Зеркало, которое нельзя разбить

Омега не чувствовал боли. Это было первое, что он осознал, когда его тело, ещё секунду назад послушно выполнявшее команды, вдруг перестало подчиняться, и он рухнул на колени, чувствуя, как жизнь покидает его. Боль не успела прийти — на неё просто не было времени. Каждая секунда, каждый удар сердца, которое Доктор когда-то создал для него, — не простой кусок плоти, а смесь живой ткани и механических клапанов, — приближала его к моменту, когда всё прекратится. Сегменты Доктора были не клонами, не куклами, а чем-то средним: их сердца бились по-настоящему, но внутри каждого стучал небольшой механизм, который при необходимости мог остановить кровоток, замедлить его или, наоборот, ускорить, подчиняя тело воле создателя. И сейчас этот механизм явно сбоил, клапаны щёлкали всё тише, пропускали удары, и Омега чувствовал, как жизнь уходит из него вместе с теплом, разливавшимся по груди. Он смотрел на Сошедшую, которая стояла напротив с мечом в руке, на Коломбину, которая, прикрываясь своей новой божественной силой, наблюдала за ним с высоты, на остальных, чьи имена наверняка запишут в какую-нибудь книжечку «Герои Тейвата». Во взгляде сегмента не было ненависти и страха, было только странное и спокойное понимание, что всё идёт так, как должно было идти с самого начала. Он был всего лишь срезом, копией, одним из многих сегментов, которые Доктор создал, чтобы преодолеть пределы человеческого познания. Он знал это всегда. Знал, что его мысли, его чувства, его память — всего лишь отражение того, что принадлежало Прайму, и что если бы Доктор захотел, он мог бы создать ещё десяток таких же, стереть его личность, переделать, заставить думать иначе. Но именно Омега был тем, кого Прайм отправил в Сумеру, когда понадобилось добыть Сердца Бога у Дендро Архонта. Именно он стоял за той операцией, которая принесла Царице два Сердца Бога и закрепила за Доктором репутацию того, кто не боится играть по-крупному. И тогда, и после Прайм всегда использовал его для самых грязных, самых опасных, самых ответственных миссий, потому что знал: Омега не подведёт. Омега — это он, только без слабостей, без сомнений и без той дурацкой привычки привязываться к людям, которая у Прайма начала прорастать с возрастом. И тем не менее, когда он держал в руках силу трёх лун, когда чувствовал, как энергия древних богинь течёт по его венам, заполняя каждую клетку, он вдруг понял то, чего Прайм, возможно, так и не смог бы осознать. Доктор отказался от этой силы не потому, что боялся, и не потому, что был недостаточно гениален, а потому что ему было что терять. Потому что у него появился кто-то, ради кого стоило оставаться собой, даже если это подразумевало под собой оставаться просто человеком, не претендующим на божественность. Мысль о Панталоне пришла неожиданно, и Омега, чувствуя, как его сердце начинает сбоить, пропускать удары, замедляться, позволил себе усмехнуться. Он никогда не понимал, что Прайм нашёл в этом банкире, который не умел сражаться, который не имел Глаза Бога, который был всего лишь человеком. Но сейчас, когда он сам стоял на пороге небытия, когда сила уходила из его тела, рассыпаясь на частицы, которые больше никогда не соберутся воедино, он вдруг понял. Девятый был тем, кто увидел в Докторе не гения, не безумца, не оружие, а человека. И это оказалось дороже любой божественной силы, потому что он не требовал от Прайма быть богом, он позволял ему быть просто собой — с ошибками, с сомнениями, с той странной и неловкой нежностью, которая иногда проскальзывала в его словах, действиях и письмах. Сердце, которое Доктор вживил в него так давно, что он уже не помнил, когда это было, дрогнуло, пропустило удар, потом ещё один, и ещё. Омега закрыл глаза, чувствуя, как из груди уходит тепло, как последние остатки силы трёх лун покидают его тело, и подумал о том, что, наверное, это и есть смерть. Не боль и не страх, а просто понимание, что всё закончилось, и что он успел сделать то, ради чего был создан. Он стал богом, но он проиграл. Сердце перестало биться. Живая мышца, в которую Доктор вживил механические клапаны, замерла, и клапаны, оставшись без приказа, застыли, перекрыв поток жизни. Всё, что держало Омегу в этом мире, исчезло. Утешало его только то, что родился он под фальшивым небом, а умирал уже под настоящим, было в этом что-то справедливое. Возможно, у этого омерзительного и тошнотворного мира ещё был шанс.

***

Все подчинённые Второго Предвестника были отозваны из Нод-Края по личному приказу Пьеро. Велимир решил, что подчиняется он только Доктору, поэтому ждал приказ от него, но на всякий случай собирал вещи, но внезапно услышал шум. Он не сразу понял, что это, — может быть, ветер, может быть, очередная стычка светоносцев с какими-то монстрами, — но когда звук стал громче, когда он различил в нём крики, топот, звон разбитого стекла, он понял, что происходит то, чего он боялся больше всего. Местные жители, которые до этого дня смотрели на лабораторию с подозрением, но не решались приблизиться, узнали о том, что Доктор делал в их регионе, и теперь пришли с факелами, с вилами и с ненавистью, которая копилась неделями и наконец нашла выход. Велимиру вдруг показалось, что это было так по-средневековому: люди снова шли с огнём к тому, кого в Академии когда-то назвали еретиком, будто ничего не изменилось за сотни лет, будто страх перед неизведанным всё так же толкал их уничтожать то, чего они не могли понять. Велимир выглянул в окно и увидел толпу, которая окружала здание, поджигая всё, что могло гореть. Языки пламени уже лизали стены, дым проникал в коридоры, и он понял, что у него есть несколько минут, чтобы выбраться, пока огонь не отрезал все пути к отступлению. Он схватил сумку, в которую уже успел сложить самые важные документы, и побежал к выходу, но на полпути остановился. В дальних комнатах, куда он никогда не заходил без разрешения, находились сегменты. Они оставались в лаборатории, потому что наставник приказал им завершить расчёты, никто не мог предположить, что люди решатся на такое. Они были там, запертые в своих кабинетах, возможно, ещё не зная, что происходит. Велимир стоял посреди коридора, чувствуя, как дым обжигает горло, как слёзы текут по щекам от едкого запаха гари, и думал о том, что он должен сделать выбор. Он мог выбежать, спастись и вернуться в Снежную. Молодой человек знал, что сегменты были слишком ценными, слишком сложными в воспроизведении, и если они погибнут, если огонь уничтожит то, что создавалось годами, Доктор потратит огромное количество времени на их восстановление. Велимир подумал, что если сможет вывести их, то вернёт благосклонность наставника после потери письма, что ему снова начнёт доверять Предвестник. Он побежал не к выходу, а в глубь здания, туда, где находились кабинеты сегментов, и начал выбивать двери, кричать, чтобы они выходили, что лаборатория горит, что нужно спасаться. Сегменты, которые поначалу не понимали, что происходит, смотрели на него с недоумением, но когда дым проник и в их помещения, когда они услышали треск огня, они бросились к выходу, и Велимир, подгоняя их, чувствуя, как обжигает кожу, как каждый вдох становится всё тяжелее, всё же успел вывести их в коридор. Он думал, что они успеют, думал, что если они будут бежать быстро, если он укажет им путь, они выберутся на улицу, к свежему воздуху и к спасению. Он думал, что его решение было правильным, что он сможет исправить свою прошлую ошибку, что Доктор, когда узнает, будет если не благодарен, то хотя бы не разочарован. Но когда он обернулся, чтобы проверить, все ли следуют за ним, он увидел, что потолочная балка, подточенная огнём, рухнула, отрезая путь тем, кого он пытался спасти. Сегменты, которые бежали следом, оказались по ту сторону огненной стены, и он слышал их крики, видел их лица, искажённые ужасом, но ничего не мог сделать. Он пытался пробиться к ним, но жар был невыносимым, дым душил, и он понял, что они обречены. Он не спас их. Он только отсёк себе путь к отступлению, а они всё равно умрут, потому что огонь уже добрался до них, потому что нет выхода, потому что всё, что он сделал, было напрасно. Он упал на колени, чувствуя, как воздух становится невыносимо горячим, как каждый вдох обжигает горло, а в лёгкие вместо кислорода просачивается едкий, удушливый дым. Языки пламени окутывали его одежду, кожа горела, он думал о том, что Доктор никогда не узнает, что он пытался. Он узнает только то, что сегменты погибли, что лаборатория сгорела и что Велимир не смог их спасти. И это будет абсолютной правдой, даже если он умрёт здесь, пытаясь. Он подумал о том, как разочарованно наставник смотрел на него, когда он потерял письмо. Тогда Велимир поклялся себе, что никогда больше не подведёт Доктора. Он не подвёл. Он пытался, но этого оказалось недостаточно. Дым застилал глаза, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и копотью. Он почти не мог дышать, каждый вздох давался с хрипом, и в этом хрипе он слышал приближение конца. Но сквозь боль и удушье он успел подумать, что точно знает, что такое счастье: не быть идеальным, не быть гением, а просто сделать правильный выбор, когда это было нужно, даже если этот выбор ничего не изменил. Он был счастлив работать с Доктором, быть частью этого безумия, этой гениальности, этого величия, которое теперь превращалось в пепел вместе с ним. И если бы ему дали второй шанс, он выбрал бы то же самое, даже зная, чем это кончится.

***

В Снежной, за сотни километров от того места, где лаборатория уже давно превратилась в пепел, Панталоне сидел в своём кабинете и смотрел на стопку документов, но работа сейчас интересовала его меньше всего. Какой смысл работать на страну, которая объявила охоту на единственного, кто был ему дорог? Все его мысли занимал только Доктор. Делец думал о том, что не могут же просто так взять и убить Предвестника. Да, подобное уже было с Синьорой, но всё-таки отличие было: потеря восьмого номера не сравнится с потерей второго. Он знал, что Фонтейн славился своей судебной системой, возможно, Дотторе тоже повезёт предстать перед судом. Панталоне подумал, что это может быть их шансом: тогда он обратится к юристам, говорят, что грамотные специалисты смогут обжаловать даже решения Царицы, если найти правильные аргументы и заплатить нужную цену. Он думал о том, что, возможно, он сможет подкупить судей, что, возможно, найдутся те, кто согласится защищать Доктора, даже если весь мир объявил его врагом. Девятый пытался настроить себя на то, что, кажется, ещё не всё потеряно, что он сможет решить вопрос, если найдёт правильный подход, правильных людей, правильные слова и достаточную сумму денег. Но стук в дверь отвлёк его от размышлений, и он, поморщившись, крикнул, чтобы вошли, думая, что это секретарь с очередным отчётом, который можно было прочитать и завтра. Но на пороге стоял Тарталья — взъерошенный, уставший, с лицом, на котором застыло выражение сочувствия и страха одновременно. — Ты? — Девятый поднял бровь, и в его голосе не было и тени радушия. — Я не ждал тебя. Если ты по поводу финансирования, то пришли запрос, как все. Или, может, ты решил, что я выдаю кредиты лично, под честное слово? Учти, мои проценты выше банковских. — Я только что вернулся из Нод-Края, — Тарталья шагнул в кабинет, закрыл за собой дверь и посмотрел на Панталоне так, будто не знал, с чего начать. — Помогал эвакуировать беженцев. Оттуда сейчас многие едут в Снежную, там неспокойно. — Неспокойно? — Панталоне усмехнулся, не скрывая раздражения. — Ты выглядишь так, будто тебя самого эвакуировали. Весь в грязи, под глазами круги, даже воротник уехал набок. Ты бы хоть привёл себя в порядок, прежде чем пугать моих подчинённых своим видом, они и так нервничают из-за квартальных отчётов. — Да плевать мне на отчёты, — Тарталья провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, но она, казалось, въелась в кожу. — И на твоих подчинённых тоже. — О, как интересно. — Делец отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. — Тогда, может, объяснишь, зачем ты здесь? Если у тебя нет ничего важного, я занят. У меня, знаешь ли, тоже есть дела, люди занимаются не только войнами и геройствами. — Есть кое-что о Докторе, — сказал Тарталья, и эти слова заставили Панталоне замереть. Он медленно повернулся, и внутри него что-то оборвалось. Воздух в кабинете стал вдруг тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом, оставляя в груди пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Он стоял, глядя на Одиннадцатого, но видел его словно сквозь туман, и в этом тумане расплывались очертания, терялись детали, и только одна мысль билась где-то на границе сознания, не смея прорваться наружу. — Что с ним? — голос прозвучал ровно, но Тарталья, который не был дураком, несмотря на свой возраст и репутацию, услышал то, что скрывалось за этим безразличием. Чайлд задумался, как лучше преподнести новость, но понял, что ситуацию уже ничто не исправит, поэтому стоит сказать прямо. — Его больше нет, — он произнёс это так, будто говорил о погоде, будто речь шла о чём-то незначительном, но его голос дрожал, и Панталоне понял, что он не шутит. — Сошедшая, Коломбина и другие, чьи имена тебе вряд ли что-то дадут, победили его в сражении. Местные жители уничтожили лабораторию, всё сожжёно. Сегменты погибли, помощник Второго со странным именем тоже. Никто не выжил. Девятый смотрел на него, и единственное, что билось в голове, отказываясь утихать, было это дурацкое, нелепое слово «неправда», которое он повторял себе снова и снова, будто если произнести его достаточно много раз, то реальность перестанет быть реальностью, а Тарталья исчезнет вместе со своими словами, оставив его в привычной тишине кабинета. В которой Дотторе всё ещё был жив, всё ещё писал письма и где не было места этому абсурдному, невозможному известию, которое никак не укладывалось в его голове. — Ты не мог этого знать. У Доктора было достаточно срезов, и ты вряд ли способен отличить одного от другого. Это мог быть кто угодно, но не он. — Я видел его, — Тарталья покачал головой, и в его глазах появилась жалость, которую Панталоне ненавидел больше всего. — Он был там, я узнал его. Я не стал бы врать о таком, Панталоне. И не стал бы приходить к тебе с этим, если бы не был уверен. — Ты мог ошибиться, — Панталоне почти выкрикнул это. — Вы все вечно торопитесь с выводами. — Не в этот раз, — Тарталья покачал головой, в его глазах не было привычного азарта — только усталость и сочувствие. — Ты не единственный, кто знал его, мы все работаем вместе не один год. И это был он, я не мог ошибиться. Делец хотел сказать что-то ещё, возразить, обвинить, но слова застряли в горле. Шум в ушах стал оглушающим, и он не слышал, что говорил Чайлд дальше, не видел, как тот открывал рот, как пытался что-то объяснить, как, поняв, что его не слушают, развернулся и вышел, оставив его одного. Он стоял посреди кабинета, чувствуя, как пустота внутри разрастается, заполняя грудь, вытесняя всё остальное, и думал о том, что это не конец. Это просто не может быть концом. Панталоне сел в кресло, сжал голову руками и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его тело, но она не унималась. Он думал о Велимире, который всегда смотрел на него с таким страхом и надеждой, что Девятому хотелось то ли выгнать его, то ли похвалить за преданность. Он думал о том, как этот парень стоял в его кабинете, перебирая карманы, и не мог найти конверт, как его лицо заливалось краской, как он клялся, что найдёт и всё исправит. О том, что этот странный, неуклюжий, бесконечно наивный парень, который бесил его до зубовного скрежета, не мог умереть такой страшной смертью. Не мог сгореть в лаборатории, не мог исчезнуть, оставив после себя только дым и пепел. Он был слишком живым для этого, кто угодно мог заслужить смерть, но только не он. Но всё же он умер, и Доктор, если верить Тарталье, тоже, и теперь не осталось никого, кто мог бы объяснить, что случилось в этом чёртовом Нод-Крае, что пошло не так. Мысли перенеслись к Дотторе, и Панталоне не мог остановить этот поток, не мог задернуть жалюзи в собственном сознании, чтобы не видеть того, что так отчаянно хотел забыть. Он вспомнил тот день, когда Доктор снял маску — не по просьбе Дельца, а потому что решил, что пришло время. Он вспомнил, как его пальцы дрожали, когда он касался лица Второго, как гладил шрамы, и как внутри всё сжималось от нежности, которую он не смог выразить иначе, кроме как этими прикосновениями. Он вспомнил, как сказал, что у него красивое лицо, и как Доктор скептически отнёсся к этим словам. Но Панталоне знал, что он совершенно не соврал: он действительно считал лицо Второго самым прекрасным из тех, что ему доводилось видеть. Он вспомнил их первый и, видимо, последний поцелуй, вспомнил, как губы Дотторе касались его губ — сначала осторожно, а потом всё настойчивее и требовательнее. Как его руки притягивали Панталоне ближе к себе, будто он боялся, что это сон, что Девятый исчезнет, если он не будет держать его достаточно крепко. Делец подумал, что отдал бы без раздумий всё своё состояние, чтобы почувствовать всё это ещё раз. Каруселью замелькали воспоминания: шахматы, бал, собрания, ужин. Все прикосновения, все разговоры, все те моменты, когда он позволял себе чувствовать, что не один, — всё это теперь казалось сном, от которого осталась только тоска, заполняющая грудь и не дающая дышать, потому что во сне можно было надеяться на пробуждение, а здесь пробуждения не было, была только явь, в которой Доктора больше нет, и никогда не будет, и никакие воспоминания не вернут его, а сделают только больнее. Панталоне почувствовал, как по щеке скатывается слеза — сначала одна, потом другая, и он не стал их вытирать, потому что не было сил, потому что не было смысла, потому что если уж и плакать, то сейчас, когда никто не видит. Он не помнил, когда плакал в последний раз — может быть, в детстве, а может быть, никогда, потому что он всегда считал слёзы самым противным проявлением уязвимости. Но сейчас, когда весь мир, который он выстроил — контракты, торговля, репутация, — рухнул в одно мгновение, когда человек, который стал для него важнее всех и всего, перестал существовать, он позволил себе быть слабым. Больше не было сил притворяться, что ему всё равно, больше не было того, ради кого стоило притворяться. Дотторе был мёртв, и Панталоне остался один с воспоминаниями, которые теперь были единственным, что у него осталось, и которые он, возможно, никогда больше не сможет прокрутить у себя в голове без того, чтобы не почувствовать, как внутри снова поднимается это глупое, бесполезное, никому не нужное желание плакать, даже когда вокруг никого нет, даже когда некому его осудить.