Зеркало, которое нельзя разбить

Панталоне разбирал бумаги, которые принёс кто-то из подчинённых Пьеро из Заполярного дворца, и с каждой новой страницей хмурился всё сильнее. Обычная процедура: сначала рабочие моменты Предвестники обсуждали с Шутом, а если он считал их важными, то передавал в нужные руки. Документы для Девятого были стандартными — запросы на дополнительное финансирование от Предвестников, каждый из которых считал, что именно его проект заслуживает внимания в первую очередь. Делец уже привык к этим бесконечным просьбам, привык отказывать не глядя, если с первой строчки идея казалась ему глупой, или одобрять, если того требовали обстоятельства или его личный интерес, но сегодня среди кипы бумаг оказался один лист, который он перечитывал уже в третий раз. Запрос от Доктора в виде трёх миллионов моры дополнительно на развитие проекта в Нод-Крае. Девятый отложил остальные бумаги и взял этот лист в руки, рассматривая знакомый почерк, которым было выведено официальное обоснование — необходимость закупки редких материалов, расширение лаборатории, дополнительные исследования. Всё выглядело убедительно, если бы он не знал точной сметы проекта Дотторе, которую сам же и утверждал какое-то время назад — семь миллионов с запасом и с учётом всех возможных непредвиденных расходов. И вот теперь — ещё три. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри закипает волнение, которое он пытался подавить, но которое упрямо возвращалось с того самого дня, когда Велимир выбежал из его кабинета, не найдя письма. Панталоне достал из ящика портсигар, вынул сигарету. Он повертел её в руках, раздумывая, нужна ли была ему порция никотина сейчас или лучше отложить, потому что курение никогда не помогало ему думать яснее, а только добавляло лишнюю тяжесть в груди, которую сейчас он и без того чувствовал слишком остро. Пальцы всё-таки привычно чиркнули спичкой, и Девятый смотрел, как огонь пожирает серу, прежде чем поднести её к сигарете. А когда дым наполнил лёгкие, Панталоне на мгновение закрыл глаза, позволяя себе задержаться в этом простом, скорее ритуальном действии. Доктор не объяснил, зачем ему деньги, не спросил напрямую, а отправил запрос через Пьеро, как будто они были просто коллегами, которые не обмениваются письмами, полными нежности и признаний. Это было странно и неправильно. Панталоне на секунду поймал себя на мысли: а что, если Дотторе всё-таки отправлял запрос ему, но письмо, как и то, которое он ждал, потерялось по дороге, и поэтому Второй обратился к Шуту? Но тут же отмёл эту идею — он, в конце концов, не чёрная дыра, чтобы все письма, летящие в его сторону, бесследно исчезали. Мысль о том, что Доктор не захотел его втягивать во что бы то ни было, была одновременно облегчением и ударом. Облегчением — потому что если бы он обратился к Панталоне, тот бы выделил любую сумму, не спрашивая, и это было бы уязвимостью, которую он, глава банка Северного Королевства, не имел права демонстрировать никому. Ударом — потому что Второй предпочёл просить у постороннего, а не у того, кто готов был дать всё. Значит, там, в Нод-Крае, произошло что-то, что заставило Дотторе скрывать свои проблемы. И это что-то, скорее всего, было связано с потерянным письмом. Панталоне снял очки, провёл пальцами по переносице, сжимая веки, и попытался унять холод, который разливался по телу с той же настойчивостью, с какой пурга за окном укутывала улицы Снежнограда. Он думал о том, что, возможно, письмо нашёл кто-то, кто решил использовать его против Доктора. И Второй, вместо того чтобы попросить помощи, пытается справиться сам. Он не хочет втягивать его в свои проблемы, потому что боится за него? И при этом сам, парадоксальным образом, не понимает, что Девятый давно уже не просто коллега, которого нужно защищать, утаивая правду. Он стал частью этой правды, и молчание Доктора — не защита, а ещё один повод для беспокойства. Делец посмотрел на документ, на строчку с суммой, на официальную печать и понял, что выхода нет. Он подпишет бумаги и выделит Второму эти деньги. Ещё он сделает вид, что ничего не заметил, потому что если Доктор узнает, что он догадался, то, возможно, решит, что его слабость стала очевидной. А Панталоне не мог допустить, чтобы Доктор думал, что его чувства — это бремя. Он взял ручку, расписался на последней странице и отложил документы в сторону, чувствуя, как внутри снова пульсирует тревога, которую не могли унять ни привычный ритм работы, ни стопка отчётов, ждущих своего часа. Мысли крутились вокруг одного и того же: что происходит в Нод-Крае, что заставило Доктора просить деньги, и почему он не написал ему ни слова. Три миллиона — сумма, которую Панталоне мог выделить, не моргнув и глазом, но само отсутствие объяснений было дороже любых цифр, потому что оно означало, что Доктор либо не доверяет ему, либо пытается защитить. И то и другое было одинаково невыносимо.

***

В Нод-Крае уже вечерело, когда Доктор услышал осторожные, но знакомые шаги в коридоре. Велимир появился на пороге лаборатории, держа в руках конверт с документами, и замер, не решаясь войти, — он явно поджидал момента, когда наставник останется один, чтобы передать бумаги лично и, возможно, наконец заговорить о том, что висело между ними с того дня, когда письмо было потеряно. Дотторе даже не поднял головы, продолжая перебирать образцы, но заметил, как помощник мнётся на пороге, как перебирает пальцами край конверта, собираясь с духом. — Входи, — бросил Второй, не оборачиваясь, и Велимир, вздрогнув, шагнул в лабораторию, положил конверт на край стола и отступил на шаг, не решаясь заговорить. Доктор взял документы, пробежался глазами по строчкам, и внутри него что-то сжалось. Панталоне подписал, не задал вопросов, не написал, не попросил объяснений — просто подписал. Как будто знал, что это нужно, как будто доверял настолько, что не требовал дополнительного отчёта. И эта мысль грела его, но в то же время и висела ледяной тяжестью, потому что он не заслуживал этого доверия. Не заслуживал, потому что не смог уберечь письмо, которое писал только для него, позволил ему попасть в чужие руки, и теперь платил за свою бессильность чужими деньгами. Велимир всё ещё стоял рядом, и в его позе было столько отчаянной надежды, что Дотторе, не выдержав, повернулся к нему лицом. Маска скрывала его глаза, но он знал, что помощник всё равно чувствует его взгляд — тяжёлый, изучающий, полный того презрения, которое Велимир заслужил своей беспечностью. — Ты решил, что если принесёшь документы лично, перехватив их у других подчинённых, то я забуду, из-за кого они вообще понадобились? — голос Доктора прозвучал спокойно, но в этом спокойствии было что-то, от чего Велимир побледнел ещё сильнее. — Я… я хотел извиниться, господин. Я искал письмо, я возвращался на то место, расспрашивал светоносцев… — голос молодого человека сорвался, и он замолчал, понимая, что все его оправдания звучат жалко и беспомощно. — Но не нашёл, — закончил Дотторе, и в его голосе не было ярости, которую Велимир так боялся услышать, — была только бесконечная усталость, от которой становилось не легче, а, наоборот, страшнее, потому что она означала, что наставник уже всё решил и теперь просто выбирает слова. — Ты даже не представляешь, сколько раз за последние дни я прокручивал в голове, что с тобой сделать. Вскрыть, как лабораторную мышь, чтобы посмотреть, где именно у тебя отказали мозги? Или, может, отправить в Снежную с поручением, после которого ты точно не вернёшься? Знаешь, что меня остановило? Велимир не мог выдавить ни звука, только смотрел на наставника, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Твоя глупость, — Доктор усмехнулся. — Если бы ты сделал это намеренно, я бы уже превратил тебя в набор образцов для моих экспериментов. Но ты, Велимир, ты настолько бездарен, что даже предать меня как следует не можешь. Ты просто потерял письмо, как ребёнок теряет игрушку. Помощник открыл рот, чтобы что-то сказать, но Доктор поднял руку, заставляя его замолчать. — Поэтому я оставлю тебя в живых. Не потому, что ты этого заслуживаешь, а потому, что убивать тебя — всё равно что наказывать собаку за то, что она не умеет говорить: бессмысленно и глупо. Но запомни: если ты провинишься ещё раз, я лично прослежу, чтобы твоя смерть была долгой, болезненной и очень, очень поучительной для тех, кто решит, что моими поручениями можно пренебрегать. Знаешь, это очень грустно, я ведь правда видел в тебе потенциал, у тебя действительно работала голова. Велимир не смог подобрать слов в своё оправдание, понимая, что Доктор прав. Он и правда не смог оправдать доверия. — А теперь убирайся с глаз моих, пока я не передумал. Велимир кивнул и выскочил за дверь, оставив Второго в одиночестве. Конечно, он злился на непутёвого помощника, но мысль, что Велимир действительно заслуживает смерти, даже не приходила ему в голову: не потому, что Доктор был милосерден, а потому, что терять такого помощника было бы глупо. В конце концов, именно этот парень, при всей своей наивности, умел делать то, что не умели другие: он не задавал лишних вопросов, когда Доктору нужно было, чтобы кто-то просто делал, не пытаясь понять, зачем это нужно, и при этом умудрялся замечать детали, которые другие пропускали. В его неуклюжей преданности было что-то, что Дотторе, сам того не замечая, начал ценить — может быть, потому, что Велимир был единственным, кто никогда не боялся его настолько, чтобы врать, и никогда не переходил черту, чтобы лезть в душу. Он перевёл взгляд на документы, на чистый лист бумаги, на котором ему предстояло вывести несколько строк, меняющих получателя. Средства, которые Панталоне выделил ему, должны были прийти в виде мешков с морой и сопроводительных бумаг с печатью банка Северного Королевства — чёткая система учёта, не терпящая отклонений. Он не мог просто взять и отдать их Сандроне: каждая монета, поступавшая в Нод-Край, фиксировалась, и если позже выяснится, что деньги, предназначенные для его исследований, осели в казне Марионетки, у Дельца появятся вопросы, на которые Доктор не хотел отвечать. Поэтому оставалось только одно: подделать сопроводительное письмо так, чтобы средства пришли на имя Сандроне, а в отчётности банка значилось, что запрос был изменён по его личному указанию, — он имел на это право как главный распорядитель проекта. Панталоне узнает об этом? Возможно. Но, может быть, он не станет задавать лишних вопросов, решив, что произошла обычная бюрократическая путаница, а может, и станет, и тогда Доктору придётся либо врать тому, кто никогда не врал ему, либо признаться в том, что он, доверившись глупому мальчишке, позволил врагу держать их обоих за горло и теперь вынужден платить за это не только деньгами, но и собственной честностью. Но это будет потом, а сейчас нужно было просто переписать несколько строк и сделать вид, что всё идёт по плану. Всё было готово к тому, чтобы предстать перед Седьмой. Оставалось надеяться, что у Марионетки в её механическом теле было что-то вроде совести, и Доктор вернётся обратно уже с письмом.

***

В своём кабинете Марионетка сидела за столом, разбирая какие-то чертежи, и даже не подняла головы, когда он вошёл, но он точно знал, что она ждала его. — Я смотрю, ты не стала изобретать велосипед, — голос Дотторе прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась колкость, которую Сандроне, казалось, научилась игнорировать. — Те же чертежи, те же механизмы. Интересно, сколько ещё раз ты будешь пересобирать одно и то же, прежде чем поймёшь, что проблема не в железе, а в том, кто заставляет его двигаться? Девушка на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки и протянула руку за документами. — Ты закончил? — она откинулась на спинку кресла, в её голосе было торжество, которое она, кажется, копила все эти дни. — Я, признаться, думала, что ты будешь более… изобретателен в своих оскорблениях. Но, видимо, даже у тебя бывают творческие кризисы. Что по поводу денег? Или ты решил, что если достаточно долго оскорблять мои механизмы, то я забуду, зачем ты здесь? Доктор положил на стол документы — поддельные сопроводительные бумаги, переписанные его рукой так, чтобы деньги, которые должны были прийти в его лабораторию, отправились прямо к Марионетке. — Всё готово, — сказал он. — Три миллиона. Как только они будут в Нод-Крае, их переправят к тебе. Можешь проверить подписи и печати, если вдруг по какой-то причине у тебя нет ко мне доверия. Сандроне взяла бумаги, пробежалась глазами по строчкам, сверяя каждую подпись, каждую печать, и только потом отложила их в сторону, удовлетворённо усмехнувшись. — Молодец, Доктор, — протянула она. — Я думала, ты не справишься. Думала, что Панталоне не даст денег или попросит объяснений, но ты, видимо, умеешь убеждать, когда нужно. Или он просто не смог устоять перед твоими… талантами. Скажи, это так приятно — получать деньги от того, кто готов отдать всё, лишь бы ты был доволен? Или тебе всё равно, кто платит, лишь бы заплатили? — Ты можешь сколько угодно гадать, чем я плачу, но факт остаётся фактом: ты получила то, что просила. Теперь письмо, или ты забыла, что это был обмен, а не благотворительная акция? — Письмо? — Сандроне усмехнулась и откинулась на спинку кресла, сцепив пальцы на груди. — О, нет, Доктор. Это только начало, ты отдал мне деньги — и это было неплохо для первого раза. Сейчас мне нужна Коломбина. Второй сжал челюсть, чувствуя, как внутри закипает ярость, которую он едва сдерживал. — Коломбина? — переспросил он. — С чего ты взяла, что я знаю, где она? — Не играй со мной, — Марионетка подалась вперёд, и её пальцы впились в подлокотники кресла. — Ты охотишься за ней с того самого дня, как она сбежала. Ты нуждаешься в ней для своей лунной ерунды, но я нуждаюсь в ней для кое-чего большего. Сейчас я работаю с тем, кто хочет вернуть Тейвату настоящих богов — Сошедшая ищет её, и я помогаю ей. Это называется стратегия, Доктор. В отличие от твоих жалких попыток спрятать свою ничтожность за чужими деньгами, это приносит реальную власть. Ты расскажешь мне то, что знаешь, Дотторе, или я отдам Царице твоё письмо. И тогда ты потеряешь всё — и её, и его. Второй подошёл ближе, и его голос, когда он заговорил, был тихим и ласковым, словно слова, сказанные Марионеткой, перевернули всю игру. — Ты работаешь с Сошедшей, — повторил он. — Ты, Предвестница Фатуи, та, кто клялась в верности Царице, заключаешь сделки с той, кто приложил руку к смертям наших коллег, и продолжает охотиться за остальными. И ты ещё смеешь угрожать мне письмом, в котором я пишу, что скучаю, человеку, который, в отличие от тебя, не предавал свою страну? Сандроне усмехнулась, и в этой усмешке было столько уверенности, что она, казалось, чувствовала себя победительницей, стоящей на вершине. — Предавала? Я работаю на благо Фатуи, Доктор. Сошедшая может уничтожить Небесный Порядок быстрее, чем все наши армии, и Царица, в конце концов, поймёт, что я сделала правильный выбор. В отличие от тебя, ты променял свою репутацию на возможность писать любовные письма банкиру. Ты думаешь, я предатель? Нет, я та, кто приведёт Фатуи к победе. А ты… ты просто жалкий учёный, который не может удержать в руках даже собственное письмо. — Ты так уверена, что твой союз с Сошедшей принесёт тебе власть, — Доктор покачал головой, и в этом движении было столько сожаления, сколько она, наверное, не видела ни от кого. — Но ты забываешь, что она уничтожает всех, кто ей мешает. И когда ты перестанешь быть полезной, она сотрёт тебя так же, как стирает всех, кто встаёт на ее пути. Ты не игрок, Сандроне — ты пешка, и даже не понимаешь этого. Она поднялась из-за стола, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь несколькими шагами, но она не чувствовала опасности, потому что всё ещё была уверена в своей власти. — Знаешь, что самое забавное? — её голос стал тише. — Ты называешь пешкой меня, когда тебя самого покупает Панталоне и выкинет сразу же, как только ты перестанешь быть ему интересным. Подумай о моих словах: Девятый — это просто человек, которого Архонты проигнорировали настолько, что даже не дали ему Глаз Бога. У него нет ни талантов, ни силы, а только деньги. — Ты смеешь говорить о нём? — голос Дотторе был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось что-то, от чего Сандроне невольно замерла. — О человеке, который из ничего создал империю? Ты, чьи величайшие достижения — это куклы, которые разваливаются при первом же ударе? Я бы посоветовал тебе следить за языком, пока он ещё есть. — Как же это трогательно, — Седьмая рассмеялась самым противным смехом, который только мог быть. — Ты защищаешь его. Но знаешь, я ведь не враг тебе, Доктор. Но твой Панталоне… он такой уязвимый, не правда ли? Банкир, который держится только на репутации. А репутация, как известно, рушится от одного неосторожного слова. Письмо останется у меня как напоминание о том, что мы всегда сможем обратиться за помощью друг к другу. Второй смотрел на неё, и где-то глубоко внутри, где рождались его самые страшные решения, что-то щёлкнуло. Это была не ярость — ярость была бы роскошью, которую он не мог себе позволить. Это было понимание, которое привело к абсолютной ясности: когда все пути уже отрезаны и остаётся только одно — то, что не требует размышлений. Она вынесла себе приговор в тот момент, когда посмела говорить про Панталоне. Она назвала его пешкой, объявила, что Девятый выбросит его, когда он станет не нужен. Сказала, что Панталоне — ничтожество, у которого нет ничего, кроме денег. И в этих словах, в этом презрительном тоне, в этой уверенности, что она знает его жизнь лучше, чем он сам, Доктор вдруг увидел то, что будет дальше: она никогда не отпустит его. Она будет давить, угрожать, шантажировать, пока не уничтожит всё, что ему важно, а потом, когда он станет бесполезен, переключится на Панталоне. Потому что для неё они оба были не людьми, а инструментами. Дотторе шагнул вперёд, и Сандроне, которая, казалось, всё ещё чувствовала себя в полной безопасности, даже не пошевелилась. Она смотрела на него с усмешкой, уверенная, что письмо — достаточная гарантия того, что он не посмеет перечить, что он будет стоять и слушать, как она оскорбляет его, его чувства, его выбор и его жизнь. Она не видела, как его пальцы сжались в кулак. Он подошёл ближе, и она всё ещё улыбалась, наслаждаясь своей властью, своей победой, своей иллюзией неуязвимости. Доктор положил руку ей на плечо, и она дёрнулась, но не успела отстраниться, потому что его пальцы уже скользнули выше, сомкнулись на её горле, и он почувствовал, как под его ладонью бьётся пульс — быстрый и испуганный, несмотря на то, что тело, которое он сжимал, было собрано из груды металла, она казалась даже человечной. Второй задумался о том, что Сандроне — величайшее творение Алена Гильотена. — Ты… не… посмеешь… — прохрипела она, и в её голосе впервые появились нотки страха, смешанного с неверием в то, что происходит. Её пальцы вцепились в его запястье, пытаясь разжать мёртвую хватку, но он сжал сильнее, чувствуя, как под его пальцами начинают сдавливаться дыхательные пути, как её глаза расширяются от ужаса, как её рот открывается, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырывается только хрип — сначала громкий, отчаянный, а потом всё более тихий, захлёбывающийся, будто внутри неё что-то ломалось, скрипело, сопротивлялось. — У меня всё равно… есть… копии… твоего письма… — прохрипела Марионетка, и в её глазах, которые уже начинали терять осмысленный блеск, заплясали искорки, похожие на отражения гаснущего света. — Это прелестно, Сандроне, — его голос был ласковым, и от этого становилось ещё страшнее. — Жаль, что ты с ними уже ничего не сделаешь. Твои угрозы, твои копии, твоя жалкая жизнь — всё это кончилось. Он сжал сильнее, чувствуя, как под его ладонью пульс сначала ускоряется, отчаянно и беспорядочно, а потом начинает затихать, с каждым ударом теряя силу. Её тело выгнулось дугой, пальцы, ещё секунду назад вцепившиеся в его запястье с такой силой, что, казалось, вот-вот оставят синяки, дрогнули, разжались, сжались снова, пытаясь найти опору, но мышцы уже отказывались подчиняться. Она билась в его руках, судорожно, беспомощно, и каждое её движение было слабее предыдущего, пока наконец её руки не скользнули вниз, бессильно ударившись о его предплечья, и не замерли, повиснув мёртвым грузом. Из её носа потекла тонкая струйка крови. Дотторе задумался, была ли это вообще кровь или что-то очень похожее. Она скатывалась по губе, смешиваясь с чем-то другим, что вдруг блеснуло на её ресницах. Слёзы, которые она, казалось, не могла контролировать, потому что даже в этом механическом теле, даже в этой кукле, собранной из железа и проводов, оставалось что-то человеческое, что не желало умирать, пока бился пульс. Слёзы текли по её щекам, падая на его пальцы, сжимающие её горло, и Второй почувствовал, как они обжигают его кожу даже сквозь перчатки. Её глаза, полные ужаса и неверия, застыли, превращаясь в пустые стеклянные шары, отражающие только его лицо. Она дёрнулась ещё раз, слабо и невесомо, и её руки, уже не способные даже на судорогу, безвольно упали вдоль тела. А потом она обмякла, превратившись в то, чем всегда была, — в механизм, который перестал работать, в пустую оболочку, которая больше не могла ни угрожать, ни смеяться, ни требовать. Доктор разжал пальцы, и её тело сползло на пол, упав с глухим стуком, будто эхо последнего вздоха. Дотторе брезгливо отряхнул одежду, стянул с себя перчатки, пропитанные тем, что осталось от подобия человека, который когда-то называл себя Предвестницей, и отбросил их в сторону, будто дохлую крысу. Жалко, хорошие были перчатки, удобные. Он стоял, глядя на неё, и чувствовал, как внутри пустеет. Дотторе не испытывал ни радости, ни удовлетворения, ни облегчения — только тяжёлую пустоту, которая заполняла его грудь, вытесняя всё остальное. Второй опустился на колени, открыл ящик стола и достал конверт с письмом. Убрав письмо во внутренний карман, он направился к выходу, не испытывая ни желания оглянуться, ни сожалений.