Зеркало, которое нельзя разбить

В банке Северного Королевства уже давно погасли все лампы — коридоры опустели, офисные помещения затихли, и только в кабинете Девятого горел свет, пробиваясь из-под двери узкой жёлтой полосой, которая ложилась на тёмный пол коридора. Панталоне сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на дверь, машинально вертя в пальцах сигарету, которую не решался зажечь, потому что курить уже не хотелось, но бросать привычку не хотелось ещё больше. Вместо этого он просто держал её, чувствуя, как табак осыпается на стол, и думал о том, что рабочий день закончился несколько часов назад, подчинённые разошлись, секретарь тоже ушёл, а он всё сидел и не мог заставить себя подняться, потому что возвращаться в пустое поместье, где его ждали только холодные стены, тишина и молчаливые слуги, было невыносимо. Он не услышал шагов в коридоре. Не услышал, как открылась дверь. Только когда тень упала на стол, он поднял голову и увидел перед собой человека в форме опричника Фатуи — высокого, в маске, закрывающей всё лицо, в стандартном обмундировании, которое носили солдаты, чьих имён никто не запоминал. Панталоне нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, потому что его подчинённые знали, что без стука входить нельзя, а чужие подчинённые — тем более. — Могу я поинтересоваться, кто дал вам право врываться в мой кабинет? — спросил Девятый с ледяной вежливостью. — Или вы перепутали банк с казармой? Человек в маске молчал, не спеша выкладывать все карты, и в этом молчании было что-то, что заставило Панталоне напрячься, потому что он вдруг заметил, как тот стоит — не по-солдатски прямо, а чуть расслабленно, опустив руки и склонив голову. Делец уже успел подумать о том, не диверсия ли это какая-то, могли ли конкуренты устранить того, кто буквально держал экономику не только Снежной, но и всего Тейвата в своих руках? Могли, конечно. Или, например, Пульчинелла решил запугать Девятого после его выходки на собрании? Тоже может быть. — Я, знаешь, думал, что после всего, что было, мы уже перешли на «ты», — голос из-под маски прозвучал глухо, но в нём слышалась интонация, которую Панталоне за последнее время представлял и вспоминал не меньше сотни раз. — Ну, что ж, тогда здравствуйте, господин Панталоне. Солдат склонился в уважительном поклоне. Делец встал, сделал шаг назад, потом ещё один и упёрся спиной в подоконник, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он боялся поверить в то, что слышит и видит перед собой. — Сними маску, — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Сейчас же. Человек в форме Фатуи медленно поднял руку, и Девятый заметил, что пальцы его дрожат, когда он касается застёжки. Маска скользнула вниз, и под ней оказалось лицо, которое Делец, в связи с последними событиями, знал лучше, чем своё собственное, — бледное, с острыми скулами и с этими очаровательными красными глазами. Панталоне смотрел на него, и в голове билась только одна мысль: точно ли это не сон, не галлюцинация, не исчезнет ли Доктор, если он сейчас моргнёт. Он стоял перед ним живой и настоящий, и Девятый почувствовал, что у него смешались сразу все эмоции — и страх, и ужас, и надежда, и злость. — Ты… — начал он и замолчал, потому что не знал, что сказать. Слова застревали в горле, потому что он боялся, что если скажет что-то не то, то этот сон рассеется, а если это не сон, то он не сможет подобрать правильных слов, чтобы выразить то, что творилось у него внутри. Второй подошёл к Панталоне и, остановившись в полушаге, взял руку банкира. Он склонился и поцеловал — в тыльную сторону ладони, прямо поверх тонкой чёрной перчатки. — Ты как будто призрака увидел, — сказал Дотторе. — Я, конечно, не в лучшей форме, но не до такой же степени. Панталоне одёрнул свою руку из чужой, но вместо того чтобы отступить, он тут же потянулся вперёд снова и кончиками пальцев провёл по щеке Доктора — по здоровой стороне, где не было шрамов, чувствуя тёплую кожу и лёгкую щетину. Второй замер, не дыша, боясь, что если он пошевелится, то этот момент оборвётся слишком быстро. — Это правда ты, — сказал Девятый, и голос его сорвался, потому что он не мог говорить, не мог дышать и не мог думать. — Ты живой. — Живой. Панталоне, сам того не замечая, начал гладить лицо Дотторе медленно и ласково, проводя большим пальцем по скуле, спускаясь к подбородку, возвращаясь обратно, словно убеждая самого себя в реальности происходящего. Доктор почувствовал, как эти осторожные прикосновения обжигают кожу, и внутри него всё сжалось от неожиданной и забытой нежности. А потом, не меняя выражения лица, не убирая ладони с его щеки, Панталоне резко, с хлёстким звуком, влепил Второму пощёчину — так, что голова мотнулась в сторону, а на коже проступил красный след. — Это за то, что ты молчал, — сказал Делец с абсолютным спокойствием. Он хотел добавить что-то ещё, но вместо этого замахнулся снова, и вторая пощёчина была не слабее первой. Доктор, который, наверное, мог бы перехватить руку банкира, не стал делать этого, потому что знал, что заслужил. — А это за то, что ты заставил меня страдать, — сказал Панталоне, чувствуя, как напряжение, которое копилось неделями, отступает. Делец вернулся к креслу, сел, скрестил руки на груди и посмотрел на Доктора так, будто перед ним был провинившийся подчинённый, а не тот, кого он мечтал увидеть. — А теперь объясняйся, — сказал он. — И если я услышу что-то, что мне не понравится, ты можешь идти обратно туда, где пропадал всё это время. Дотторе опустился в кресло напротив, потёр рукой свою щёку, пытаясь заглушить боль, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри всё кипело. — Помнишь, перед отъездом я говорил тебе, что был у Царицы? — начал он. Панталоне закатил глаза. — А, это тогда, когда ты нагло соврал, что ничего важного вы не обсуждали? Разумеется, помню. — Я сказал, что мы обсуждали работу, поэтому получается, что не соврал. — Ах, конечно, прости, пожалуйста, что… — Панталоне, пожалуйста. Если ты будешь язвить на каждое моё слово, то я буду рассказывать это всё неделю, выслушай меня. — перебил его Второй. Делец возмутился, что человек, который инсценировал свою смерть, ещё ставит ему условия, но всё-таки сдержался от комментария, давая тому договорить. Доктор выдержал паузу, собираясь с мыслями, и заговорил: — Тогда я получил разрешение на исследование силы трёх лун, но, конечно, Царица не одобрила переход в божественную форму, напомнив, что я всё ещё её подданный, и это будет считаться ничем иным, как изменой. Но был предложен альтернативный вариант — я занимаюсь тем, что мне интересно, проверяю свою теорию о перевоплощении человека в божество, но не на своей шкуре. Анастасия Фёдоровна не сомневалась, что у меня всё получится, поэтому был разработан план, который устроит и меня, и её. — План под названием «Устроить стресс-тест экономике Снежной, убрав главный финансовый актив»? Дотторе улыбнулся с этой шутки, но всё-таки решил не отвечать на неё. — Смысл был в том, что мы убьём сразу двух зайцев: я займусь исследованиями, а Царица получит желаемое. Помнишь, что она говорила? Вы выдержали мой жестокий холод, значит, в вас буйствует желание жечь… — Тогда сожгите для меня этот старый мир, — закончил Панталоне, с ужасом осознавая сказанное. — Ты хочешь сказать, что эта роль досталась тебе? — Именно так. Ты же знаешь о Сошедшей, о том, сколько проблем она доставила Предвестникам, поэтому, чтобы сожжение Ирминсуля прошло без сюрпризов, нужно было создать видимость устранения главной помехи — меня. Девятый невольно дёрнулся на словах «устранения главной помехи — меня». — Богом стал Омега, — продолжил Доктор. — Я, признаться, догадывался, что исход будет именно таким. Каждый раз этой девчонке кто-то помогает — Архонты, соратники, а теперь ещё и Коломбина, поэтому вопрос об их победе даже над силой трёх лун был просто вопросом времени. Они верят, что расправились со мной, и не подозревают, что на самом деле мне предстоит сделать. Панталоне слушал, удивляясь, насколько продуманным был человек, который сидел перед ним. Он задумался над тем, не были ли чувства Доктора к нему тоже каким-нибудь планом, но не решился задать этот вопрос. — Но разве не ты хотел стать богом? Ты так просто отказался от мечты, чтобы выполнить приказ Царицы? — Я ненавижу богов, Панталоне. Мне были интересны исследования и доказательство теории, что стать богом может кто угодно, если приложить немного усилий и не жалеть расходных материалов. А мечты у меня совсем другие. — И какие же мечты у великого махинатора? — спросил Девятый, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, похожее на искреннее любопытство. — Более приземлённые, — усмехнулся Доктор. — Полагаю, тебе интересно, что за фокусы были с тремя миллионами моры? Панталоне откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и, поигрывая перстнем на пальце, холодно посмотрел на Доктора сквозь стёкла очков. В его позе было столько нарочитого безразличия, что она кричала оскорбительнее, чем любые слова, которые он мог бросить в сторону Второго. — Удиви меня. — Письмо, которое потерял Велимир, попало не в те руки. Сандроне решила, что шантаж — лучший способ получить желаемое. Сначала я послушал сатиру о том, чем я тебе плачу, чтобы получать такое финансирование… — Надеюсь, ты дал пару советов, — перебил Девятый. — Нет, предпочитаю оставлять свои методы при себе. — Жаль. — Потом пришлось слушать скулёж куклы о том, что ей не хватает моры, поэтому она потребовала достать ей три миллиона, — продолжил он, не заостряя внимания на словах Панталоне. — Мне пришлось обратиться к тебе в надежде, что на этом всё закончится. — Но не закончилось, — Панталоне подался вперёд, внимательно слушая эту удивительную историю. — Не закончилось, — подтвердил Доктор. — Я подделал документы, чтобы деньги получила она, а не я, но моры ей стало мало. Потом она потребовала информацию о Коломбине, сказала, что сотрудничает с Сошедшей и что если я не расскажу, где прячется Третья, она отдаст письмо Царице. Когда я обвинил её в предательстве, она начала угрожать, что расскажет всем о содержимом, тем самым уничтожив твою репутацию. Панталоне опустил ногу с ноги, подался вперёд и положил локти на стол, сцепив пальцы в замок. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с гневом, который он даже не пытался скрыть. — Она угрожала уничтожить мою репутацию? И ты… ты решил, что справишься сам, не сказав мне ни слова? — Я не хотел втягивать тебя в это, — Доктор сжал челюсть. — Если бы ты знал, ты бы попытался помочь. А это было бы слишком рискованно. — Слишком рискованно? — Панталоне усмехнулся. — Ты убил человека, Доктор. Ты убил Предвестницу. И говоришь мне, что это было «слишком рискованно»? Ты не подумал, что если бы сказал мне, мы могли бы найти другой выход? — Во-первых, она не человек, а во-вторых, другого выхода и правда не было: она оказалась предательницей, которая переметнулась на сторону Сошедшей. Это, кстати, был второй приказ Царицы — попробовать выяснить, кто из Предвестников мог предать её при удобном случае. — Ты теперь всё будешь оправдывать приказами Царицы? Из-за твоего решения умолчать погиб Велимир, если ты забыл. Второй замер. На мгновение его лицо стало непроницаемым, будто он возводил стену, за которой прятал всё, что творилось внутри. Он медленно опустил глаза, провёл рукой по лицу, сжал переносицу, словно пытаясь унять головную боль, которой на самом деле не было. Он не ожидал, что Панталоне упрекнёт его ещё и в этом. — Я не забыл, — голос прозвучал тихо и безжизненно. — Но, знаешь, в моих планах не было пункта «позволить мальчишке сгореть заживо». Велимир должен был выжить, лаборатория должна была уцелеть, а ты не должен был страдать. Но планы, как известно, рушатся при первом же столкновении с реальностью. Мне жаль, что всё получилось так. — Очень мило, что у тебя проснулось какое-то подобие совести, но этого недостаточно. Ты хоть представляешь, что я чувствовал, узнав о твоей смерти? Знаешь, всё это время я думал, что умер вместе с тобой, потому что никакого желания жить дальше у меня больше не было. Я пытался отвлечься работой, скурил не одну пачку сигарет, искал какие-то глупые занятия, но ничего не помогало. Ничего, понимаешь? Доктору было больно слушать это откровение и больно осознавать, что из-за него Панталоне пришлось такое пережить. Он не подозревал, что столько значит для Девятого. — Я представляю, — тихо сказал он. — Ты думаешь, мне легко было? Я тоже не на курорте был. — Да что ты можешь представлять? Конечно, не на курорте: ты же строил планы, проводил свои исследования и целовал ноги Царице. А я каждое утро просыпался, не понимая, зачем я вообще проснулся, при условии, что поспать вообще удавалось. Я видел твою тень в толпе и бежал за ней, зная, что это не ты. Я сходил с ума, Доктор. Ты хоть представляешь, каково это — сходить с ума в одиночестве? — Панталоне, послушай, мне правда жаль, что тебе пришлось пережить это, но ты ошибаешься, если считаешь, что тебе одному было плохо. Не надо обесценивать мои чувства и мою работу. — А обесценивать мои чувства, не ставя меня в известность о том, что собираешься инсценировать свою смерть, значит, можно? Ты думал только о себе, о своей миссии, о своих исследованиях, а я… я был в твоих планах просто какой-то лишней деталью. — Ты ерунду говоришь, — в голосе Доктора впервые за весь разговор прорвалась боль, которую он так старательно прятал. — Ты никогда не был деталью, а уж тем более лишней. Я молчал, потому что боялся. Боялся, что если ты узнаешь, то пострадаешь, что Царица сможет как-то навредить тебе, что тебя убьют. Я выбирал между твоей жизнью и твоими чувствами, и выбрал твою жизнь. — Мою жизнь? — Девятый отчаянно рассмеялся. — Ты выбрал мою жизнь, превратив её в ад? Ты выбрал мою жизнь, заставив меня желать смерти? Знаешь, Доктор, есть вещи хуже, чем умереть, — жить, когда не для кого. — Ты теперь до конца жизни будешь меня упрекать в этом? Если ты забыл, то я не бог, не Архонт, я такой же подданный Царицы и выполняю приказы, которые мне поручают. И, как ты выразился, я «целовал ноги Царице», чтобы сейчас здесь сидеть перед тобой, рассказывая всё, что было, чтобы избавить тебя от переживаний. И маскарад этот устраиваю, потому что для остальных я всё ещё мёртвый. — И что? — Панталоне подался навстречу, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — И что, Доктор? Ты мне одолжение делаешь или думаешь, что этого достаточно? Думаешь, если ты пришёл и сказал «прости, я жив», я должен броситься тебе на шею и забыть всё? — Вообще, было бы неплохо, а то я только обвинения от тебя слышу. Я мёртвый — ты недоволен, я живой — ты тоже недоволен. Ты сам-то знаешь, чего хочешь, Регратор? Делец задумался над этими словами: а что он действительно хочет? — Я хочу, чтобы ты хотя бы говорил мне правду. Хочу, чтобы ты был рядом, целовать тебя и любить не гениального учёного с запасными планами под любые ситуации, а просто человека, понимаешь? Но ты не справляешься даже с первым пунктом моих желаний, поэтому про остальные и говорить нечего. — И что ты предлагаешь? Может, мне действительно умереть надо было? Дотторе не был готов услышать слово «любить», оно словно привело его обратно в чувство. Он собирался ответить Панталоне, что эти желания общие, что он готов выполнять всё, что Девятый захочет, чтобы вернуть то, что было до чёртового Нод-Края. — Знаешь, я мечтал об этой встрече. Представлял, как буду рад тебя видеть, как обниму тебя и скажу, что скучал. Но, смотря на твои глупые оправдания и нежелание признать, что ты был неправ, я хочу сказать только одно. Второй замер, совершенно не зная, какие мысли пришли в голову Панталоне. Скажет ли он сейчас что-то хорошее или, наоборот, что-то, что разрушит то, что толком и начаться-то не успело. — Лучше бы ты и правда умер, — выдохнул Девятый, в его голосе не было злости, только боль, которую он не мог высказать иначе. — Чтобы всё, что я пережил, имело хоть какой-то смысл. Доктор почувствовал, как его мир рухнул. Слова врезались в сознание, вытесняя всё остальное, он ожидал чего угодно — злости, слёз, новой пощёчины, даже равнодушия, — но только не этого. Не того, что человек, ради которого он рисковал всем, ради которого унижался перед Царицей, ради которого убил Предвестницу, скажет ему, что лучше бы он оставался мёртвым. Он поднял глаза на Панталоне, пытаясь найти на его лице что-то, что показало бы, что эти слова — неудачная шутка, что он уже жалеет о них, но не нашёл ничего подобного. Второй хотел сказать что-то, возразить, объяснить, но слова застряли в горле, превратившись в горький ком, который невозможно было проглотить. Он замер, чувствуя, как внутри рушится всё, что он строил последние месяцы: надежда, что Панталоне поймёт, вера, что боль можно обратить в прощение, желание начать всё заново. Всё это рассыпалось в прах от одной беспощадной фразы. Его пальцы дрогнули, когда он доставал конверт из внутреннего кармана. Он положил на стол то самое многострадальное письмо, стараясь не смотреть на Панталоне, потому что если он сейчас встретится с ним взглядом, то, возможно, не выдержит и попросит прощения за то, в чём не был виноват. Или, наоборот, скажет что-то, о чём потом пожалеет. — Это то, что ты должен был получить давно, — произнёс он совершенно безэмоционально, будто обращался не к живому человеку, а к пустоте. Не дожидаясь ответа и реакции, Доктор встал и направился к двери, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, будто ноги увязают в болоте. Панталоне, оставшись наедине с собой, глядел на конверт и не мог заставить себя взять его в руки. Письмо, которое оказалось у адресата ценой в несколько жизней. И теперь, когда оно лежало перед ним, он боялся его открыть. Он взял конверт, повертел в руках, открыл его дрожащими пальцами и начал читать. «Дорогой Панталоне…» Он читал, и с каждой строчкой дышать становилось всё труднее, будто воздух в кабинете заканчивался, или, упаси Царица, становился платным. «Панталоне, случайности — не про меня, если бы я не хотел тебе написать, что твоё мнение для меня важно, то не написал бы. А важно потому, что ты небезразличен мне». Он перечитал эти строки снова, потом ещё раз — Девятый не мог поверить в то, что видел перед собой: Доктор действительно признавался ему в чувствах. Второй писал о том, что скучает, что он, кажется, начинает понимать, почему люди пишут письма, о том, что цветы были выбраны не случайно. Дочитав до конца, взгляд задержался на последних строках: «P.S. Кстати, если ты — героиня дешёвого романа, то кто тогда я? Тот самый злодей, который в конце оказывается не таким уж и злодеем?» Панталоне усмехнулся, осознав, что теперь, видимо, злодей он. Делец поднялся, подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: он не хочет, чтобы его последние слова к человеку, которого он любит, были словами ненависти. Девятый взял сигарету, которую вертел в руках до всей этой абсурдной ситуации, зажёг её, сделал глубокую затяжку и выпустил дым в потолок. За окном уже светало. Начинался новый день, и Панталоне понятия не имел, что с ним делать, но точно знал, что он не хочет быть злодеем, который в конце оказывается не таким уж и злодеем, — это удел Доктора, а Панталоне всегда хотел быть просто человеком, который умеет прощать. И просить прощения тоже.