Зеркало, которое нельзя разбить

Вторая неделя без Доктора тянулась бесконечно, хотя часы на стене отсчитывали время с той же точностью, что и всегда. Панталоне ловил себя на том, что время теперь делилось не на дни и недели, а на «до» и «после» того вечера, когда он впервые увидел Второго без маски, когда почувствовал его губы на своих, когда мир вдруг перестал существовать за пределами той маленькой комнаты. Работа стала единственным спасением. Делец засиживался в кабинете до глубокой ночи, разбирал отчёты, которые можно было отложить, подписывал бумаги, которые могли подождать, придумывал себе дела только для того, чтобы не оставаться наедине с тишиной. Но мысли то и дело ускользали куда-то далеко, за пределы кабинета, за пределы столицы. Пепельница на столе наполнялась с пугающей скоростью. Панталоне замечал это, усмехался и думал, что если так продолжится, то к возвращению Доктора он успеет заработать не только нервный тик, но и рак лёгких, что было бы ироничным финалом для человека, привыкшего просчитывать все риски до десятого знака после запятой. Мысль выходила горьковатой, но хотя бы позволяла на секунду отвлечься от тревоги, которая уже успела стать верной спутницей Девятого. Каждое утро начиналось одинаково — с газет. Панталоне прочитывал их от листа до листа, выискивая любые упоминания о Нод-Крае, о происшествиях в автономной области, о чём угодно, что могло бы дать хоть какую-то зацепку. Газеты писали уклончиво: «ситуация остаётся нестабильной», «офицерские ряды Фатуи редеют», «из Нод-Края поступают противоречивые сведения». Делец откладывал газету, а через час брал заново, будто за это время текст мог измениться. Он злился на себя за эту глупую привычку, за то, что не может сосредоточиться на работе как следует. Сегодняшний день начался так же, как и предыдущие: с газеты, с отчётов и с пепельницы, которая наполнялась быстрее обычного, но всё-таки одно отличие было. Встреча, которую Панталоне откладывал бы до бесконечности, если бы имел такую возможность. Пятый Предвестник, мэр столицы, человек, которого Девятый терпеть не мог с самой первой встречи, когда тот посмел усомниться в его финансовых расчётах. Внешне они всегда сохраняли нормы приличия — Предвестники не имели права на открытую вражду, слишком многое стояло на кону. Но Панталоне знал, что Пульчинелла его недолюбливает, и платил ему той же монетой. Он даже знал, как именно Цыплёнок его называет за глаза. Коломбина как-то в своей странной, детской манере рассказала об этом, кажется, Сандроне. «Я могу научить говорить тебя так же, как Пульчинелла, — щебетала она. — Всё, что тебе нужно сделать, это объединить "мору", "этот проклятый Панталоне" и "запомни мои слова" в одной фразе. Смотри: "Где мора? Запомни мои слова, я убью этого проклятого Панталоне". Или: "Этот проклятый Панталоне будет кашлять морой, запомни мои слова". Видишь, как интересно?». Видимо, Марионетка запомнила только «этот проклятый Панталоне». Делец, случайно услышавший тот разговор, тогда рассмеялся, но в памяти отложилось. И теперь, глядя на часы и понимая, что через полчаса этот «проклятый Пульчинелла» войдёт в его кабинет с приторно-вежливой улыбкой, он подумал, что тот, наверное, даже и не догадывается, что его маленькая тайна давно раскрыта. Впрочем, это ничего не меняло. Игра в любезность продолжится в том же ключе, что и всегда. Цыплёнок появился в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Маленький, суетливый, с вечным выражением озабоченности на лице, он умел создавать впечатление человека, который тащит на своих плечах все проблемы столицы. После пожатия рук Делец жестом предложил ему сесть, сам опустился в кресло напротив. — Господин Панталоне, рад, что вы нашли время в своём плотном графике, — начал Пульчинелла, и в его голосе слышалась официальная вежливость, за которой легко угадывалось раздражение. — Для вас, господин мэр, я всегда найду время, — Девятый натянул на себя улыбку. — Чем обязан? Пульчинелла вздохнул, покопался в своих бумагах и начал длинную речь о нуждах Снежнограда, о проблемах с финансированием городских проектов, о необходимости выделить дополнительные средства на подготовку к очередному этапу проекта «Стужа» — стратегический план дальнейшего развития Фатуи, который тянул деньги уже который год. Панталоне слушал краем уха, делал пометки в блокноте и ждал, когда Цыплёнок освободит его от своей компании. — ...и ситуация в Нод-Крае тоже сказывается на наших поставках, — продолжал Пульчинелла, и Девятый напрягся, хотя ни один мускул на его лице не дрогнул. — Регион нестабилен, вы знаете. Связь с ним практически отсутствует, оттуда приходят тревожные новости: Дикая Охота разбушевалась, светоносцы не справляются, отдельные личности тоже представляют угрозы для Фатуи. Боюсь, если так продолжится, нам придётся пересматривать бюджет на следующий квартал. — Я ознакомлюсь с вашими расчётами, — ответил Панталоне. — Но вы же понимаете, что я не могу финансировать всё подряд. — Разумеется, разумеется, — закивал мэр. — Кстати, вы в курсе, что Сандроне сейчас в Нод-Крае? Руководит строительством экспериментального конструкторского бюро. Говорят, она там проводит какие-то секретные эксперименты и пытается добыть лунную светоч, из-за которой весь сыр-бор. Представляете масштаб? И всё это — под её личным контролем. Самолюбивая до крайности, никому не доверяет свои разработки. Честно говоря, не понимаю, зачем ей это. Рисковать своими механизмами в регионе, где вот-вот начнётся чёрт знает что, — сомнительное удовольствие. Но, с другой стороны, она терпеть не может, когда кто-то вмешивается в её дела, так что хоть будет кому присмотреть за этой нестабильностью. Не поднимая головы от блокнота с записями, Панталоне ответил: — Вообще-то, в Нод-Крае уже есть один Предвестник, который мог бы присмотреть за нестабильностью. Или вы забыли? Цыплёнок на секунду замер, а потом его губы растянулись в нехорошей понимающей улыбке с прищуром. — Ах, вы о нашем уважаемом Втором? — он хмыкнул. — Честно говоря, я бы не стал полагаться на его «присмотр». Доктор, знаете ли, вечно увлечён своими экспериментами. Ему плевать на порядок, на поставки, на то, что там происходит за пределами его лаборатории. Если уж Сандроне хоть как-то контролирует ситуацию, то от Доктора можно ждать чего угодно. — Пульчинелла покачал головой. — Он, конечно, гений, спору нет. Но гений, которому на всё наплевать — это не надёжность, а головная боль. — Вы так говорите, будто Сандроне когда-либо интересовалась чьими-то интересами, кроме своих собственных, — голос Панталоне звучал ровно и скучающе. — По крайней мере, Доктор хотя бы не пытается делать вид, что его заботят поставки и бюджет. Он занимается своим делом и не лезет в чужое, чего нельзя сказать о некоторых. Повисла короткая пауза. Пульчинелла смотрел на него с лёгким любопытством, будто прикидывая, стоит ли развивать эту тему. — Вы защищаете его, — заметил он наконец, с той же нехорошей улыбочкой. — Я констатирую факты, — поправил Панталоне, возвращая себе привычный тон делового человека. — А факты таковы, что Доктор в Нод-Крае занимается тем, для чего его туда отправили. Сандроне едет туда по своим причинам. И если в регионе действительно нестабильно, то наличие двух Предвестников — скорее плюс, чем минус. Или вы считаете иначе? Пульчинелла усмехнулся, но спорить не стал. — Как скажете, господин Панталоне. — Он сделал паузу, давая понять, что тему закрывает. — Вернёмся к нашим цифрам? — Вернёмся, — кивнул Панталоне, и его лицо снова стало непроницаемым. Но внутри всё ещё тлело раздражение, которое Пульчинелла умел вызывать одним своим присутствием. И дело было даже не в том, что он говорил о Докторе. Дело было в том, с какой лёгкостью он позволял себе эти разговоры, будто имел право судить и оценивать. Делец мысленно пообещал себе, что в следующий раз, когда мэр придёт с очередной просьбой о финансировании для столицы, он заставит его попотеть. Они проговорили ещё минут двадцать. Панталоне согласовал несколько мелких позиций, отказал в крупных, пообещал рассмотреть компромиссные варианты. Когда Пульчинелла наконец поднялся, чтобы уйти, Девятый проводил его до двери с той же вежливой улыбкой. — Всего доброго, господин мэр. — И вам, господин Панталоне. Надеюсь на скорый положительный ответ. Когда дверь за коллегой закрылась, Делец вернулся в кресло, откинулся на спинку и позволил себе закрыть глаза. Марионетка уже в Нод-Крае. По сути, это ничего не значило, она могла ехать куда угодно по своим делам. Но мысль о том, что в регионе, где сейчас находится Дотторе, появился ещё один Предвестник, причём такой, как Сандроне, с которой у Доктора всегда были сложные отношения, не давала покоя. Он вспомнил, как Марионетка смотрела на Второго на последнем собрании: в этом взгляде не было ничего хорошего. И если она окажется рядом, если что-то пойдёт не так, если их интересы столкнутся... Панталоне открыл глаза и уставился в потолок, прогоняя лишние мысли. Она едет по своим делам, а Доктор занимается своими, поэтому ничего не случится. Дотторе всегда умел выкручиваться из самых сложных ситуаций, он справится. Но где-то глубоко внутри против воли разрасталось холодное и надоедливое чувство, от которого не получалось отмахнуться. Он думал о Докторе, о том, как тот сейчас там, в этом чёртовом Нод-Крае, с сегментами, которые вечно спорят о методах исследований, и с Велимиром, который, наверное, уже успел организовать чаепитие для местных ратников. Панталоне злило, что он оставался сам с собой без единой весточки, без писем, без новостей. Газеты писали про «противоречивые сведения», Пульчинелла обмолвился про «тревожные новости», и внутри поселилась эта дурацкая тревога, от которой не спрятаться за отчётами. Делец поймал себя на мысли, что если так продолжится, он сможет поставить себе диагноз «тревожное расстройство» и списать его на профессиональные издержки — авось Царица утвердит компенсацию. Мысли путались, накладывались друг на друга, рождали новые вопросы, на которые не было ответов. Панталоне думал о том, как мало они успели, как же глупо они тратили время, когда оно было, на ссоры и обиды. А теперь — тишина, которая длилась уже не первую неделю и могла продлиться неизвестно сколько. И с каждой новой вестью из газет, с каждым слухом, с каждой мыслью о том, что Доктор может не вернуться, в душе что-то очень больно ёкало. Он заставил себя вернуться к работе. Только она могла спасти от этого бесконечного накручивания. Цифры всегда были предсказуемы и послушны, в отличие от людей, от чувств, от Дотторе, который умудрился разрушить всю его чёткую систему мироздания. Панталоне мысленно прокрутил расписание — встреч на сегодня больше не планировалось, а значит, можно было позволить себе ещё одну сигарету. В последнее время он даже не утруждал себя мундштуком, хотя и курил только в перчатках, это был компромисс с самим собой, продиктованный ненавистью к запаху табака, который въедался в кожу и волосы и потом не выветривался часами. Но первая затяжка, когда дым заполнял лёгкие, стирая тревоги и хотя бы на минуту притупляя эту бесконечную внутреннюю дрожь, стоила любых неудобств. Как же он ненавидел и одновременно обожал свою привычку. Когда Девятый поджёг сигарету, то всё удовольствие от первой затяжки испортил шум за дверью. Сначала Панталоне подумал, что ему показалось. Но шум повторился — тихий голос секретаря, потом другой, настойчивый, взволнованный, и снова секретарь, уже жёстче. Делец потушил сигарету, поднялся и бесшумно подошёл к двери, прислушиваясь. — Я же говорю вам, господин занят и принимает только по записи, — это был голос секретаря, уставший, но твёрдый. — Запишитесь, и как только появится окно, вас пригласят. — Да поймите вы, это важно! — второй голос Панталоне узнал не сразу — слишком взволнованный, слишком громкий. — Мне нужно увидеть господина Панталоне лично. Он меня знает, я работаю с Доктором! — Я не могу нарушать инструкции, — секретарь был непреклонен. Панталоне рывком открыл дверь. Секретарь замер с открытым ртом. Велимир — а это действительно был он, запыхавшийся, с красными от холода щеками и растрёпанными волосами — сделал шаг вперёд и чуть не споткнулся о порог. — Пропустите, — коротко бросил Панталоне секретарю. — Впредь, если кто-то приходит от Доктора, пропускаете без очереди. — Да, господин Панталоне, — секретарь испуганно кивнул. Делец жестом пригласил Велимира в кабинет, закрыл дверь и только тогда позволил себе повернуться и посмотреть на него в упор: — Я ещё даже не успел по тебе соскучиться. Велимир стоял посреди кабинета, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Он теребил край пальто, переминался с ноги на ногу и смотрел на Панталоне с таким выражением, будто боялся, что его сейчас выгонят. — Господин Панталоне, — начал он, запнулся, сглотнул. — Простите, что без предупреждения. Наставник отправил меня в столицу, нужно забрать кое-какие записи из лаборатории. И вот... — он полез во внутренний карман. — Это для вас, у меня был приказ передать лично. Он протянул Панталоне конверт. Обычный конверт, чуть помятый, без обратного адреса, но почерк на нём был тем самым: летящим, мелким, докторским — Девятый узнал бы его из тысячи. Панталоне собрал всё своё самообладание, чтобы не улыбнуться при лишних глазах. — Спасибо, — коротко бросил он. — Можешь идти. Велимир кивнул, но с места не сдвинулся. — Там... наставник просил передать, что у него всё хорошо. — Он помялся, будто решая, стоит ли добавлять что-то ещё. — Я, наверное, не должен этого говорить, но когда он писал, я слышал, как он бормотал что-то про ваши комментарии, что без них даже исследования идут не так весело. В этот раз уже сдержать улыбку не получилось. — Я запомню. Велимир заерзал на месте. — Я... мне пора, наверное. Мне ещё в лабораторию, забрать записи, а потом обратно. Он двинулся к двери, но на полпути остановился, обернулся. — Господин Панталоне, если вы захотите ответить, то я могу подождать. Пока схожу в лабораторию, пока заберу всё, это займёт часа полтора. Если успеете написать, то я передам. Панталоне посмотрел на этого нелепого парня с растрёпанными волосами, с вечно взволнованным видом, с его дурацкой преданностью Доктору. Раньше он относился к Велимиру с лёгким презрением — слишком наивный, слишком открытый, слишком... не соответствующий уровню Фатуи, а сейчас он подумал, что, возможно, в этой наивности есть что-то ценное. — Иди, — сказал он. — Зайдёшь на обратном пути. Велимир кивнул и выскользнул за дверь. Оставшись в кабинете в одиночестве, Панталоне не вскрыл конверт сразу. Сначала просто смотрел, чувствуя, как пальцы слегка подрагивают, как сердце бьётся быстрее обычного, как внутри поднимается волна чего-то, чему он боялся дать название. Потом осторожно взял конверт в руки, повертел, рассматривая знакомый почерк. Мысли о том, что Доктор жив, что нашёл время написать, что помнит, закрутились в голове, заглушая всё остальное. Сил оттягивать момент уже не оставалось, и Панталоне быстро вскрыл конверт. «Уважаемый Регратор (или как тебя теперь называть? «Любимый коллега» звучит слишком официально после всего, что было, «дорогой» — чересчур и с подтекстом, ты ведь и правда не из дешёвых, а «Панталоне» в письме выглядит так, будто я отчёт пишу. Оставлю пока так, потом договоримся), я добрался. Если это слово вообще применимо к путешествию, которое длилось дольше, чем некоторые мои эксперименты. Поезд тащился так медленно, что я успел мысленно перебрать все свои старые разработки и найти в них минимум три ошибки, которые теперь не дают мне покоя. Омега всю дорогу ворчал, что ему тесно, что тратить столько драгоценного времени на дорогу глупо, что я мог бы выбрать для исследований место поприличнее. Пришлось пригрозить, что выкину его из поезда в сугроб разбираться с местной фауной — помогло ровно на полчаса. У тебя, кстати, нет желания приютить его на пару недель, когда вернёмся? Думаю, ваша взаимная нелюбовь могла бы стать отличным топливом для экспериментов. Велимир, как ни странно, проявил себя с неожиданной стороны. Пока я боролся с желанием выкинуть Омегу на ближайшей станции, он умудрился подружиться с проводниками и теперь знает про Нод-Край больше, чем местные старожилы. У тебя в подчинённых есть такие, которые везде влезут и со всеми договорятся? Мне бы парочку, интересный опыт, когда информацию добываешь не самостоятельно. Кстати, о Велимире. Я подумал, что нам нужно как-то решать вопрос с перепиской, потому что доверять обычной почте — значит сразу сдать все карты любому, кто догадается заглянуть в конверт. Предлагаю использовать его. Знаю, звучит сомнительно. Он доверчивый, вечно волнуется и иногда бесит своей преданностью. Но в этом-то и преимущество. Кто заподозрит этого низкорангового подчинённого в том, что он носит личную переписку двух Предвестников? Для всех он просто помощник, который мотается между столицей и Нод-Краем за припасами, записями и оборудованием. И, что важнее, он предан настолько, что даже не догадается заглянуть в конверт. А если догадается — никогда и никому ничего не расскажет, потому что, во-первых, знает, что я могу вырвать ему язык, а во-вторых, я для него выше, чем Архонты, а предавать Архонтов не самое лучшее решение. Что скажешь? Доверяешь ему или лучше придумать что-то другое? Если посчитаешь этот вариант приемлемым — передавай ответ с ним. Он всё равно будет регулярно ездить в Снежноград за всякой всячиной. Я прослежу, чтобы эти поездки выглядели естественно: то реактивы закончились, то оборудование сломалось, то Велимиру срочно понадобилось проведать родственников (которых у него, к слову, нет, но откуда об этом знать посторонним). В Нод-Крае погода приятнее, чем в Снежной, будет время соскучиться по метелям. Обосновался в исследовательском центре, который на северных окраинах Нод-Края. Возможно, вспомнишь об этом месте. Наверняка его строили под твоим чутким финансированием. Исследования продвигаются. И вот что важно: я близок к тому, чтобы получить доступ к силе, которую местные называют лунной. Если всё сложится, это изменит многое. Не хочу вдаваться в детали в письме, но, скажем так, есть шанс подняться на уровень, который обычно приписывают богам. Я, кажется, уже рассказывал тебе об этом, но сейчас это не просто теория, а возможность. Интересно, как на это посмотрит Царица? Надеюсь, она не решит, что я слишком много на себя беру. Хотя, знаешь, мне всегда было плевать на чужое мнение. Кроме твоего, пожалуй. Не пугайся раньше времени, я только в начале пути. Но хочу, чтобы ты знал: то, что я здесь делаю, может обернуться чем-то большим. Кстати, до меня дошли слухи, что Марионетка тоже собирается в Нод-Край. Хотя, пока это письмо доползёт до тебя, она наверняка уже будет здесь. Надеюсь, мы с ней разминемся — её общество вряд ли добавит вдохновения моим исследованиям. Письмо вышло длиннее, чем я планировал. Наверное, потому что писать тебе оказалось… неожиданно приятно. Признаться, я вообще не думал, что буду это делать — писать письма, как какой-нибудь сентиментальный поэт. Но, видимо, ты на меня так влияешь. Надеюсь, тебя это не слишком обременяет? Или, может, ты даже рад? Хотя, зная тебя, ты скорее съязвишь в ответ, чем признаешься. Береги себя. И не кури слишком много — я догадываюсь, что сейчас ты превышаешь свои же сигаретные лимиты. И вообще, как ты там? Надеюсь, что ты высыпаешься, а то смерть от бессонницы не такая редкая, как может показаться на первый взгляд. Д. P.S. Твой ход, Регратор. Посмотрим, умеешь ли ты писать письма так же хорошо, как считать мору.» Панталоне перечитал письмо трижды. Сначала — просто пробежался глазами, ловя знакомые интонации за каждой строчкой, потом медленно, смакуя, будто пил дорогое вино, и в третий раз — уже выборочно, возвращаясь к самым важным местам: к тому, где Доктор писал, что ему не всё равно на его мнение, и упомянул, что Панталоне «дорогой». Жив, добрался, уже влез в какие-то исследования — всё стандартно, Девятый именно это и хотел узнать. Предложение с Велимиром было более чем разумным. Неопытный, преданный до фанатизма, для всех — просто тень за спиной Второго, идеальный почтальон. Панталоне мысленно отметил, что надо будет как-то закрепить эту легенду — может, действительно придумать для Велимира пару поручений, связанных с банком, чтобы его визиты выглядели естественно. Он снова взял листы, пробежался взглядом по строчкам про лунную силу, про богов, про Царицу. Это звучало странно и пугающе, но в то же время вызывало огромную гордость за Доктора. Сомнений в нём у Дельца не было, но всю эйфорию снова разрушила тревога. Панталоне откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Всё-таки приятные эмоции смогли заглушить негативные, он почувствовал тепло внутри, будто что-то на душе отлегло. Его позабавило, что Дотторе ни разу не написал «я скучаю», но буквально каждая строчка была этим пропитана. Он открыл глаза, посмотрел на чистый лист бумаги, который лежал на краю стола, а потом на письмо Доктора. Взгляд зацепился за строчку, где тот предлагал посмотреть, умеет ли он писать письма так же хорошо, как считать мору. «Посмотрим, — подумал Панталоне. — Посмотрим, кто кого».