Зеркало, которое нельзя разбить

Панталоне больше не считал дни. Это случилось как-то само собой, незаметно, когда однажды утром, проснувшись, он осознал, что не помнит, какой сегодня день недели, какое число и сколько времени прошло с того момента, как Тарталья стоял в его кабинете и смотрел на него с бестолковой, никому не нужной жалостью. Он не помнил, когда ел в последний раз, — может быть, вчера, а может, и три дня назад, потому что еда перестала иметь вкус, перестала приносить удовольствие, перестала быть чем-то, ради чего стоило отрываться от работы. Которая, впрочем, тоже не имела никакого смысла, потому что цифры в отчётах расползались перед глазами, а он перечитывал одни и те же строки по десять раз и не мог вспомнить ни слова из того, что только что прочитал. Девятый стоял перед зеркалом в своей спальне и смотрел на человека, который смотрел на него в ответ, но которого он с трудом узнавал. Щёки впали, под глазами залегли тени, которых раньше не было даже после самых изнурительных рабочих дней, когда он не спал по трое суток, чтобы заключить выгодный контракт. Раньше Делец всегда следил за своей внешностью — безупречные костюмы, идеально уложенные волосы, ни одной лишней складки, ни одного намёка на усталость, потому что банкир не имеет права выглядеть так, будто его что-то тревожит. А теперь он смотрел на своё отражение и думал о том, что, наверное, излишняя худоба тоже может кому-то показаться привлекательной, если сильно постараться, и что, следовательно, не всё ещё потеряно, хотя сам он в это уже не верил. Он выглядел так, будто его кто-то выпотрошил, оставив только пустую оболочку, которая продолжала делать вид, что живёт, потому что привычка быть живым оказалась сильнее, чем желание просто лечь и не вставать. Ящик письменного стола, где раньше аккуратно лежал портсигар с выгравированным вензелем, подаренный ему когда-то одним из иностранных партнёров, теперь был забит пачками сигарет — дешёвыми, в мягкой упаковке, которые он покупал не глядя, хватая первую попавшуюся в табачной лавке, потому что ему было всё равно, что курить, лишь бы дым заполнял лёгкие, вытесняя пустоту, которая разрасталась внутри с каждым днём, становясь всё больше и больше. Панталоне курил одну за другой, не вынимая сигарету изо рта, пока фильтр не начинал гореть, и тогда он доставал новую, зажигал от окурка и продолжал, чувствуя, как дым разъедает лёгкие, как внутри поселяется привычный и уже уютный жар, который хотя бы на минуту заглушал всё остальное. Девятый пытался работать. Он заставлял себя сидеть над отчётами часами, перебирал бумаги, подписывал документы, которые не требовали немедленного рассмотрения, встречался с партнёрами, которые жаловались на нестабильность рынка и просили отсрочек, но всё это было как сон — он делал это, но не помнил, как. И когда его подчинённые обращались к нему с вопросами, он смотрел на них так, будто видел впервые, и они, испуганные его видом, замолкали и уходили, оставляя его одного со своей пустотой. Каждый день Панталоне тонул в море людей. Боясь оказаться на дне, он поднимался за счёт тех, кто его окружает. Но не было никакого облегчения, никакой награды за то, что он сбросил все свои оковы. Только оглушительная тишина и обещание ещё одного дня нескончаемого однообразия. Его амбиции, дело всей его жизни, его стремления — всё это больше не имело никакого значения. Делец почти не спал. Когда он закрывал глаза, перед ними вставало лицо Доктора без маски, с великолепными красными глазами, которые светились в полумраке той маленькой комнаты, где они виделись в последний раз. Он просыпался через час, через два, вскакивал с кровати, чувствуя, что не может дышать, и шёл в малую гостиную, наливал себе вино, но не пил — просто сидел и смотрел на тёмную жидкость в бокале, вспоминая, как Доктор, который ничего не понимал в винах, всё равно пытался рассуждать о сортах. О том, как Девятый, знавший, что тот говорит чушь, всё равно слушал с улыбкой, потому что ему нравился его голос, его интонации и попытка поддержать диалог. Он вспомнил, как несколько дней назад, пересилив себя, поехал на очередное собрание Предвестников. Там отмечали успешное завершение операции по ликвидации Доктора, и Пульчинелла, этот старый лицемер, с улыбкой поздравлял всех с тем, что угроза наконец-то устранена. Как по пути в Заполярный дворец, когда карета ехала по заснеженным улицам Снежнограда и проезжала мимо какого-то старого здания, он вдруг увидел силуэт. Высокий, изящный, с голубыми волосами, которые развевал ветер. Он стоял на крыльце, смотрел куда-то вдаль, и Панталоне, не помня себя, закричал кучеру, чтобы тот остановился, выскочил из кареты, побежал к этому зданию, но когда он был на месте, там никого не оказалось. Только снег, который всё падал и падал, заметая следы, которые он, возможно, просто придумал. Девятый тогда простоял там несколько минут, глядя на пустое крыльцо, и понял, что сходит с ума. Это была не метафора, а факт, который Панталоне не мог игнорировать. Он сходил с ума, потому что его мозг, отказываясь принимать смерть того, кто стал для него важнее всех, начал создавать иллюзии, подменять реальность вымыслом, и это было страшнее, чем любая потеря, потому что он не знал, как с этим бороться, и не был уверен, что бороться хочет. На собрании он сидел, слушал, как его коллеги обсуждают, как хорошо прошла ликвидация, как теперь Предвестники станут сплочённее, и думал о том, что если бы они только знали, что тот, кто сидит среди них с непроницаемым лицом, готов был бы отдать все свои деньги, все свои активы, все свои контракты, только чтобы вернуть того, кого они так радостно хоронили. — А вы, господин Панталоне, выглядите неважно, — заметил Пульчинелла, окинув его цепким взглядом, который, казалось, пытался прощупать не только внешность, но и мысли, и чувства, и всё то, что Девятый так старательно прятал за маской безразличия. — Неужели смерть нашего коллеги так на вас повлияла? Или просто не высыпаетесь? Смотрите, не доведите себя до болезни — смерть ещё одного Предвестника может быть очень некстати. Панталоне медленно повернул голову и посмотрел на него с таким выражением, будто перед ним была надоедливая муха, которую он уже мысленно прихлопнул, но не стал тратить на это время и силы. — А вы, господин мэр, ростом с попрыгунью, — сказал он скучающе, — но я же вам ничего не говорю. Так что давайте обойдёмся без советов по поводу моей внешности. Тарталья, который до этого вертел в руках какую-то бумажку, погружённый в свои мысли, вдруг поднял голову, и его лицо, обычно сосредоточенное на собраниях, расплылось в улыбке. Он тихо хмыкнул, прикрыв рот кулаком, но так, что этот звук разнёсся по залу, заставив всех обернуться в его сторону. — Вам что-то кажется забавным, Чайлд? — ледяным тоном спросил Пьеро с едва скрываемым раздражением. — Да нет, ничего, — ответил Тарталья, но его плечи всё ещё подрагивали от с трудом сдерживаемого смеха. — Просто… «попрыгунья», это было неожиданно. Цыплёнок, который до этого сидел побагровевший, вдруг подался вперёд. — Господин Панталоне, я требую извинений! Это оскорбление не только моей чести, но и чести всей столицы! Как вы смеете? — Смею, — коротко ответил Панталоне без тени раскаяния. — И, поверьте, это меньшее, что я могу себе позволить. Хотите продолжения? Пьеро стукнул ладонью по столу, и звук, гулкий и тяжёлый, разнёсся по залу, заставив всех замолчать. — Вам должно быть стыдно, — произнёс Шут, обводя присутствующих тяжёлым взглядом, который, казалось, давил на каждого, заставляя чувствовать себя нашкодившими школьниками. — Вы высокопоставленные люди, Предвестники Фатуи, а ведёте себя как базарные торговцы. Прекратите немедленно, если вы не можете соответствовать своему статусу, то, возможно, вам не место в этом зале. Тогда повисла напряжённая тишина, Пульчинелла побагровел ещё сильнее, но промолчал, только сжал кулаки под столом. Арлекино чуть наклонила голову, но не сказала ни слова, Тарталья, наконец, перестал улыбаться и уставился в стол, смущённый и немного виноватый. Панталоне же смотрел на Пьеро с непроницаемым лицом и думал о том, что если бы ему предложили обменять всех их на один единственный волос с головы Второго, он бы согласился, не торгуясь, потому что даже волос Дотторе стоил дороже, чем все эти напыщенные, самовлюблённые, ничтожные люди, которые сейчас считали себя вершителями судеб. Вернувшись из воспоминаний о собрании, Девятый задумался о том, что, возможно, ему стоит сходить к доктору, потому что то, что с ним происходит, не может быть нормальным, и что если не обратиться к специалисту, он окончательно потеряет связь с реальностью, и тогда его место в Фатуи займёт кто-то другой. А Панталоне окажется в психиатрической лечебнице, где его будут лечить уколами и таблетками, и где никто не будет знать, что он когда-то был Девятым Предвестником, которого боялись и уважали. Он усмехнулся своей мысли, потому что слово «доктор» в его голове неумолимо ассоциировалось с тем, кого больше нет, и он решил, что, наверное, сходит к психиатру, потому что к «доктору» сходить он больше не мог.

***

Тронный зал Заполярного дворца был таким же холодным, как и всё в Снежной, но этот холод был таким, который пробирал до души, заставляя каждого, кто переступал порог, чувствовать себя маленьким и ничтожным. Высокие своды терялись где-то в темноте, огромные колонны, украшенные ледяными орнаментами, уходили вверх, теряясь в сумраке, и казалось, что этот зал был построен не для людей, а для богов, которые снисходили до того, чтобы принимать смертных в своих чертогах. И, наверное, так оно и было, потому что те, кто входил сюда, редко выходили такими же, как до этого, — что-то в них ломалось, что-то замерзало, что-то умирало, оставляя после себя только пустоту, которую невозможно было заполнить ни деньгами, ни властью. Он стоял у входа, ожидая, когда его пригласят, и думал о том, сколько жизней уже оборвалось на этом пороге, сколько судеб были решены здесь, в этом зале, где даже эхо казалось приглушённым, будто боялось нарушить тишину, которая была главным украшением этого места. Он думал о том, что, возможно, его собственная жизнь тоже когда-то решится здесь, и что, вероятно, он уже переступил ту черту, после которой нет возврата, но эта мысль не пугала его, потому что он давно перестал бояться того, что не мог контролировать. Слуга кивнул в сторону, приглашая пройти дальше. Он прошёл вперёд, и его шаги гулко отдавались в тишине, нарушая идеальную пустоту этого места. Трон, вырезанный из цельного куска льда, возвышался в конце зала, и на нём сидела она — Царица, правительница Снежной, Крио Архонт, чьё имя произносили шёпотом, даже когда никто не мог услышать. Её лицо было прекрасно своей ледяной, недосягаемой красотой, которая не принадлежала миру людей, глаза — холодные, чистые, бесконечно далёкие — смотрели на него из-под полуопущенных век. Её присутствие давило, заставляя чувствовать себя незначительным и нереальным. Он подошёл ближе, остановился на почтительном расстоянии и, склонившись в глубоком поклоне, коснулся рукой груди. — Ваше Величество, — произнёс он, в голосе не было лишних эмоций, только спокойная уверенность, которая отличала его от других. Анастасия Фёдоровна сидела неподвижно, и лишь её пальцы, лежавшие на подлокотнике ледяного трона, чуть заметно дрогнули — единственное движение, которое выдавало, что она вообще обратила на него внимание. — Твоя миссия в Нод-Крае выполнена, — сказала она, и её голос разнёсся по залу, холодный и чистый. — Сошедшая и её спутники уверены, что ты мёртв, а это именно то, что я от тебя требовала. Ты пустил им пыль в глаза, и теперь, когда враг считает угрозу устранённой, у нас есть время, чтобы подготовиться к следующему шагу, но пока спешить некуда — я не назначаю тебе сроков, ты будешь действовать тогда, когда я сочту нужным. — Я сделал лишь то, что было необходимо, — ответил Доктор, не поднимая головы. — И готов продолжать, когда вы прикажете. — Ты также успешно выполнил вторую часть задания, — продолжала она, и в её голосе проскользнула лёгкая ирония, которую он предпочёл не замечать. — Ты выяснил, кто из Предвестников может переметнуться на сторону врага, и их имена теперь известны мне, а это важнее, чем любая битва, потому что враг, которого не видишь, опаснее того, кто стоит перед тобой с мечом. Второй молчал, ожидая продолжения, и Царица, выдержав паузу, добавила: — Даже если ты потерял больше, чем планировал, результат стоит любых жертв, и я ценю твои действия сильнее, чем ты можешь себе представить. Однако твоя работа не закончена, я рассчитываю на тебя в другой миссии, но, как я уже сказала, сроки не определены, и ты можешь распоряжаться своим временем, пока я не призову тебя обратно. Он поднял голову и посмотрел на неё в упор — впервые за весь разговор, хотя это требовало немалых усилий, потому что смотреть в глаза богине, когда ты всего лишь человек, пусть даже и гениальный, было всё равно что смотреть на солнце: можно ослепнуть, но иногда это стоило того. — Ваше Величество, — голос дрогнул, потому что Дотторе не привык просить и не привык унижаться, но сейчас он готов был попросить о чём угодно. — Я понимаю, что должен оставаться в тени, что моё возвращение может поставить под угрозу всё, чего мы добились, но… когда я смогу показаться? Царица замерла, и в её глазах, всегда холодных и бесконечно далёких, мелькнуло что-то, похожее на любопытство, будто она вдруг увидела в нём нечто, чего раньше не замечала. — К чему такая спешка? — спросила она. — Ты только что вернулся, и я, если ты не заметил, не назначила тебе никаких сроков. Ты можешь отдыхать, восстанавливать силы, заниматься чем угодно, но ты спрашиваешь, когда сможешь показаться. Значит, есть причина. Доктор молчал, понимая, что она не отступится, что если он не ответит, она просто не отпустит его, и тогда все его надежды рухнут, не успев родиться. — У меня есть незавершённые дела, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от досады, что он вообще вынужден это объяснять. — Незавершённые дела? — переспросила Царица, и в её голосе исчезла всякая лёгкость, уступив место ледяной строгости, которая не терпела возражений. — Ты хочешь сказать, что, несмотря на все мои приказы, несмотря на то, что твоя миссия официально завершена, а враг убеждён в твоей смерти, у тебя нашлись какие-то личные дела, которые якобы важнее, чем сохранение нашей легенды? Это несерьёзно, Доктор. Я сказала — ты должен оставаться мёртвым для всех, значит, ты сидишь и не высовываешься, пока я не разрешу. Никаких дел, никаких встреч. Или ты забыл, на что мы пошли, чтобы выиграть эту войну? Доктор молчал, размышляя, стоит ли говорить правду. Но подумал, что, наверное, стоит, если Царица поймает его на лжи, то все его надежды на то, чтобы увидеть Панталоне, останутся всего лишь надеждами, которые сгорят в этом ледяном зале. — Ваше Величество, — начал он. — Есть один человек, который считает меня мёртвым, а мне это мешает работать. Хотелось бы вернуться и объяснить, что я не нуждаюсь в поминках. — Интересно, — протянула она, и в её голосе снова зазвучала лёгкая ирония. — То есть ты считаешь, что это сейчас превыше всего? Твои личные переживания, какой-то человек? Второй сжал челюсть, чувствуя, как внутри начинает разгораться гнев, но сдержал себя, потому что не имел права показывать свои чувства здесь, перед той, кто может уничтожить его одним движением. Он молчал, собираясь с мыслями, потому что не привык оправдываться, не привык объяснять, почему что-то для него важно, но сейчас, когда речь шла о том, чтобы увидеть Панталоне, он готов был опуститься до объяснений. — Это действительно очень важно для меня, — сказал он сквозь зубы. — Я ни в коем случае не ставлю это выше ваших приказов, выше миссии, выше Фатуи, но… это очень важно. Лично для меня. Дотторе замолчал, чувствуя, что сказал достаточно, и, может быть, даже слишком много, но отступать было поздно, и он просто стоял, ожидая её вердикта, как подсудимый, который знает, что виновен, но надеется на снисхождение. — Я, признаться, не ожидала, что ты способен на какую-то привязанность. Видимо, твоё сердце кем-то занято. Раз ты настолько считаешь это важным, я, пожалуй, позволю тебе показаться. Но ответь мне на один вопрос: ты уверен в этом человеке? Уверен, что он не предаст тебя, не отвернётся, не испугается, когда узнает, что ты жив, и что ты сделал, чтобы выжить? — Уверен. Я не стал бы рисковать всем, что у меня есть, если бы не был уверен. Царица чуть склонила голову, в её глазах мелькнуло, может быть, одобрение, а может быть, грусть, будто она вспомнила что-то, что было у неё когда-то, но давно ушло, оставив после себя только пустоту, которую невозможно заполнить ни властью, ни местью. — Тогда иди к нему, я не буду тебя задерживать. Ты можешь показаться ему, когда сочтёшь нужным, но помни: если твои чувства помешают тебе выполнить долг, если ты поставишь его выше Фатуи, я не посмотрю на то, сколько ты для меня сделал, и сотру тебя в пыль, не задумываясь. Он склонил голову, принимая её условия, и подумал о том, что, наверное, это и есть плата за надежду — жить в постоянном страхе, что завтра её отнимут, но даже этот страх был лучше, чем пустота, в которой он жил последние недели, думая, что Панталоне никогда не узнает правду. — Благодарю, Ваше Величество. — Отличная работа, — сказала Царица, и теперь в её голосе была нотка тепла. — Была проделана отличная работа, Доктор. Он молча кивнул, принимая похвалу, и, не задерживаясь больше ни на секунду, развернулся и направился к выходу. Второй шёл быстро, не сбавлял темпа, потому что каждая минута промедления была минутой, которую Панталоне проводил в неведении, считая его мёртвым. В голове уже складывался план: как попасть в банк, не привлекая лишнего внимания, как появиться перед Девятым, что сказать, чтобы тот не решил, что тронулся умом. Он не знал, сколько времени это займёт — час, два, день, — но знал одно: с каждой секундой расстояние между ними становилось всё меньше.