В Марселе цветет миндаль

ГЛАВА 7. Свет над морем

Та гавань, которая снится мне, вечно в тумане,

Как вечно на солнце окрестные рощи.

Но где-то во мне это солнце становится портом,

Прощально туманя залитые солнцем деревья…

(Фернандо Пессоа, «Косой дождь»)

— Эй… Просыпайся, малец! — ступня в жесткой сандалии бесцеремонно ткнулась Даниэлю в правый бок. Он неохотно открыл глаза. Хмурый старик, в одних холщовых штанах и кожаном фартуке, нависал над ним, как статуя Колосса, и загораживал солнце. Даниэль откатился в сторону по гладким мраморным плитам и встал. Теперь можно было разговаривать на равных: — Что случилось, Санту? — Она опять приплыла! — Знаю. — Откуда тебе знать? — Я слушаю море… — Эээээ! Псих ненормальный! — Санту скорчил гримасу; его коричневое лицо, и без того сморщенное, стало похоже на обезьянью морду. — Ступай скорее на дальний пирс и прогони ее прочь! — Зачем? Монашка совершенно не опасна… — Затем, что мне осточертела эта скользкая носатая тварь! Кружит вокруг кухни и клянчит рыбу! И ладно бы просто клянчила — она еще и плюется водой на жаровню! — Да она просто шутит… — Даниэль улыбнулся, старик же окончательно рассвирепел: — Это ты ее прикармливаешь, а мне потом прилетает от хозяев! В последний раз говорю: заставь ее уплыть, иначе я сам поставлю сеть, поймаю твою чертову рыбину и порублю на карпаччо! — Санту, дельфин — не рыба, это полностью разумное существо, такое же, как ты и я. — Вот еще выдумал! Я человек, созданный по образу Божию, и нечего равнять меня с какой-то плавучей дрянью… — Она вовсе не дрянь. Красавица и умница. Дельфины и киты вообще получились у Господа значительно лучше нас, людей. Старик притворно замахнулся на него и прикрикнул. — Ах ты… еретик! Давай, давай, шевели ногами! Гони свою Монашку хоть к чертовой матери, хоть к морскому дьяволу! Я ничего толком не приготовлю, пока она тут шныряет, а ведь мы сегодня ожидаем важных гостей! Даниэль успел пройти несколько шагов в заданном направлении, но слова Санту насчет гостей ударили его по сердцу и побудили высказать протест: — Ты напрасно хлопочешь. Никаких гостей у нас сегодня не будет, как и вчера, и неделю назад… и завтра будет все то же самое, и послезавтра, и через неделю! Никто не приедет! — Э! К чему такие слова, парень! — К тому, что про нас все забыли. — Вот еще, «забыли»! Драган Джурич скорее мать родную позабудет, чем дорогу сюда! — Неужели? Ну, тогда ему просто наплевать, что здесь происходит. Катер в последний раз приходил в начале июня. Больше месяца нам даже газет не привозят… и запасы скоро закончатся. Будем добывать огонь трением и питаться одной рыбой, как Монашка. — Ну хватит, хватит! Не желаю слушать твое нытье! Отставить панику! Если Драган сказал, что вернется еще до Дня святого Иакова (1), значит, так оно и будет! А теперь иди, искупайся! Твоя дельфиниха не уплывет, пока ты сам не нырнешь к ней! Знаю я вас, хулиганов!

****

(Монашка)

Монашка получила свое прозвище из-за сочетания необычайно темной окраски спины с очень светлым, почти что белым брюхом. Выпуклый темный лоб дельфинихи, напоминающий капюшон, довершал ее сходство с послушницей доминиканского монастыря; а всегда внимательный, умный взгляд вполне можно было назвать благочестивым… если бы он не входил в противоречие с веселым нравом и отменным аппетитом. Прожорливость Монашки, вкупе с пристрастием к шуткам и розыгрышам разной степени безобидности, служила поводом для постоянной воркотни старика Санту, но очень смешила Даниэля. Как-то вечером, сидя на пирсе и болтая ногами в теплой лазурной воде, пока дельфиниха изо всех сил старалась поймать его за пятку и стащить поплавать, он спел ей песенку, под которую часто засыпал, когда был ребенком: — О, слушайте, добрые господа, Сестрицу Клотильду постигла беда! Монахини нашей душа весела, Но страсть к пирогам все превзошла! О-ля-ля, дин-дон, Пирог манит, словно сон. Сестра Клотильда, стой, не греши, А то ряса лопнет — потом не зашить! Ладан курится, свечи горят, На мессу монашки построились в ряд, А Клотильда тихонько в кладовку шмыгнет: Пирог шоколадный там её ждёт. О-ля-ля, дин-дон, Пирог манит, словно сон. Сестра Клотильда, стой, не греши, А то ряса лопнет — никак не зашить! Аббатиса бранится: «Кто съел наш пирог?» Клотильда краснеет: «Ах, может, кот?..» Но крошки на рясе — улика ясна, И сестры смеются: «Опять она!» О-ля-ля, дин-дон, Пирог манит, словно сон. Сестра Клотильда, стой, не греши, А то ряса лопнет — никак не зашить! Обжоре назначат неделю поста, Но в мыслях Клотильды опять еда. «После поста, — шепчет, — съем целый торт!» Вот такой у песни финальный аккорд! О-ля-ля, дин-дон, Пусть будет пост, но будет и сон: О булочках сладких в монашки мечтах, О счастье, что прячется в пирогах! Песня чрезвычайно понравилась дельфинихе: она улыбалась во весь рот и хлопала плавниками, а под конец и сама начала подпевать — щелкала, свистела и заливалась соловьем… К ее удовольствию, Даниэль согласился спеть на бис, и потом еще неоднократно. Монашка отлично запомнила и слова, и мелодию, и довольно скоро он мог при желании вызывать ее из моря, просто насвистывая или напевая историю обжоры Клотильды из своего детства. В этом не было никакого чуда — только подтверждение того, что Даниэль знал давным-давно: дикие дельфины столь же умны и восприимчивы, как их дрессированные собратья, выросшие в неволе, а лучшая дрессировка — веселая игра. Пожалуй, умнее дельфинов были только косатки… но любые мысли о косатках приходилось гнать прочь, настолько сильную боль они причиняли. Особенно мучили его воспоминания о Талли, пострадавшей из-за человеческой халатности и трусости.

****

(Талли)

В мозгу Даниэля каждый день крутилось принудительное кино — подробная хроника кошмарных недель в конце марта. Талли подхватила опасную вирусную пневмонию после того, как нерадивый смотритель на несколько часов «забыл» ее в загоне с испорченной водой, но никому не сообщил о своем промахе. Кристина Нодье, тупая и бездарная тварь, заменявшая доктора Мартена, прохлопала начало заболевания; и даже когда симптомы стали очевидны, отказывалась признать свою ошибку… Тогда он поднял на уши весь «Маринлэнд», переругался с начальством, грозил натравить на парк прессу и защитников животных, если к Талли немедленно не вызовут нормального врача и начнут лечить, как положено… Заработал репутацию опасного психа — заплатить такую цену за спасение косатки было не жаль; но теперь, не по своей воле сидя на крохотном острове, в компании старика и дельфина, Даниэль не имел никаких известий о судьбе Талли. Он день и ночь грыз себя за то, что сделал недостаточно, и не смог довести свою миссию до конца. Причина была в Драгане, не оставившем ему выбора, уезжать из Антиба или нет. Выбранное «убежище», со всех сторон окруженное водой, без постоянной связи с берегом, не слишком отличалось от тюрьмы. Санту же так боялся капитана Драгана Джурича, что стал отличным тюремщиком: нечего было и думать о побеге до возвращения капитана из рейса в воюющую Боснию. (2) Даниэль это сознавал, но легче ему не становилось. Неважно, по какой причине он сбежал, важно — что оставил больную Талли на произвол судьбы, без личного присмотра. Адель в одиночку могла и не справиться. От призраков, тревожащих совесть, и постоянной горькой тоски спасало только море — и ночные грёзы. Во снах разбитое прошлое оживало, становилось цельным и счастливым. Монашка явилась к нему духом-хранителем, добродушным стражем границы между миром живых и мертвых.

****

(Игра)

Стоял полный штиль, и море напоминало гладкую атласную скатерть, расшитую кружевами, растянутую до горизонта. Солнце рассыпало по ней золотые блестки. Дневной жар остыл. Наступили лучшие часы для купания. Даниэль на ходу сбросил штаны и рубашку, разбежался и взлетел… Прыгать с пирса было не так удобно, как с вышки, но удовольствие оставалось прежним: с наскока оттолкнуться и воспарить, на несколько мгновений зависнуть в просоленном воздухе, прежде чем мягко войти в прохладную пенную синеву и сразу нырнуть поглубже. Длинная темная тень сейчас же выплыла из засады и метнулась за ним в глубину. Монашка обожала игру в «подводную охоту», и конечно, Даниэль не мог ее разочаровать. Он погружался все ниже, старательно делая вид, что не замечает преследующего дельфина. Монашка увлеченно нарезала круги вокруг ныряльщика, все больше сужая радиус, и выжидала момент, чтобы приступить к основному действию. Как всегда, Даниэль точно рассчитал время, чтобы сгруппироваться и притвориться тонущим — это было рискованно, но он доверял своим тренированным легким и преданной «рыбине». Монашка стремглав понеслась на помощь, поднырнула, уперлась носом в умело подставленные ступни «утопающего» и начала толкать его к поверхности, к воздуху и свету… Вскоре он вылетел из воды, в брызгах и пене, раскинув руки навстречу красно-золотым закатным лучам, и дельфиниха, как будто празднуя спасение и возвращение к жизни, прыгнула высоко вверх и сделала кульбит. Потом подплыла к Даниэлю за похвалой и лаской. Он обнял ее за гладкую блестящую спину и пожурил: — Ну и зачем ты издевалась над Санту? Он теперь злой как мурена… и нам с тобой лучше не показываться ему на глаза, пока он не закончит жарить дораду. Монашка не выразила ни малейшего раскаяния — но громко засвистела и защелкала на своем дельфиньем языке; Даниэль знал его достаточно хорошо, чтобы понять сообщение: «Давай поплаваем на большой воде, я тебя покатаю! И хватить грустить… Драган скоро вернется!» — Ладно, ладно, давай поплаваем, пока солнце не село… только оставь свои утешения, сестрица. Мне сполна хватает и Санту с его вечным враньем. Драган не вернется — если он не убит, то, скорее всего, арестован и сидит в тюрьме, где-нибудь в Марселе. И значит, мне пора самостоятельно выбираться отсюда. Монашка возмущенно свистнула, потрясла головой и как будто призадумалась над услышанным; но через несколько секунд оживилась и начала толкать Даниэля носом, давая понять, что она-то в любом случае в деле… и если что, готова хоть сейчас унести его на спине в открытое море!

****

(Свет над морем)

Катер летел по волнам, как черная стрела; расстояние до маяка стремительно сокращалось. Драган отдал штурвал Бранко, уверенный, что опытный помощник легко проведет их через все ловушки, расставленные морем на пути в Марсель, и вышел из рубки на нос. Ветер растрепал волосы и резко ударил в лицо. Металлический запах в воздухе обещал скорую грозу, но небо пока оставалось ясным. Вспышки белого света то и дело проносились над морем и скалами, отчетливо различимыми справа и слева. Маяк работал как бьющееся сердце, упорно и неутомимо. Драган глубоко вдохнул и приложил руку к собственному сердцу, сверяя ритм, и прошептал в чернеющее небо: — Очију твојих да није Не би било неба У малом нашем стану… Руку твојих да није Сунце не би никад У сну нашем преноћило! Усмехнулся над собой — сейчас следовало бы от души помолиться святому Николаю о благополучном завершении сложного рейса, и о том, чтобы гроза задержалась хоть на несколько часов, а не грезить о встрече с Даниэлем. Бранко справедливо ворчал на него, они слишком рисковали, торопясь вернуться… но Драган знал по опыту, что дни и недели, проведенные взаперти на крохотном клочке суши, тянутся как месяцы и годы. Конечно, мальчишка злится, и вряд ли капитана Джурича завтра ждет радушный прием, но это ничего не меняло в чувствах. Драган вздохнул, дотронулся до холодного ободка кольца, сидевшего на мизинце, и пообещал, как будто Даниэль мог его услышать: — Держись, парень. Я уже близко. Примечания: 1. День святого Иакова в католических странах — 25 июля. 2. В описываемое время на территории бывшей Югославии все еще идет кровопролитная Боснийская война (завершилась в декабре 1995 года подписанием Дейтонских соглашений). 3. Если бы не глаза твои, Не было бы неба В нашей маленькой стране… Если бы не рука твоя, Солнце никогда бы Во сне нашем не взошло! (серб.) (стихотворение сербского поэта Васко Попа)