Зеркало, которое нельзя разбить

Нод-Край определённо не нравился Доктору. Если задуматься, то какое место ему вообще нравилось? Какое место он мог бы назвать своим домом? Сумеру? Нет, точно не Сумеру. Прекрасная поговорка из Снежной «где родился — там и пригодился» могла бы отлично охарактеризовать отношения Дотторе и Сумеру, если бы не эти глупые старики из Академии, если бы не их лицемерие, если бы не эта вечная погоня за мудростью, которая на деле оказалась трусостью. В Сумеру поклонялись Богине Мудрости, но в этой стране не нашлось места тому, кто хотел не просто накапливать знания, а менять саму природу человека. Он говорил, что люди — всего лишь машины определённой сложности, и если разобрать эту машину на части, понять механизм, то можно собрать её заново — лучше, сильнее, выносливее. За это его назвали еретиком, за это выгнали из Академии. Сумеру была колыбелью, которая выбросила своё дитя, едва оно начало задавать неудобные вопросы, но точно не местом, которое можно назвать домом. Как насчёт Снежной? Эта страна была местом, где его приняли, когда никто другой не хотел. Не за красивые глаза и не за послушание, а за то, что он умел делать то, на что другие не решались. Здесь не задавали лишних вопросов о методах, здесь ценили результат. Здесь он получил статус, лаборатории, ресурсы, свободу, о которой в Сумеру даже не мечтал, а ещё здесь он встретил Панталоне. Пожалуй, именно Снежную Доктор и считал своим домом, хотя климат тут оставлял желать лучшего. Но дом — это не климат, дом — это когда есть куда и к кому вернуться. А сейчас точно было к кому возвращаться. Сейчас эти мысли не имели никакого смысла. Он был в Нод-Крае, откуда не было выхода, пока Доктор не закончит то, за чем прибыл, пока не выполнит указ Царицы. Здесь, в автономной области, сидя под фальшивым небом, где звёзды скрывались за слоями иллюзии, он чувствовал себя ближе к правде, чем когда-либо. Лаборатория, которую он обустроил в исследовательском центре, представляла собой странную смесь привычного беспорядка и вынужденной строгости: столы, заваленные схемами и образцами, чертежи, развешанные на стенах, и небольшое окно, которое чаще всего было завешано плотной шторой. Доктор работал допоздна, и это не было чем-то необычным — он вообще не признавал деления на день и ночь, когда речь шла о деле, которое могло изменить всё. — Ты снова торчишь здесь вместо того, чтобы нормально отдыхать, — раздался голос Омеги у порога. Сегмент стоял, прислонившись к косяку, с видом человека, который пришёл жаловаться и будет делать это всеми доступными методами. — Скоро сам превратишься в тень от лабораторной лампы. Только, в отличие от неё, будешь жаловаться на усталость, а не на то, что тебя не замечают. — Я не жалуюсь, — не оборачиваясь, ответил Доктор. — Это потому, что ты даже себе не можешь в этом признаться. — Омега шагнул в лабораторию, не спрашивая разрешения, и остановился у стола, разглядывая разложенные схемы и чертежи. — Ты знаешь, остальные сегменты спрашивают, когда ты планируешь поделиться результатами. Или ты решил, что мы теперь для тебя недостаточно хороши, раз ты водишь дружбу с банкирами? Дотторе на секунду замер, ручка дрогнула в руке, но он быстро сконцентрировался. — Передай им, что результаты будут, когда я сочту нужным их представить, — сказал он. — И что дружба с банкирами, как ни странно, приносит больше пользы, чем вечные споры о том, чья теория ближе к истине. Омега усмехнулся, но возражать не стал. Вместо этого он взял одну из бумаг, повертел в руках и снова положил на место, демонстративно небрежно. — Ты правда думаешь, что сможешь это сделать? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то, похожее на искреннее любопытство. — Стать богом и получить то, что другие пытались только украсть. — Я не собираюсь становиться богом в привычном понимании, — поправил Доктор, откладывая ручку и поворачиваясь к сегменту лицом. — Боги — это те, кто заперли правду за фальшивым небом и назвали это порядком. Они молчат, пока мир рушится, а потом обрушивают гнев на тех, кто посмел искать ответы. Я не хочу быть частью этой системы, я хочу выйти за её пределы. — Звучит красиво, — протянул Омега. — Но по сути — то же самое. — По сути — это свобода. — Доктор усмехнулся. — И возможность делать то, что я считаю нужным, не спрашивая разрешения у тех, кто боится собственной тени. Омега хмыкнул, развернулся и вышел, бросив на пороге: — Посмотрим, что из этого выйдет. Только не забудь, что свобода — штука дорогая. И банкиры, наверняка, знают это лучше других. Дверь закрылась, и Дотторе остался один. Он не успел вернуться к работе, потому что дверь снова распахнулась — на этот раз с таким грохотом, что задребезжали пробирки на стеллажах. Его это уже начинало злить: о каких результатах мы говорим, если его лаборатория стала местным проходным двором? — Господин! Велимир влетел в лабораторию, запыхавшийся, с румянцем на щеках и каким-то лихорадочным блеском в глазах. Он выглядел так, будто пробежал не один километр, не сбавляя темпа, Доктор даже забеспокоился, не шёл ли он из Снежной пешком. — Я вернулся, — выпалил он, едва переведя дух. — Всё сделал, всё передал. — Отлично, — кивнул Дотторе. Доктор продолжил копаться в кипе бумаг, перебирая листок за листком, крепко сжимая ручку, будто вот-вот должен был найти нечто важное. Велимир же всё ещё стоял солдатиком напротив, пронзительно смотря на Второго и прожигая в нём дыру. Дотторе медленно выдохнул, чувствуя напряжение, и поднял взгляд вверх. — Что? — Я хотел ещё сказать, что по пути решил заехать в Нашгород. Знаете, вообще-то это совсем не по пути от столицы к лаборатории, но я подумал, что вам может быть важно знать, что там происходит. Доктор вновь медленно выдохнул, отложил ручку, скрестил руки и, не перебивая, дал Велимиру выговориться. — Ну, рассказывай. — Там сейчас очень неспокойно, — продолжил подчинённый, подходя ближе и понижая голос. — Я разузнал у местных. Говорят, Сошедшая снова здесь, и с ней какие-то странные люди, — Велимир перешёл почти на шёпот. Дотторе склонил голову и подпер рукой подбородок. До чего же этот парень любил тянуть и доводить все свои рассказы до абсурда. Зачем он говорил шёпотом, если они находились в лаборатории вдвоём? Но всё-таки при упоминании Сошедшей рука сжалась в кулак. Глупая девчонка, которая вечно крутится под ногами у Предвестников. Та, чьи действия в других регионах Фатуи до сих пор расхлёбывали. — Я узнал про Нефер — глава Куратория тайн, все её боятся, она очень умная и расчётливая, ещё есть Лаума — верховная жрица Детей Морозной Луны, странная рогатая женщина. — Странная, потому что рогатая? — Именно так, — утвердительно кивнул Велимир. — И Инеффа с Айно — эти двое работают в мастерской, если пьянчужка во «Флагмане» ничего не перепутал, то Айно — это ребёнок, а Инеффа вообще робот, представляете? — Это просто удивительно, Велимир, — саркастично произнёс Доктор. — Очень ценная информация для меня. — Я думаю, что вряд ли они могут представлять опасность, но решил рассказать и про них. — Это всё? Я могу продолжить работу? Молодой человек помотал головой, наклонившись ко Второму ближе. — Есть ещё несколько выходцев из Мондштадта в этой компании, но я подумал, что люди из региона, который до сих пор живёт в каком-то средневековье, вас мало заинтересуют. Так вот, все они что-то затевают, и, судя по слухам, это может быть опасно для… ну, для всех, кто здесь не местный. — Это просто великолепно, что ты думаешь, Велимир. Дотторе вспомнилось, что Сандроне уже была здесь, об этом ему любезно сообщили подчинённые из разведки. Обосновавшись ближе к Нашгороду, она наверняка уже успела вляпаться во что-то. Значит, вся эта шайка уже знала о присутствии Предвестников в Нод-Крае. Что ж, оно и к лучшему, чем быстрее он закончит со всем этим сбродом, тем быстрее сможет вернуться домой. — И ещё, наставник, — молодой человек замялся, явно собираясь с духом. — Я узнал про двух светоносцев: Флинса, он живёт на маяке на северном острове, охраняет кладбище, а второй — Иллуги. — И? Ближе к сути. — Иллуги постоянно к нему ездит, возит припасы, проверяет, как дела. Местные говорят, что Иллуги боится оставить Флинса одного. — Почему? — Доктор заинтересованно поднял голову от бумажек на столе. — Как мне сказали, он беспокоится и... Велимир запнулся, покраснел и добавил уже тише: — И знаете, я заметил, когда о них говорят, все как-то странно улыбаются. Как будто… ну, как будто они больше, чем просто коллеги. Понимаете? Второй задумался, анализируя сказанное Велимиром. Что значит «больше, чем просто коллеги»? Близкие друзья? И к чему вообще начал об этом Велимир? — А конкретнее? — Я вот подумал, что это немного напоминает вас с господином Панталоне. Ну, то есть, вы тоже всегда друг о друге беспокоитесь, даже если не говорите прямо. И он вам письма пишет, и вы ему… Он не договорил, потому что Доктор резко поднялся из-за стола, и стул с грохотом отъехал назад. Велимир вздрогнул и попятился, но Предвестник даже не посмотрел на него. — Ты, кажется, забыл, зачем тебя отправили в столицу, — голос Дотторе прозвучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось то, что Велимир научился распознавать как предупреждение. — Я просто… я хотел сказать, что в кабинете господина Панталоне пахло сигаретами, когда я был там. Он, наверное, очень нервничал. — Велимир помолчал, а потом добавил: — Но выглядел он как всегда безупречно. Даже если он нервничает, никто бы не догадался об этом. Доктор вдруг замер. — У тебя, видимо, слишком много свободного времени в столице, если ты успеваешь оценивать внешность Предвестников, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось что-то, от чего Велимир непроизвольно попятился к двери. — Я просто… я хотел… — Иди, — перебил Дотторе, снова склоняясь над столом. — И в следующий раз не отвлекайся от поручений. Велимир кивнул, положил конверт на стол и быстро выскользнул за дверь. Наконец-то Второй остался наедине с собой, чтобы переварить всю информацию, которую ему выдал помощник. Возможно, прямо сейчас Сошедшая и её спутники строили планы, которые могли нарушить его собственные. Среди них была жрица Детей Морозной Луны, у которой, по информации Доктора, был доступ к занятной реликвии, которая была ему необходима. Интересная информация, он обязательно обдумает, как её использовать, когда завершит более важные дела. Взгляд упал на конверт на столе. Доктор взял его в руки, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое за эти недели, проведённые в этом паршивом Нод-Крае, среди схем, чертежей, образцов и споров с сегментами. Он открыл конверт, отбросив все мысли на потом. «Драгоценный коллега (не спрашиваю, как мне тебя называть — я уже выбрал. К тому же, ты сам предложил договориться потом, так что пока я пользуюсь правом выбора), письмо твоё получил, прочитал и убедился, что ты способен превратить даже короткую весточку в многостраничный трактат о бытовых неудобствах и собственном величии. Если бы ты вкладывал столько же усилий в свои отчёты, мне, возможно, не приходилось бы перепроверять каждую смету. Впрочем, кто я такой, чтобы учить гения и будущего бога? Ты спрашивал, как меня называть. Мне нравится вариант «дорогой», звучит многообещающе и даёт надежду, что ты не будешь жалеть таких обращений. Можешь смело использовать, главное, не пожалей, что вообще предложил этот вариант. Что касается Омеги, предложение заманчивое, но, знаешь, я не привык вкладываться в копии, когда есть оригинал. Если уж тебе так не терпится, чтобы я кого-то приютил, начинай с себя, а Омега пусть и дальше ворчит в твоей лаборатории. Кстати, он уже освоился? Если нет, попробуй поиграть с ним в шахматы, если это заинтересовало тебя, то может на какое-то время займёт и его, чтобы не тратить все эмоции на негатив. Сотрудников, которые везде влезут и со всеми договорятся, у меня нет. Я предпочитаю нанимать людей, которые умеют работать, а не совать нос в чужие дела. Но если тебе так нужен образец для подражания, можешь считать, что Велимир прошёл у меня собеседование. Только ему не говори — мне кажется, что он меня боится, и меня вполне устраивает этот расклад. Велимиру я доверяю ровно настолько, насколько можно доверять человеку, который врывается в мой кабинет с посланием и при этом считает нужным сообщить, что ты бормочешь что-то про мои комментарии, когда пишешь мне. Знаешь, в моём банке за такие подробности увольняют. Но, видимо, у тебя свои методы поощрения инициативы. Скажи честно, он правда вот такой, или это просто хорошо отрепетированная роль? Спасибо, конечно, что ты обо мне позаботился и попросил не пугаться раньше времени, но это мало помогло. Знаешь, я действительно испытываю гордость за тебя и за то, что ты делаешь. Возможно, если бы богом стал ты, то я бы перестал их презирать. Если сможешь доверить бумаге весь свой план, то мне бы было интересно почитать подробнее. Не знаю, нарочно или случайно ты уточнил, что тебе не плевать на моё мнение, но я, пожалуй, не буду спрашивать, почему именно моё мнение тебе не безразлично. Боюсь, ответ мне не понравится или, наоборот, понравится слишком сильно. Сандроне действительно уже там, надеюсь, вы разойдётесь по разным углам. Если нет — постарайся, чтобы ваша встреча не затягивалась. Мне, признаться, интереснее читать о твоих лунных экспериментах, чем о том, как ты споришь с Марионеткой. Кстати, вы уже успели пересечься? Или пока обходитесь без контактов? На днях я видел на улице человека с букетом фиолетовых альстромерий. Цветы, которыми ты пытался извиниться перед балом. Помню, я тогда подумал, что это абсурдно — извиняться цветами, да ещё такими мрачными. Сейчас я понимаю, что ты просто выбрал цвет, который ассоциируется у тебя со мной. Или ты просто хотел, чтобы каждый раз, глядя на них, я вспоминал, как ты не умеешь извиняться? В любом случае, сработало. Кстати, ты вообще знаешь, что значат альстромерии этого оттенка на языке цветов, или это была случайность? Признаться, задаюсь этим вопросом с того дня. Ты спрашивал, рад ли я, что ты пишешь мне длинные письма: да, ты определённо симпатизируешь мне больше других назойливых поклонников. Курю меньше, чем мог бы, но больше, чем хотелось бы. Со сном ситуация тоже не очень, но, знаешь, когда получаешь письма, в которых кто-то переживает, высыпаешься ли ты, это как-то компенсирует бессонницу. Не буду спрашивать, хорошо ли спишь ты, а то это уже получится какой-то обмен любезностями. Хотя я и так знаю, что положительного ответа на этот вопрос не будет. Царицы ради, не влезай в неприятности. П. P.S. Если ты думаешь, что я сижу и жду твоих писем, как героиня дешёвого романа, то ты прав. Но если кому-нибудь скажешь, я буду это отрицать.» Доктор дочитал письмо до конца и некоторое время просто сидел, глядя на сложенные листы, не решаясь их убрать. В тишине лаборатории каждое слово письма отзывалось где-то внутри, заставляя пальцы сжиматься на краю стола. Он перечитал последнюю строчку, где Панталоне признавался, что ждёт писем, и требовал никому не говорить об этом, — и уголки его губ дрогнули в улыбке. «Героиня дешёвого романа», — мысленно повторил Дотторе, и улыбка стала шире. Он представил, как Панталоне писал эти строки: наверняка отложил отчёты, усмехнулся своей же фразе, но всё равно оставил её в письме. Пальцы пробежали по бумаге, задержались на строчке про обращение «дорогой». Доктор провёл по ней большим пальцем, будто пытаясь нащупать вдавленные следы от пера. Девятый так просто написал, что ему нравится такое обращение, и предложил пользоваться, словно это было обычным обращением по имени. Дотторе поймал себя на том, что снова улыбается, и подумал, что, наверное, так и будет теперь его называть. Второй перечитал абзац про альстромерии, и взгляд его задержался на строчках, где Панталоне спрашивал, знает ли он язык цветов и был ли выбор случайным. Девятый помнил — помнил и цветы, и тот ужасно неловкий день, когда Доктор пытался извиниться, и теперь, спустя столько времени, всё ещё возвращался к этому вопросу. Дотторе усмехнулся, покачал головой и подумал, что если бы его спросили, он, наверное, сказал бы, что это просто забавное совпадение, но Панталоне, кажется, уже догадался, что в действиях Доктора случайностей не бывает. Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман брюк, ладонь задержалась на ткани, проверяя, что оно на месте. Странное чувство — носить с собой чужие слова, но определённо приятное. Он обязательно напишет ответ, но Велимиру нужно было хотя бы пару дней отдыха перед новой вылазкой в столицу, поэтому, закончив с самой хорошей частью этого дня, мысли снова ушли в работу. На словах план Доктора был очень простым: получить три лунных светоча и стать богом нового мира. По факту тоже было не слишком сложно: он потратил огромное количество времени на изучение Праха Древней Луны, он смог получить знания о лунах, войдя в контакт с фантомами Гипербореи, а также получить часть гиперборейских технических разработок. Два лунных светоча уже были у него, остался последний. Была проделана колоссальная работа, но для завершения всего этого ему нужна была Коломбина, которую до сих пор не получилось найти. В теории он мог бы попробовать создать последний лунный светоч самостоятельно, но это усложнило бы работу и отняло бы больше времени. Доктора позабавила мысль, что врождённая особенность Коломбины оказалась совсем не уникальной. Он задумался о том, есть ли вообще что-то уникальное в людях, существах и божествах, чего было бы нельзя создать искусственно. Пожалуй, нет. Любая сила, любой талант, любая особенность — всё это рано или поздно поддаётся анализу, разбору на составляющие и воспроизведению. И если с Коломбиной всё было именно так — её дар оказался не уникальным, а всего лишь воспроизводимым при должном упорстве, — то почему бы не пойти дальше? Если бы с Панталоне что-то случилось, смог бы он создать его копию? Что-то вроде сегмента, который в точности повторял бы манеру говорить, закатывать глаза, вести переговоры и разбираться с отчётами, при этом не забывая улыбаться? Мысль пришла сама собой, и Доктор даже несколько секунд её обдумывал с привычной для себя беспристрастностью. Теоретически — да. Набор поведенческих паттернов, речевых оборотов, профессиональных привычек, даже эта его привычка курить через мундштук — всё это можно было бы воспроизвести. Возможно, даже характер — упрямый, язвительный, с этой скрытой за слоями расчёта теплотой, которую Девятый так старательно прятал и которая всё равно прорывалась в самые неожиданные моменты. Но Доктор поймал себя на том, что не хочет продолжать эту мысль. Не потому, что это было технически сложно — нет, сложности его никогда не пугали. А потому, что даже если бы он смог воссоздать каждую деталь, каждую эмоцию, каждую тень на лице Панталоне, — это всё равно был бы не он. В этом «не он» не было научного обоснования, это противоречило всему, во что он привык верить, но тем не менее это было так. Пожалуй, в этом и заключалась та самая уникальность, которую он не мог объяснить, но которую научился распознавать. Не в способностях, не в талантах, не в гениальности, а в том, что даже самая точная копия не сможет заменить оригинал, потому что оригинал стал для него чем-то большим, чем набор воспроизводимых характеристик. Доктор усмехнулся собственным мыслям, достал письмо Панталоне из кармана и перечитал последние строки. На волне своих размышлений Второму захотелось написать ответ прямо сейчас. Видимо, Велимир всё-таки останется без отдыха между поездками.