Зеркало, которое нельзя разбить

Последняя неделя выдалась для Доктора настолько продуктивной, что даже он, привыкший к бешеным темпам и круглосуточной работе, иногда ловил себя на мысли, что тело всё-таки имеет пределы, которые разум упрямо отказывался признавать. Лаборатория за это время превратилась в центр притяжения для всех, кто имел хоть какое-то отношение к его лунным исследованиям: сегменты, которых он раньше держал в лаборатории для мелких задач, теперь трудились в три смены, перебирая образцы, проверяя расчёты, настраивая оборудование, солдаты Фатуи патрулировали периметр, отсекая любопытных местных жителей, которые в последнее время стали проявлять подозрительный интерес к тому, что происходит в исследовательских корпусах. Второй работал, не разгибаясь, и это было даже хорошо — работа не оставляла времени на размышления о том, что тело Сандроне, оставленное им в её собственном кабинете, уже наверняка нашли, и что поиски причастных рано или поздно выведут на него, потому что он, в порыве каких-то эмоций, имел неосторожность оставить свои перчатки. Убийство Предвестницы не могло пройти бесследно, и он понимал это, когда сжимал пальцы на её горле, понимал и сейчас, но тогда, в тот момент, когда она оскорбляла Панталоне и обещала использовать письмо снова и снова, у него не было выбора. Сейчас эта угроза казалась ему отдалённой и не столь важной, как то, что он должен был завершить любой ценой. Его план, который он вынашивал ещё до того, как Велимир потерял письмо, до того, как Сандроне начала шантажировать его, до того, как всё пошло наперекосяк, теперь обрёл новую, болезненную актуальность. Два лунных светоча — наследие двух древних богинь, чьи имена теперь были известны только учёным да тем, кто копался в архивах, — уже давно были у него, и он потратил огромное количество времени и сил, чтобы получить их. Третий светоч — сила последней лунной богини, всё ещё был не у него, и чтобы заполучить его, ему нужно было найти ту, которая так искусно скрывалась в Нод-Крае. Ту, кто, по слухам, успела завоевать доверие тех, кто предпочёл встать на сторону Сошедшей, которая, как оказалось, нашла общий язык с Коломбиной быстрее, чем Доктор мог себе представить. Это бесило, но не настолько, чтобы он позволил эмоциям взять верх, потому что у него всегда были запасные планы, и если прямой путь к Коломбине был закрыт, он пойдёт окольным. Границы Нод-Края в последние дни напоминали растревоженный улей: сегменты, которых он отправил туда под видом обычных солдат, устроили несколько показательных стычек с отрядами светоносцев, отвлекая внимание от того, что происходило в глубине острова, где Дотторе готовил главный сюрприз. Доктор надеялся, что Ведьмин шабаш не был заинтересован в его экспериментах, но он предпочитал не рисковать. В любом случае лишнее внимание ему было ни к чему, особенно после того, как тело Марионетки наверняка уже обнаружили. Поэтому стычки на границах, которые он организовал, служили двум целям: отвлечь всех псевдогероев и создать видимость, что он готовится к чему-то одному, в то время как главное происходило совсем в другом месте. Доктору пришлось создать проекцию ложной луны, чтобы заманить туда Третью, как в мышеловку. И у него это почти получилось: портал отправил Коломбину прямо в его руки, но в последний момент, когда Субретка уже почти перешагнула грань, вмешалась Сошедшая — вездесущая девчонка, которая вечно лезла не в свои дела и которой, казалось, было мало проблем, которые она уже создала Фатуи в других регионах. Он не знал, как именно она это сделала, но портал захлопнулся, не успев доставить ему главный приз, и Коломбина, которую он чуть не поймал, исчезла, растворившись в лунном свете. Но этого было достаточно: он успел собрать воедино силу всех трёх лун. Он не получил Третью, но получил кое-что даже лучше, и теперь, когда два светоча уже ждали своего часа, а третий был уже почти готов, он чувствовал, как внутри разливается спокойствие, которое предшествует великим открытиям. Он смотрел на почти готовый светоч, на его неровное, пульсирующее свечение, которое с каждым часом становилось всё более устойчивым, и думал о том, как всё сложилось. Ещё немного — и сила окончательно стабилизируется, войдя в резонанс с двумя другими, и тогда в его руках будет то, чего не удавалось достичь никому. Светоч пульсировал в такт его мыслям, и это пульсирование было подобно сердцебиению — размеренному и уверенному, обещающему скорое рождение чего-то, что изменит всё. Коломбина, глупая, наивная Коломбина, которую он когда-то называл сестрой, которую он, возможно, даже любил какой-то своей странной любовью, выбрала Сошедшую. Она выбрала ту, кто ничего не понимает в истинной природе силы, кто не видит того, что видит он: ключ к свободе, которая была нужна Второму, чтобы выйти за пределы системы, где даже боги — пустое место. Коломбина выбрала глупость, и в этом выборе было что-то до боли знакомое, что заставило его на мгновение отвлечься от расчётов и вспомнить то, что он старался забыть не первую сотню лет. Семья, тогда ещё Зандика, была простой и полной, как и многие семьи в Сумеру, где люди веками поклонялись Богине Мудрости, не задумываясь, что их вера — это всего лишь удобная ширма для мудрецов из Академии, которые давно уже перестали искать истину, а только охраняли её, как сокровище, которое должно принадлежать лишь избранным. Его отец работал в порту, мать занималась домом, и их жизнь была такой же размеренной и предсказуемой, как смена сезонов в тропическом лесу, окружавшем их город. Они не были богаты, не были знатны, не были теми, кого Академия удостоила бы даже мимолётного внимания, но они были набожны до безрассудства, и эта набожность, которую Зандик в детстве считал добродетелью, стала для него первым уроком того, как вера может быть опаснее любой болезни. Его мать заболела, когда ему было семь, и болезнь была из тех, что местные лекари называли неизлечимыми, не из-за того, что они пробовали все способы и убедились в их бесполезности, а потому, что ни один из известных им методов не давал гарантии, а рисковать своей репутацией ради обычной семьи никто не хотел. Отец, который до той поры был человеком рассудительным и даже, как казалось Зандику, не лишённым здравого смысла, вдруг потерял всякую способность мыслить рационально. Он продал всё, что можно было продать, чтобы купить амулеты, которые должны были защитить мать от злых духов, он ходил в храм каждый день, оставляя там последнюю мору. Он приводил к дому целителей, которые обещали изгнать болезнь молитвами и травами, он верил, что Дендро Архонт, чьё имя он произносил с таким трепетом, что оно, казалось, само по себе было священным, не оставит их в беде, потому что они были верными, потому что они молились, потому что они заслуживали помощи. Зандик смотрел на это и не понимал. Он был ребёнком, но он уже прекрасно умел читать и считать, он уже знал, что если ветка падает с дерева, то это не духи её толкнули, а ветер, и что если человек болен, то лечить его нужно лекарствами, а не молитвами. Он пытался спорить, пытался объяснить, что амулеты — это просто вещи, что молитвы не останавливают воспаление, что если Архонт и существует, то ему, наверное, плевать на одну больную женщину среди тысяч таких же. Но отец не слушал, а мать, которая раньше была для него воплощением разума и спокойствия, теперь только смотрела на него влажными от лихорадки глазами и шептала, что он ещё мал, что он не понимает, что вера — это единственное, что остаётся, когда ничего больше нет. Она умирала долго. Месяцы тянулись за месяцами, и каждую неделю казалось, что она стала ещё слабее, чем в прошлую, но ещё держится, дышит и надеется. Отец всё так же ходил в храм, всё так же молился, всё так же ждал чуда, и Зандик, который уже начал понимать, что никакого чуда не будет, что никто не придёт, чтобы спасти его мать, потому что никто никогда не приходит, если ты просто веришь и ждёшь, перестал верить во что-либо, кроме того, что можно потрогать, изучить, понять и изменить. Он начал читать книги, которые удавалось достать, он расспрашивал лекарей, которые иногда заходили в их дом, он пытался понять, что именно убивает его мать, и если он поймёт, то, возможно, сможет это остановить. Но он был слишком мал, и знаний, которые он мог получить в портовом районе, где единственными книгами были старые молитвенники и несколько пособий по торговле, было недостаточно, чтобы спасти её. Мать умерла, когда ему было девять. Она умерла в тот же день, когда отец в очередной раз принёс из храма новый амулет, который должен был стать последним, самым сильным, самым важным. Она умерла тихо, без криков, без молитв, просто перестала дышать, и отец, который всё это время верил, что Архонт спасёт её, стоял на коленях перед её кроватью и сжимал в руках бесполезный кусок из дерева и металла, который ничем ей не помог. Зандик не плакал, он уже знал, что всё будет именно так. Он смотрел на отца, на его опухшее от слёз лицо, на его дрожащие руки, на его пустые, ничего не видящие глаза, и думал о том, что он больше никогда не будет верить в то, что нельзя доказать. Он думал о том, что боги, если они и существуют, не заслуживают ни веры, ни уважения, потому что они не защищают тех, кто молится им, не помогают тем, кто верит в них, не делают мир лучше, а только забирают, оставляя после себя пустоту, которую люди заполняют новыми надеждами, которые снова и снова оказываются обманом. Именно тогда в нём зародилось то самое отвращение к высшим силам, которое потом выросло в нечто большее, чем просто неприятие чужой воли, — это стало смыслом его жизни. Он смотрел на своих родителей, на их слепую веру в то, что кто-то на небесах заботится о них, и понял, что люди не нуждаются в богах, они нуждаются в улучшении, в том, чтобы перестать быть такими глупыми, такими слабыми, такими зависимыми. Он поклялся себе, что никогда не будет просить ни у кого помощи, что всё, что ему нужно, он добудет сам, и что если кто-то и станет богом в этом мире, то это будут те, кто достаточно умён, чтобы отказаться от веры и начать создавать себя заново. Коломбина, которая могла бы стать частью этого великого замысла, которая могла бы помочь ему перешагнуть черту, отделяющую человека от божества, предпочла остаться в мире, где правят глупцы и лицемеры, где даже те, кто называет себя мудрецами, боятся задавать вопросы. Она была глупа, как и все, кого он когда-то знал, и её выбор, её попытка вырваться от него к Сошедшей — лишний раз доказали Доктору, что даже самые сильные остаются рабами своих иллюзий. Коломбина выбрала не свободу, а новую клетку — просто с другими стенами. Весь этот мыслительный процесс снова невольно привёл Второго к Панталоне. Вообще в последнее время он всё чаще ловил себя на том, что все его мысли в итоге приводили к Девятому, и это уже перестало его удивлять. Панталоне стал той точкой, от которой всё начиналось и к которой всё возвращалось. Нравилось ли это Доктору? Скорее да, чем нет, всегда было приятно подумать о чём-то действительно стоящем. Например, о том, как Делец, не имея ни Глаза Бога, ни благословения Архонтов, сумел подняться выше тех, кто считал себя избранными, как он, несмотря на свою уязвимость, всегда понимал его мысли, не задавая лишних вопросов. Как он, в отличие от всех, кого Дотторе встречал на своём пути, не был ни кретином, ни лицемером, ни тем, кто верит в чудеса, не приложив к этому никаких усилий. Панталоне был другим, и это «другим» стоило дороже любых божественных даров. Светоч становился всё более устойчивым, и Доктор, отложив расчёты, нажал кнопку вызова, которая должна была привести в лабораторию Омегу. Сколько бы Второй ни жаловался на сегмента, нельзя было отрицать, что он был самым надёжным, если речь шла о том, что требовало абсолютной точности и отсутствия сантиментов. Омега появился через несколько минут, и его лицо, как всегда, выражало смесь любопытства и недовольства, что уже стало его визитной карточкой. — Ты звал, — сказал он, останавливаясь у порога и рассматривая светоч с таким выражением, будто перед ним был не ключ к власти, а очередной неудачный эксперимент, который Доктор пытается ему всучить. — Надеюсь, это не очередной гениальный план типа того, из-за которого нам теперь придётся объяснять Царице, куда делась Седьмая. Или ты уже придумал, как выкрутиться? «Она сама упала, а я просто проходил мимо»? — Подойди, — Дотторе даже не поднял головы, продолжая что-то править в записях. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на это. Омега подошёл, и его лицо, когда он увидел пульсирующий свет, изменилось — в нём появилось что-то, похожее на страх, смешанный с благоговением, будто он увидел что-то великое и неотвратимое. — Ты действительно сделал это, — сказал он, его голос прозвучал тише, чем обычно. — Какие планы дальше? Второй не ответил сразу, продолжая что-то править в записях, и только через несколько секунд поднял голову, посмотрев на сегмента в упор. — А ты как думаешь? Омега молчал, но Доктор знал, что он его поймёт. Они были одним целым, даже если каждый шёл своим путём, в этом единстве было то, что не требовало дополнительных объяснений. — Конечно, ты же у нас любитель перекладывать ответственность. — Омега усмехнулся. — Ты бы ещё свою переписку с банкиром на меня переложил. Но нет, это ты оставил себе, а мне вечно расхлёбывать то, что ты придумываешь. — Ты не расхлёбываешь, ты доводишь до ума. — Ах, вот оно что. — Омега покачал головой. — Твоё гениальное начало, моё гениальное завершение — идеальный симбиоз. Только когда ты в следующий раз захочешь втянуть меня в свои замыслы, предупреждай заранее. У меня, знаешь ли, тоже есть планы. — Все твои планы должны совпадать с моими, — Доктор снова склонился над записями. — Иди, мне нужно закончить. Сегмент цокнул языком и вышел, оставив Второго заканчивать начатое.

***

В столице, казалось, всё было стандартно, не считая того, как один банкир сидел над весьма странным документом, не понимая его сути. Панталоне, находясь в своём кабинете, рассматривал бумагу: три миллиона моры, которые он выделил для Доктора, были отправлены обратно — без объяснений, без сопроводительного письма, без единого слова, которое могло бы объяснить, почему деньги не дошли до адресата. Он не знал, что это значило: ошибка ли это, бюрократическая путаница или что-то более серьёзное, о чём он боялся даже думать. Но он точно знал одно: с того дня, как Велимир потерял письмо, всё пошло не так, и теперь, когда деньги вернулись без каких-либо комментариев, он чувствовал, как его снова окутывает беспокойство. Девятый думал о Дотторе — о том, что же он всё-таки там проворачивает. Он думал о том, что вряд ли когда-нибудь получит письмо, которое так сильно ждал, и что, возможно, он никогда не узнает, что случилось в Нод-Крае, что заставило Доктора просить деньги, а потом вернуть их. Но главное, о чём он думал, — как ему не хватает его — человека, который умудрился стать частью его жизни так прочно, что без него всё вокруг казалось пустым и ненужным. И теперь, когда не было ни писем, ни вестей, ни даже возможности узнать, всё ли с ним в порядке, чувство потерянности становилось всё острее, и Панталоне совершенно не знал, что с ним делать. Делец посмотрел на часы и вспомнил, что сегодня внеочередное собрание Предвестников, и подумал о том, что в Снежной сейчас, по сути, осталось полтора человека, способных принимать решения — он сам, Арлекино, которая вечно пропадала в своих делах, Пульчинелла, который только и умел, что собирать сплетни и делать вид, как переживает за столицу, Тарталья, который был скорее воином, чем стратегом, и Пьеро. Он не знал, зачем вообще нужны эти собрания, когда Предвестников, которые могли бы что-то решить, осталось так мало, особенно собрания, которые проходили вне графика. В Заполярном дворце его уже ждали. Арлекино сидела в кресле с видом человека, которого оторвали от важных дел, Пульчинелла перебирал какие-то бумаги, делая вид, что занят, Тарталья, кажется, только что вернулся откуда-то и ещё не успел переодеться, и только Пьеро, стоявший во главе стола, был невозмутим, как всегда. Панталоне занял своё место, чувствуя, как взгляды коллег скользят по его лицу, и понял, что они тоже догадываются, что сегодня будет нечто большее, чем обычное обсуждение бюджетов и планов. — Я собрал вас, потому что возникла ситуация, требующая немедленного решения, — начал Пьеро, и его голос, всегда спокойный, теперь звучал жёстче, чем обычно. — В Нод-Крае произошло нечто, выходящее за пределы обычных полномочий Предвестников. Доктор, которого мы отправили туда для исследований, занимался не тем, что ему было поручено. Он пытается получить божественную силу, подчинить себе энергию трёх древних лун. Это не было согласовано ни с Царицей, ни со мной. Панталоне почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он знал об этом. Он знал о плане Второго с самого начала, и он тогда испытывал гордость, смешанную со страхом, но сейчас, когда Шут говорил об этом как о преступлении, он понял, что это не просто его тайна, это угроза, которую можно использовать против него. — Божественную силу? — Тарталья, до этого молча рассматривавший свои перчатки, вдруг подался вперёд, и в его голосе зазвучало нетерпение, которое всегда появлялось при упоминании достойного противника. — То есть он решил стать богом? И что, у него получилось? — Мы полагаем, что да, — Пьеро бросил на него короткий взгляд, в котором не было и тени того энтузиазма, который явно разгорался в молодом Предвестнике. — Даже если сведения ошибочны, сам факт того, что он проводил такие эксперименты без ведома Царицы, уже достаточное основание для того, чтобы считать его действия угрозой. — Угрозой, — протянул Пульчинелла с ехидством, которое Девятый ненавидел больше всего. — А я всегда говорил, что этот человек когда-нибудь зайдёт слишком далеко. Гений, не признающий границ, рано или поздно становится опасен для тех, кто его терпит. Или для тех, кто его финансирует. Последние слова он произнёс, глядя прямо на Панталоне, и тот заставил себя не отводить взгляд. — Кроме того, — продолжал Шут, и его голос стал ещё жёстче, — есть основания полагать, что Марионетка, которая тоже находилась в Нод-Крае, была убита. И всё указывает на то, что это мог сделать Доктор. Повисла тишина. Девятый сжал челюсть, чувствуя, что дышать становится тяжелее. Три миллиона, которые вернулись, письмо, которое не дошло, деньги, которые он выделил и теперь — это. Дебет сошёлся с кредитом, и эта схема, которую он привык вычислять для конечного сальдо, вдруг стала невыносимой. — Сандроне? — Тарталья нахмурился. — Он убил Сандроне? Зачем? Она же… — Она была в Нод-Крае, — перебил его Пульчинелла, на лице появилось злорадство, которое Панталоне хотелось стереть с его мины любым способом. — И, видимо, узнала что-то, что он хотел скрыть. Или, может быть, просто мешала: Доктор всегда предпочитал убирать препятствия, а не обходить их. — Царица, — Пьеро сделал паузу, обводя всех взглядом, — выразила свою волю. Запрет, который прежде ограждал Предвестников от рук друг друга, отныне не распространяется на Доктора. Любой, кто сможет остановить его, имеет на это право. Отныне любые действия того, кто сможет устранить угрозу, мы будем считать во благо Фатуи. Девятый смотрел на Пьеро, на Арлекино, на Пульчинеллу, на Тарталью, и чувствовал, как внутри пустеет. Он снова думал о Докторе, о том, как тот, наверное, продолжает то, что начал, не зная, что за ним уже охотятся. О письме, которое, возможно, было последним, что Дотторе хотел ему сказать, и что теперь, когда всё это стало известно, у него нет ни времени, ни возможности, ни даже права ждать какую-то весточку. Всё, что Панталоне делал последнее время — подписывал бумаги, переводил деньги, ждал вестей, — всё это было попыткой быть рядом, защитить, помочь, и что теперь, когда он узнал, что Доктор убил Сандроне и что Царица объявила его врагом, он не мог сделать ничего. Ничего, кроме одного: сидеть в этом зале, слушать, как его коллеги обсуждают, кто и как должен уничтожить человека, который стал для него важнее всех них, всех этих правил. Наверное, даже важнее Фатуи и важнее Царицы. Девятому хотелось выйти из этого зала, чтобы больше не слышать ничего, что другие говорят о его Докторе. Но он поймал себя на мысли, что если сейчас встанет и выйдет, то привлечёт к себе слишком много внимания и подозрения. Возможно, остальные даже догадаются, что он знал о замысле Второго с самого начала, и объявят врагом его тоже. Панталоне затошнило от своей же трусости. Он не мог позволить себе элементарных действий, чтобы коллеги не начали подозревать его, чтобы не обвинили в подельничестве, чтобы в итоге не лишиться всего, чего он столько лет добивался. — Если больше нет вопросов, — Шут посмотрел на каждого из присутствующих по очереди, убеждаясь, что возражений не последует, — то вы свободны. Но оставайтесь на связи, все силы армии будут брошены на операцию, может понадобиться помощь и ваших подчинённых, и вас. Когда Пьеро объявил, что собрание окончено, Панталоне поднялся вместе со всеми, но не помнил, как вышел из зала, как спустился по лестнице Заполярного дворца, как оказался на улице, где снег падал на лицо и таял, касаясь кожи. Он стоял под снегопадом, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду, и снова думал о том, что ничем не может помочь Доктору. Делец привык решать вопросы деньгами, но, в самом деле, не предлагать же Царице выкуп за жизнь Дотторе. Оставалось только надеяться, что Доктор окажется сильнее всех, кто теперь охотится на него.