Зеркало, которое нельзя разбить

Велимир шёл по улицам Снежнограда и в который раз ловил себя на мысли, что ничего не понимает в этой жизни. Ещё недавно он был простым помощником, которого наставник иногда приглашал помогать в малозначимых экспериментах, а иногда и вовсе не замечал, а теперь он — главный курьер в переписке двух Предвестников, которые, если верить его собственным наблюдениям, испытывали друг к другу чувства, выходящие далеко за пределы рабочих отношений. Велимир предпочитал не думать, что делали эти двое, когда никто не видел, потому что стоило ему вспомнить, как Доктор замирал при упоминании господина Панталоне, а тот, в свою очередь, едва скрывал улыбку при виде конверта, и его самого начинало трясти от понимания собственной значимости. Он носил не просто письма, он носил то, что эти двое боялись сказать вслух, и от этого груз в кармане казался тяжелее. Здание банка Северного Королевства встретило его привычной роскошью — здесь всё дышало порядком, от полированного мрамора до идеально вычищенных ковровых дорожек, и Велимир каждый раз чувствовал себя чужеродным элементом, который вот-вот выпадет из этой безупречной картины. Секретарь Девятого, усвоивший правила игры, даже не поднял головы, когда Велимир приблизился, — только коротко кивнул в сторону кабинета. Велимир сглотнул и двинулся дальше, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В прошлый раз господин Панталоне был даже любезен, но кто знает, что у него на уме сегодня. Дверь в кабинет была приоткрыта, и Велимир, сделав глубокий вдох, постучался и вошёл. Делец сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги, но он даже не смотрел на них — взгляд его был устремлён на дверь, и когда Велимир переступил порог, Девятый позволил себе улыбку. Не ту, которую он надевал для подчинённых и партнёров, а человеческую и тёплую, от которой у Велимира внутри всё переворачивалось, потому что он знал, кому она предназначалась на самом деле. — А, Велимир, — голос Панталоне звучал ровно, но в нём чувствовалось нетерпение, которое он даже не пытался скрыть. — Ты раньше, чем я ожидал. Неужели Доктор решил, что я заждался? — Добрый день, господин Панталоне. Да, признаться, я даже не успел отдышаться между поездками, — он начал шарить по карманам. — Это замечательно, когда в твоих услугах нуждаются, цени это. Велимир открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но вместо этого только замялся и продолжил рыться в карманах, чувствуя, как лицо заливается краской. Он же помнил, что письмо здесь. Он сам его забирал, сам клал во внутренний карман, чтобы не потерять, и по дороге проверял раз десять, но теперь пальцы нащупывали только пустоту. — Я… сейчас, — пробормотал он, перебирая карманы с нарастающей паникой. — Оно было здесь, я точно помню… Панталоне, который ещё секунду назад смотрел на него с улыбкой, вдруг напрягся. Его пальцы, державшие какой-то документ, дрогнули, а взгляд стал острым, будто он скальпелем прошёлся по лицу Велимира. — Где письмо? — голос Девятого звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось то, от чего у Велимира подкосились колени. — Я не знаю, — выдохнул он, выворачивая карманы, один за другим, но конверта не было. — Я положил его во внутренний карман, когда наставник отдал, я проверял… Когда я шёл до вокзала, на окраине началась стычка — светоносцы и Фатуи сражались с Дикой Охотой, я остановился, чтобы не попасть под удар, а когда всё кончилось, пошёл дальше и только сейчас заметил, что… что его нет. Он замолчал, глядя на Панталоне с ужасом, который не мог скрыть. Девятый смотрел на него несколько секунд, и в его глазах что-то менялось. Тепло уходило, уступая место чему-то холодному и тяжёлому, казалось, что воздух в кабинете стал душным, будто перед грозой. — Ты потерял письмо, — сказал Делец. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Велимира так, будто перед ним был не живой человек, а никчёмная вещь, которую пора выбросить. — Ты потерял письмо от Доктора, которое должен был передать мне лично в руки, потому что на окраине была какая-то стычка и ты решил, что самое важное — это остановиться и посмотреть. — Я не… — голос молодого человека сорвался. — Я не специально, я просто… — Просто что? — Панталоне подался вперёд, и в его голосе появилась та нотка, которая всегда была началом бури. — Просто решил, что письма, которые тебе доверяют, можно терять? Или ты думал, что если наставник не вырвал тебе язык за прошлую болтовню, то теперь тебе всё позволено? Велимир попятился к двери, чувствуя, как щёки горят, а глаза начинают слезиться. — Я найду его, — выпалил он. — Я вернусь на то место, спрошу у светоносцев, может, они… — Иди, — перебил Девятый, и в этом коротком слове было столько холода, сколько Велимир не чувствовал за все годы в Снежной. — Иди и больше не приходи. С таким отношением к делу я не могу доверять тебе даже пустой конверт, не то что письмо. Молодой человек открыл рот, чтобы возразить, но Панталоне уже смотрел в бумаги, и его лицо было непроницаемо. Он простоял ещё несколько секунд, надеясь, что Девятый передумает, скажет что-то ещё, но тишина в кабинете стала оглушающей. Он вышел, закрыл за собой дверь и прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени. Оставшись наедине с самим собой, Панталоне смотрел на стопку документов, которые ещё несколько минут назад казались ему важными, а теперь не имели никакого смысла. Письмо потеряно. Письмо, в котором Доктор, наверное, отвечал на его вопросы, писал про цветы, про луну, про то, что скучает. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри снова разрастается тревога, от которой он так старательно отмахивался последние дни, убеждая себя, что всё под контролем. Мысль пришла не сразу, но, появившись, вцепилась мёртвой хваткой. Панталоне открыл глаза, посмотрел на дверь, за которой только что скрылся Велимир, и представил, как конверт, исписанный докторским почерком, лежит на столе у какого-нибудь светоносца или, что хуже, у того, кто с радостью использует его против них. Панталоне провёл рукой по лицу, чувствуя, как холод от пальцев пробирает до костей. Как же всё это было глупо — эти письма, эти ожидания, эти эмоции, доверенные бумаге. Он всегда знал, чего стоят слова и сколько можно заплатить за молчание, но позволил себе написать «жду», позволил себе признаться, что скучает, а Доктор, вероятно, не упустил возможности ответить взаимностью, что теперь могло дорого стоить им обоим. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на заснеженные улицы, по которым, наверное, уже бежал Велимир, чтобы найти потерянное письмо. Найдёт или не найдёт? Если найдёт — хорошо, а если нет… Панталоне не хотел думать, что будет, если письмо не будет найдено. Он знал только одно: если письмо попадёт не в те руки, Доктору в Нод-Крае станет гораздо сложнее и опаснее, чем сейчас, и Девятый ничем не сможет ему помочь.

***

В Нод-Крае уже была ночь, когда в дверь постучали. Стук был тяжёлым, от которого задрожали стены, и девушка, сидевшая за столом, разбирая какие-то схемы, подняла голову и поморщилась. Она не любила, когда её отвлекали, особенно когда работа шла хорошо. — Войдите, — сказала она, голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось раздражение, которое она даже не пыталась скрыть. Дверь открылась, и в комнату шагнула огромная механическая фигура, чьи шаги сотрясали пол. В руках робот держал конверт, чуть помятый, будто его только что нашли в снегу или луже, и, не произнося ни слова, положил на стол перед девушкой. — Что это? — спросила она, не прикасаясь к конверту. Робот сделал шаг назад и замер, ожидая дальнейших указаний. Она взяла конверт, повертела в руках, рассматривая почерк, и усмехнулась. Она знала, кто писал эти строчки, ещё до того, как открыла. Она считала, что ожидание — самое худшее, что было в этом мире, поэтому незамедлительно вскрыла конверт, рассматривая содержимое. «Дорогой Панталоне (надеюсь, что ты имел в виду это, согласовав обращение «дорогой», а то если я буду называть тебя дорогим без имени, то это уже будет какая-то интимная переписка), я, в свою очередь, перечитал твоё письмо и убедился, что ты способен потратить удивительное количество слов на то, чтобы ни разу не сказать главного, но при этом дать понять, что скучаешь, волнуешься и, кажется, всерьёз решил, что я способен на длинную переписку. И, видимо, ты прав, потому что ради тебя я даже на это согласен, хотя ещё недавно считал такие занятия пустой тратой времени. «Драгоценный коллега»? Признаться, звучит неплохо, позволь узнать, как ты оцениваешь мою драгоценность? Может, в каратах или процентах? Ты спрашивал про Омегу, и я отвечу: нет, он не освоился, но идея с шахматами оказалась на удивление удачной. Когда я предложил ему партию, то он согласился. Надеюсь, что это занятие ему действительно понравится, а я не потеряю сноровку и по возвращению смогу снова обыграть тебя. Правильно ли я понял, что ты готов приютить меня? Аккуратнее с предложениями, я ведь могу и согласиться. Отвечая на вопрос про Велимира, я подтверждаю: он правда такой, никакой роли, просто мальчик, который искренне считает, что помогает. Признаться, я тоже считаю, что он тебя боится сильнее, чем меня, а это, знаешь ли, неплохой показатель того, какую репутацию ты успел себе создать даже среди тех, кто с тобой почти не сталкивается. Интересно, если бы мы с тобой не общались так близко, я бы тебя боялся? Думаю, что вряд ли, но предпочитаю не думать о том, как ты ведёшь себя с теми, кто тебе не нравится. Дела идут хорошо, и даже лучше, чем могли бы, если бы не вечные помехи в виде местных светоносцев, которые, судя по словам Велимира, уже сбились в стаю и что-то затевают вместе с Сошедшей и другими неприятными личностями. С Сандроне мы пока не пересекались, и я надеюсь, что твоё пожелание «разойтись по разным углам» сбудется, потому что мне, если честно, совсем не хочется тратить время на неё, и я бы предпочёл, чтобы всё моё свободное от исследований время уходило на письма тебе. Панталоне, случайности — не про меня, если бы я не хотел тебе написать, что твоё мнение для меня важно, то не написал бы. А важно потому, что ты небезразличен мне. Как тебе такой ответ? Не понравился или, наоборот, понравился слишком сильно? Если рассказывать про план: он сложнее, чем просто «стать богом». Подробности мне бы хотелось рассказать тебе лично, если, конечно, ты не передумаешь называть меня «драгоценным» после того, как узнаешь, насколько далеко я готов зайти ради того, чтобы выйти за пределы системы, которая нас всех держит за марионеток. Цветы были осознанным выбором. Не забывай, что моя родина Сумеру, где цветы имеют особое значение. Мне, признаться, нравится, что ты до сих пор об этом думаешь и задаёшься вопросом, случайно ли я их выбрал, а значит, всё было не зря, и я всё-таки удачно решил не менять цвет и не отдавать предпочтение чему-то более безопасному и скучному. Я обещаю, по возвращению я проведу лекцию о вреде курения и о том, как тяжело придётся экономике Снежной, если ты умрёшь, когда твои лёгкие перестанут справляться. Теперь о том, о чём ты не спрашивал, но кто-то должен написать это первым: я скучаю. И это чувство, признаться, меня пугает, потому что я привык считать, что ничто не может быть настолько важным, чтобы отвлекать меня от цели, а теперь сижу и пишу тебе письмо вместо того, чтобы заниматься тем, ради чего приехал в эту паршивую дыру. Д. P.S. Кстати, если ты — героиня дешёвого романа, то кто тогда я? Тот самый злодей, который в конце оказывается не таким уж и злодеем?» Она дочитала письмо до конца и некоторое время сидела неподвижно, глядя на последнюю строчку, где Доктор сравнивал себя со «злодеем, который в конце оказывается не таким уж и злодеем». Губы её скривились в презрительной усмешке, которая не сулила ничего хорошего тому, кто сейчас попался бы ей под руку. Мысль о том, что этот человек, считавший себя выше любых слабостей, наконец-то нашёл достойного собеседника для своих излияний, казалась ей одновременно забавной и отвратительной — как если бы она обнаружила, что её самый надёжный механизм вдруг начал проявлять признаки чего-то, напоминающего чувства. Девушка перелистнула страницу назад, пробежалась глазами по строчкам, где Доктор писал о шахматах, о цветах, о том, что скучает и боится собственных чувств, и внутри неё смешались злорадство, презрение и странное удовлетворение от того, что она оказалась права. Она всегда знала — с самого первого собрания, когда эти двое впервые появились вместе, что здесь что-то не то. Знала, что это закончится чем-то подобным — этими глупыми письмами, этими признаниями, этой слабостью, которую они оба так старательно прятали за цинизмом и финансовыми отчётами. Она встала, прошлась по комнате, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Два Предвестника, два человека, которые должны думать о делах Фатуи, о планах Царицы, а они пишут друг другу о цветах, о том, как приютить друг друга и о том, как скучают, и при этом боятся признаться, что их чувства стали для них важнее любой цели. Это было мерзко, смешно и нелепо. Она остановилась у окна и улыбнулась какой-то злой улыбкой. Теперь она знала, что Доктор не захочет, чтобы это письмо попало не в те руки. А значит, он будет делать то, что она скажет. По крайней мере, пока не вернёт себе этот маленький, но такой трогательный компромат. Вернувшись к столу, девушка аккуратно сложила письмо, убрала его в ящик и нажала кнопку вызова. Через несколько секунд в дверь постучали. — Госпожа? — голос подчинённого был почтительным, лишённым эмоций. — Передай Доктору, что я хочу его видеть, — сказала она, и в её голосе не было и тени той злости, которая ещё минуту назад кипела в ней. Теперь он звучал спокойно, даже приветливо. — Скажи, что у меня есть кое-что, что он, кажется, потерял. И что если он хочет это вернуть, ему стоит выделить время для встречи. — Да, госпожа Сандроне.

***

В лаборатории Доктор сидел в одиночестве, которого ему не хватало в последнее время. Омега давно ушёл, обиженный тем, что его обыграли в шахматы, Велимир ещё не вернулся из столицы, поэтому можно было заняться рабочими вопросами. У него появились мысли, как можно найти Коломбину, нужно было только… Стук в дверь отвлёк его от размышлений. — Войдите, — бросил Дотторе, не оборачиваясь, и на пороге появился один из подчинённых Марионетки — молодой человек в форме Фатуи, с лицом, лишённым всякого выражения, будто он был такой же механической куклой, как и те, что собирала его госпожа. — Господин Дотторе, — голос его был каким-то роботизированным, что заставило Второго задуматься, человек ли вообще был перед ним. — Госпожа просила передать, что хочет вас видеть. Она сказала, что у неё есть кое-что, что вы, кажется, потеряли. И если вы хотите это вернуть, вам стоит найти время для встречи. Доктор замер. Ручка, которую он держал, дрогнула в пальцах, оставив на бумаге неровную линию, но он быстро взял себя в руки, не позволив себе выдать ни малейшего признака беспокойства. — Потерял? — переспросил он, и в голосе его не было и тени того, что творилось внутри. — Интересно, что именно. — Она не уточняла, — подчинённый пожал плечами. — Сказала только, что вы поймёте. Дотторе медленно выдохнул, чувствуя, как где-то под рёбрами разрастается тяжесть, от которой дышать становилось сложнее. Могло ли это быть письмо? Зная Велимира — вполне. Письмо, которое должно было лежать на столе Панталоне, а вместо этого, судя по всему, никогда до него не доходило. Он представил, как бумага, исписанная его почерком, где он позволил себе быть слабым, где написал о том, что скучает, лежит сейчас на столе у Сандроне, и эта мысль заставила его пальцы сжаться в кулак. — Когда? — спросил он, и голос прозвучал на удивление спокойно. — Госпожа ждёт вас сегодня вечером. Доктор поднял голову, посмотрев на посыльного, и тот на мгновение замер, не зная, что ожидать от этого сумасшедшего Предвестника. — Передай своей госпоже, что я буду, — сказал Второй. — И что если ей действительно есть что мне показать, она может быть уверена — я не заставлю себя ждать. Подчинённый кивнул и вышел, оставив дверь открытой. Доктор смотрел ему вслед, и в голове его крутилась только одна мысль: какой же он идиот. Вероятно, письмо, в котором он позволил себе написать всё, что так долго держал в себе, что не решался сказать вслух даже тогда, когда стоял с Панталоне в той маленькой комнате, сжимая его лицо в ладонях, оказалось в чужих руках. Он испытывал злость на Велимира, на самого себя и страх за того, кто ждал его письма в Снежной. Он думал о Девятом — о том, как тот, наверное, уже знал, что письмо не дошло, как волнуется, как, возможно, уже прокручивает в голове самые страшные варианты. Ещё Доктор задумался о том, что если Сандроне решит использовать письмо против них, то первым пострадает именно Панталоне — его репутация, его статус, его безопасность. Доктор прошёлся по кабинету и понял, что выбора у него нет. Он пойдёт на эту встречу и сделает всё, что потребует Марионетка, потому что письмо, которое он писал Панталоне, не предназначалось для чужих глаз. Потому что он не позволит никому использовать его чувства как оружие. Оставалось только решить, как забрать письмо, не потеряв при этом достоинства, и что он готов отдать за его возвращение.

***

Он вошёл в кабинет коллеги без стука, зная, что это её разозлит, и пробежался взглядом по рядам застывших механизмов, по чертежам на стенах, по безупречному порядку, который казался ему оскорбительным. Она сидела в кресле, которое больше походило на трон, и смотрела на него с выражением, которое нельзя было назвать ни злорадством, ни презрением — это было что-то более холодное. — Ты пришёл, — сказала она, проконстатировав факт, будто она ожидала этого с той же уверенностью, с какой ожидает восхода солнца. — Знаешь, в Сумеру такие штуки называли бы артефактами древней цивилизации, — Доктор взял со стола какую-то деталь, покрутил в руках и вернул на место. — Но в Сумеру, как известно, умели отличать настоящую ценность от дешёвого подражания. Девушка усмехнулась, и её пальцы пробежали по краю конверта, лежавшего на столе, и Второй невольно проследил за этим движением. — Ты знаешь, что это? — спросила Сандроне, приподнимая конверт двумя пальцами, будто держала не письмо, а что-то грязное и заразное. — Судя по тому, с какой нежностью ты к нему прикасаешься, — твоя новая кукла, — Доктор скрестил руки на груди. — Или ты решила сменить профессию? Уборщица, собирающая бумажки? Похвально, ряды Предвестников явно не для тебя. Она не обиделась, а только улыбнулась ещё раз. — Я прочитала, — сказала Марионетка, без тени смущения в голосе. — Надеюсь, ты не возражаешь. Твоя переписка оказалась познавательной. Я, признаться, всегда думала, что ты в конце концов найдёшь себе достойное развлечение, но чтобы это было настолько… трогательно. Она взяла письмо, развернула его и прочитала вслух несколько строк, выбирая самые личные, самые уязвимые: — «Я скучаю», «ты небезразличен мне», «это уже будет какая-то интимная переписка». Дотторе почувствовал, как внутри всё сжалось в какой-то болезненный комок. Он не переставал смотреть на неё, не просил остановиться, но чувствовал, как разгорается ярость, смешанная с унижением, которое он не испытывал со времён изгнания из Академии. — Я, если честно, ожидал от тебя большего, — он покачал головой, и в этом движении было столько разочарования, сколько она, наверное, не слышала ни от кого. — Ты могла бы создать что-то великое, а вместо этого ты собираешь чужие секреты и торгуешь ими, как последняя торговка на рынке. Жалкое зрелище. — Оставь свою жалость при себе. Я тоже ожидала от тебя большего, Доктор, и я думала, что слабость — не про тебя, — она аккуратно сложила письмо и снова положила на стол. — Ещё я думаю, что ты заплатишь за то, чтобы эта слабость осталась между нами. — Заплачу? — Дотторе усмехнулся, хотя внутри всё кипело. — Ты, кажется, путаешь меня с кем-то, кто привык платить по чужим счетам. Если тебе нужны деньги, обратись в банк. У тебя, кажется, есть связи с его владельцем, как и у всех Предвестников. Или ты боишься, что твои механизмы не произведут на него впечатления? Марионетка откинулась на спинку кресла, и в её позе было что-то царственное и надменное — она чувствовала свою власть, наслаждалась ею. — Ты знаешь, что мне нужно, — сказала Сандроне, не обращая внимания на его колкость. — Моё бюро требует расширения, а финансирование, которое выделяет банк, не покрывает даже половины моих расходов. Ты передашь своему… — она сделала паузу, подбирая слова, — своему дорогому Панталоне, что я жду увеличения бюджета в два раза. И я хочу, чтобы ты лично проследил, чтобы деньги поступили в срок. Не ты один тут хочешь работать, но неограниченное финансирование только у тебя. Потому что ты, в отличие от нас, знаешь, чем платить, когда денег не хватает, и, судя по всему, платишь с удовольствием. Доктор медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько презрения, что воздух в комнате, казалось, стал плотнее. — Не проецируй на меня свои фантазии. Ты хочешь, чтобы я просил у него денег для тебя? — Второй рассмеялся. — Ты, кажется, совсем свихнулась, если думаешь, что я стану унижаться перед тобой. — Не передо мной, — поправила она, и её голос стал ледяным. — Перед ним. Или мне отдать это письмо Царице? Она, кажется, была богиней любви. Уверена, ей будет любопытно узнать, что два её Предвестника тратят время на любовную переписку вместо того, чтобы думать о делах Фатуи. Или, может быть, сделать несколько копий для всех Предвестников? Пульчинелла, например, будет в восторге, ему твой дорогой Панталоне никогда не нравился. Доктор сжал челюсть. Эта бездарная Предвестница осмелилась использовать его чувства как рычаг давления. И, что хуже, она собиралась сделать их отношения достоянием сплетен и интриг, втянуть Панталоне в свою грязную игру. — Ты даже не представляешь, что затеяла, — сказал он, и голос его прозвучал спокойно, скорее даже безразлично. — Ты получишь то, что просишь, но запомни: ты только что подписала себе приговор. Когда Дотторе был уже у двери, Марионетка бросила: — Сейчас моё финансирование — три миллиона моры, мне нужно шесть. Закрывая дверь, он чувствовал, как она сверлит его взглядом. Мысль о том, что теперь ему придётся просить у Панталоне деньги для Седьмой, была невыносимой. Но ещё невыносимее было думать о том, что она сделает, если он откажется. Ещё три миллиона моры не были проблемой для Девятого, но он слишком хорошо знал Доктора, чтобы поверить, что тот вдруг решил помочь Сандроне просто так. Исходя из этого, оставался единственный вариант: нужно было достать деньги, не упоминая ни о Марионетке, ни об уязвимом положении Второго.