить компании Дотторе. Панталоне задумался о том, что, может, стоит побольше общаться с коллегами, не все ведь такие, как Сандроне. Например, Тарталья — он же неплохой парень, немного инфантильный и импульсивный, но не злой и не глупый, хорошая кандидатура. Раньше Делец позволял себе заводить дружбу с коллегами, но обернулось это всё не очень удачно. До Доктора Панталоне неплохо общался с Синьорой, которая пала жертвой на чужой земле. Это было так нелепо и несправедливо, что до сих пор отзывалось глухой болью. Она была одной из немногих, с кем можно было говорить на равных, не о политике и не о деньгах, а просто по-человечески. Розалина понимала цену потерь: она потеряла возлюбленного и носила свою боль так же, как Доктор носил маску — не снимая и не жалуясь, а просто проживая каждый день с этим грузом. А потом её не стало. Панталоне тогда впервые столкнулся с тем, что даже Предвестники не вечны, что Царица не спасает своих детей, когда те проигрывают по правилам, что завтра может не настать для любого из них. И сейчас, провожая Доктора в Нод-Край, Делец снова чувствовал этот страх. Розалина тоже была сильной и уверенной в себе. Тоже думала, что контролирует ситуацию, а потом — пепел и пустое кресло на собраниях. Он задумался о том, что между Синьорой и Дотторе действительно больше общего, чем могло показаться сначала. Как минимум, оба достали для Царицы по два Сердца Бога и оба стали ему ближе, чем просто коллеги. Панталоне позабавила мысль, что у него определённо есть типаж. Потерявшись в своих мыслях, Делец даже не заметил, как дошёл до лаборатории и как метель стихла. Пройдя по длинным коридорам здания, он оказался в лаборатории, прошёл мимо столов с приборами, мимо операционного стола, мимо стеллажей с разноцветными реактивами, но Доктора здесь не было. Делец нахмурился. Он точно знал, что любимый из коллег должен быть тут, потому что утром Велимир заскочил в банк и посчитал нужным сообщить, во сколько уезжает поезд и что наставник собирает вещи. Взгляд упал на неприметную дверь в дальнем конце помещения: комната, где Дотторе иногда ночевал, когда эксперименты затягивались за полночь. Панталоне знал про неё, но никогда не был внутри. Девятый толкнул дверь. Комната оказалась маленькой и аскетичной: узкая койка у стены, заваленный бумагами стол, шкаф с одеждой и посреди всего этого — Дотторе. Он стоял спиной ко входу и аккуратно укладывал в дорожную сумку какие-то бумаги: схемы, расчёты, исписанные мелким почерком листы. Рядом на кровати лежала стопка вещей: несколько книг в потёртых переплётах, какие-то механизмы и маленький футляр, в котором Панталоне угадал хирургические инструменты. Доктор обернулся на звук открывшейся двери. — А я думал, придётся прощаться на вокзале, под вой ветра и взгляды подчинённых, — сказал он. — Признаться, эта картина меня не вдохновляла. Панталоне шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Я тоже не горел желанием мёрзнуть на перроне. — Бедный банкир, — хмыкнул Дотторе, возвращаясь к сборам. — Его нежную кожу испортит снег и ветер. — Ты действительно решил сказать это вместо «здравствуй, я буду скучать»? Второй задумался над тем, что действительно ляпнул какую-то глупость. Но прежде чем он смог придумать нормальный ответ, Панталоне, разглядывающий вещи, задал новый вопрос: — Много берёшь? Как-то скромно. — А что ты хотел увидеть? Плюшевого медведя? — Доктор аккуратно закрыл сумку и повернулся к нему. — Я беру только то, что нужно для работы, остальное остаётся здесь. Панталоне не понимал, почему Дотторе с ним так разговаривает. Он подумал, что, возможно, Второй боится, что тоже переживает. Ссориться сегодня совсем не хотелось, поэтому Делец решил спросить прямо: — Ты боишься? Дотторе замер. — Чего? — Не вернуться. Вопрос застал учёного врасплох. Он понял, что действительно боится, но не того, о чём спрашивал Панталоне. — Боюсь, — вдруг честно ответил Дотторе. — Правда, боюсь, но не смерти — смерть можно воспринимать как новое начало, как интересный эксперимент. Я боюсь, что больше не увижу тебя, не увижу, как ты злишься и скрываешь это, когда проигрываешь в шахматы. Не увижу, как надменно ты закатываешь глаза, когда кто-то говорит какую-то глупость. Делец точно не ожидал услышать таких слов. Он был уверен, что Доктор отшутится или начнёт говорить свою научную ерунду в стиле «Страх — это эмоция, возникающая из-за ощущения опасности, а мне никогда не грозило никакой опасности». Выходит, что он стал для Дотторе тоже чем-то незаменимым, как и он для него. Панталоне хотел вслух сказать те мысли, которые были у него в голове по пути в лабораторию, но Доктор продолжил: — Я хочу тебе кое-что показать, прежде чем уеду. Его пальцы потянулись к застёжке маски. Делец почувствовал, что сердце забилось быстрее, а руки начали дрожать. Он хотел увидеть Доктора, но где-то внутри почувствовал, что ему стыдно, что Второй перешагивает через себя ради него. Дотторе опустил маску с лица, положил её на стол и заставил себя посмотреть прямо в глаза Панталоне. Он был уверен, что увидит на его лице отвращение, жалость или хуже — вежливое «ничего страшного». Перед Девятым стоял человек, с которым он провёл столько времени, но, кажется, только сейчас он его по-настоящему увидел. Первыми он заметил красные глаза, которые Панталоне искренне сравнил с красным алмазом. Камень был настолько редкий и драгоценный, что Делец сам видел его только пару раз, но запомнил эту красоту на всю жизнь, а сейчас этот камень смотрит на него. Затем взгляд упал на острые скулы и на нос с горбинкой, а уже потом на шрамы, которые пересекали левые бровь и глаз и горбинку носа. Панталоне вдруг поймал себя на мысли, что они совсем не портят лицо Доктора, они не были какими-то отвратительными или ужасными. Он собрал всю картинку воедино и понял, что Дотторе весьма хорош собой. Ему нравилось то, что он видел перед собой, и сам Доктор, видимо, тоже ему нравится. Панталоне поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся одного из шрамов, что заставило Доктора вздрогнуть. — Ты правда думал, что это может меня оттолкнуть? — спросил Делец, подходя ближе. — Людей пугает уродство. — Знаешь, я иногда удивляюсь: ты сделал столько открытий, добился такого статуса, а говоришь какую-то чушь. — Панталоне окинул его оценивающим взглядом. — Скажем так, если бы ты был товаром, то без маски твоя ценность возросла бы. Доктор цокнул языком. — Ты бы ещё бирку на меня повесил: «Второй предвестник, б/у, со шрамами, торг уместен». Панталоне рассмеялся. — Ну, это даже для меня чересчур. Ты объективно красивый, Доктор. — Он положил ладонь на щёку Дотторе так, что пальцы касались виска, а ладонь легла на линию челюсти. — А эти шрамы… они просто часть тебя, как твои руки, как твои глаза, как твой дурацкий характер. Рука всё ещё лежала на лице Дотторе, Девятый почувствовал тепло кожи, лёгкую щетину и неровную линию шрама. Большой палец сам собой скользнул выше по скуле, очерчивая линию, которую раньше скрывала маска, и Панталоне поймал себя на мысли, что хочет запомнить это ощущение. Он хотел запомнить всё: как Доктор смотрит на него, как в его невероятных глазах плещется что-то надломленное и недоверчивое, как дрожат ресницы. Этот взгляд говорил больше, чем любые слова, и Панталоне вдруг осознал, что видит перед собой не Второго Предвестника, не опасного учёного, а просто человека, который устал прятаться. Он сделал ещё шаг вперёд, теперь между ними не оставалось расстояния вообще. Делец чувствовал, как под рёбрами разрастается что-то огромное и неконтролируемое, что-то, чему он не мог подобрать названия в своём банковском лексиконе. Это не было похоже ни на что из того, что он испытывал раньше: ни на азарт от удачной сделки, ни на удовлетворение от выигранной партии в шахматы, ни на холодную гордость от признания его статуса. Его рука скользнула с щеки на затылок, пальцы зарылись в голубые волосы. Доктор качнулся вперёд, заправляя выбившуюся прядь волос Девятому за ухо, попутно любуясь этим лицом, а потом осторожно взял его за подбородок, приподнимая чуть выше. Палец скользнул по нижней губе, очерчивая, дразня, и Дотторе потянулся ближе, накрывая его губы своими. Панталоне чувствовал, как губы Доктора прикасаются к нему медленно и бережно, будто он пробовал на вкус что-то бесконечно дорогое и боялся расплескать. Ладонь на затылке сжалась сама собой, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Поцелуй становился глубже, но всё такой же медленный и тягучий, как патока. Доктор не торопился, словно хотел растянуть это мгновение на всю оставшуюся жизнь, и Панталоне отвечал ему тем же, поглаживая волосы, которые уже путались между пальцами. Где-то на периферии сознания вертелась мысль о том, что этот момент когда-нибудь закончится, но Девятый отгонял её прочь, не желая думать ни о чём, кроме губ Дотторе, кроме его тёплого дыхания, кроме рук, которые его гладили. И когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание, Панталоне всё ещё прижимал его к себе, не в силах разжать объятия. — Если пообещаешь так же меня встретить, когда я вернусь, то я очень постараюсь выжить, — Доктор приобнял его за плечо. Девятый улыбнулся, уткнувшись носом куда-то в его шею. — Шантаж — это низко даже для тебя. — Учёные не брезгуют никакими методами. Панталоне думал о том, что никогда в жизни не чувствовал себя так спокойно, как сейчас. Он поднял голову и заглянул Доктору в глаза. — У тебя всегда всё получалось, даже когда все вокруг говорили, что это невозможно. И сейчас получится. — Спасибо, конечно, что веришь в меня, но я бы скорее поверил, что твой банк обанкротится, чем в то, что у меня что-то пойдёт не по плану. Панталоне сделал вид, что не заметил эти слова, и продолжил: — Если твоих подчинённых будет не хватать — пришлю своих. И опять же, если нужно будет финансир… Доктор не дал ему договорить. — Да прекрати, если мне понадобится что-то по работе, то я напишу Пьеро. Тебе хочется писать о том, как я буду жаловаться на недовольного Омегу или на Велимира, который решит подружиться с сегментами, а те не ответят ему взаимностью. О том, что без твоих язвительных комментариев стало совсем скучно. Обо всём, кроме работы. — Отвечать не обещаю. У меня, знаешь ли, много работы, чтобы отвлекаться на письма от поклонников. Доктор усмехнулся, шагнул ближе и осторожно коснулся губами его виска. — Пора выходить, наверняка карета уже ждёт. Второй снова надел маску, и Панталоне вдруг стало от этого неуютно, будто он и не видел лица Дотторе, будто ничего и не было. Выйдя на улицу, транспорт уже действительно ждал Предвестника. Второй обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на Дельца, они обменялись рукопожатиями. Это действие показалось Панталоне каким-то абсурдным. С другой стороны, не обниматься же им на глазах у кучера, судя по новостям из других регионов, их организацию и так считали каким-то посмешищем. — Удачи. — Спасибо. — Доктор разжал руку и скрылся за дверцами. Делец, стоя на крыльце лаборатории, провожал взглядом карету, пока она не скрылась за поворотом. Обратная дорога в банк заняла больше времени, чем должна была, потому что ноги не слушались, а мысли разбегались. Он шёл по заснеженным улицам столицы, кутаясь в пальто, и пытался осмыслить то, что только что произошло. Панталоне боялся признаться даже себе, как сильно этого хотел все эти месяцы, проведённые в спорах и шахматных партиях, где они оба пытались переиграть друг друга, не замечая, что игра давно вышла за пределы доски. Нормально ли вообще это? Нормально ли испытывать чувства к коллеге? К мужчине? Он поймал себя на мысли, что никогда раньше не задавался этими вопросами — пол никогда не имел значения, когда речь шла о Докторе, важен был только он сам. Но сейчас, когда чувства перестали быть просто игрой ума и стали реальностью, вопрос встал ребром, требуя ответа, которого у Панталоне не было. Что скажут другие? Что подумают коллеги, если узнают, что Девятый Предвестник, глава банка Северного Королевства, позволил себе чувства — да ещё и к мужчине, да ещё и ко Второму? Панталоне представил на мгновение лицо Сандроне с её вечной презрительной усмешкой, Пульчинеллу, собирающего сплетни по всей Снежной, даже Тарталью — тот, возможно, и не осудил бы, но его наивность могла обернуться неловкими вопросами, на которые Делец и сам не знал, как отвечать. А что, если слухи дойдут до иностранных партнёров, до торговцев, с которыми он годами выстраивал хрупкие мосты доверия? Он представил, как изменится их тон, как они начнут шептаться за спиной, переглядываться с намёками, сомневаться в его надёжности только потому, что он посмел любить не так, как принято, — внутри всё сжалось от тревожного предчувствия, будто он стоял на краю пропасти и смотрел вниз. Он представил собрания Предвестников и себя, сидящего на своём месте, но с этими новыми чувствами внутри, которые, казалось, светились изнутри, делая его прозрачным для чужих глаз. Смогут ли они увидеть? Догадаются ли? И что тогда — станут ли использовать это против него, как использовали всё, что можно было, в бесконечных интригах Фатуи? Панталоне знал цену этим играм, он и сам в них участвовал, сам плёл паутины и расставлял ловушки, и теперь, когда в его собственной жизни появилось нечто настоящее, этот страх стал особенно острым. И тут, словно луч света сквозь тучи, пришло воспоминание о том, что говорили о Царице, о том, какой она была раньше. Её изначальный идеал, который она несла миру до катаклизма, до того как стала холодной и жестокой правительницей, — этим идеалом была любовь. Чистая, настоящая, не знающая границ любовь, пока прошлые события не сломали её, не заставили спрятать сердце под слоями льда и ненависти. И даже сейчас, когда она стала тем, кем стала, в её глазах остаётся что-то, что заставляет людей верить в неё. Значит, сама суть любви не зависит от обстоятельств, не зависит от пола, не зависит от того, насколько правильно это выглядит со стороны. Любовь просто приходит к человеку, и единственное, что имеет значение — сам человек. Не мужчина, не женщина, не коллега, не соперник, а просто человек, которого ты выбрал. И если даже та, кто сейчас правит Снежной, когда-то верила в любовь без разделений, без правильного и неправильного, без этих дурацких рамок, которые люди сами себе придумали, то кто он такой, чтобы сомневаться? Более того, он вдруг отчётливо понял: он не хочет, чтобы его чувства стали такими, как у неё: замёрзшими, превратившимися в скорбь, покрытыми льдом многолетней боли. Не хочет, чтобы любовь стала грехом или ошибкой, которую нужно исправлять. Он хочет, чтобы она оставалась живой, тёплой и настоящей, какой была всего несколько минут назад.