Между ложью и правдой

Коридор казался бесконечным. Нил не оглядывался, он чувствовал спиной закрытую дверь комнаты тренера, за которой остались дым, тишина и привкус крови на губах, которого не было. Он шёл рядом с Кевином, не касаясь, но ловя каждое движение: напряжённые плечи, сбившееся дыхание, руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Кевин всё ещё дрожал почти незаметно, но Нил чувствовал эту дрожь кожей, будто вибрацию от удара, который только что прошёл сквозь них обоих. Свет в коридоре горел через одну лампу, и полосы тьмы ложились на лица, делая их старше, жёстче, вырезая тени под глазами и впадины щёк. Где-то за стеной играла музыка, и чей-то смех взлетал вверх. Обычный вечер в общаге. Только для них ничего обычного уже не будет. Кевин свернул к своей комнате, и Нил последовал за ним, хотя ноги стали тяжёлыми. Он уже был здесь в прошлый раз, когда они смотрели записи матчей, а потом Кевин сорвался, вцепился ему в плечо с такой силой, что наутро остались синяки. Тогда Нил думал, что это просто кошмар. Теперь он знал: это была память. Такая же липкая, как та, что жила под его собственной кожей. Кевин достал ключ, и его пальцы соскользнули с металла, прежде чем он смог попасть в замок. Нил не предложил помощи. Он стоял и смотрел, как Кевин справляется сам, потому что помощь сейчас была бы хуже пощёчины. А Кевин не был слабым. Он просто устал так, как устают после долгой гонки, когда финишная черта всё время ускользает, а ноги уже не слушаются. Наконец замок щёлкнул. Кевин толкнул дверь, и они вошли в темноту.Воздух в комнате был спёртым, пахло пылью. На столе, на полу, на подоконнике валялись пустые бутылки. Виски, водка, что-то дешёвое в пластике, их было много. Слишком много для одного человека, но достаточно, чтобы понять: Кевин пил здесь не один. — Не смотри на это, — сказал Кевин, и его голос был глухим, почти злым. Он шагнул вперёд, заслоняя собой стол, будто это имело значение. — Я уже не пил несколько дней. — Мне всё равно, сколько ты пил. Главное, что ты не пьёшь сейчас, — сказал Нил, и это было правдой. Он смотрел на Кевина. На то, как тот стоит посреди комнаты - растрёпанный, бледный, с тенями под глазами, которые делали его похожим на собственную тень.Кевин хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он открыл рот, закрыл, потом прошёл к кровати и опустился на край, ссутулившись так, будто его плечи больше не держали веса. Нил остался у двери, давая ему пространство, которое требовалось. Он знал, каково ощущать на себе: когда мир становится слишком маленьким, слишком громким, и единственное, что спасает, - это тишина и расстояние. Даже от тех, кто рядом. — Ты можешь сесть, — сказал Кевин, не поднимая головы. — Знаю, — ответил Нил, но не сдвинулся с места. — Сейчас я не буду давить. Если хочешь побыть один скажи. Кевин поднял голову. В полумраке его глаза казались бездонными, и в них было что-то такое, от чего у Нила сжалось сердце. — Не уходи, — сказал Кевин. — Не сейчас, пожалуйста. Слово «пожалуйста» ударило по нервам. Нил вспомнил, как Эндрю говорил о мольбах, о том, что они ничего не стоят. Но Кевин просил, не унижаясь, не сдаваясь. Он просто ставил условие, и это условие было: «Будь рядом». Нил подошёл к кровати и сел рядом, оставляя между ними расстояние в полшага. Достаточно, чтобы не касаться, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Кевин не двинулся. Он смотрел прямо перед собой, на стену, где когда-то висели постеры с экси, а теперь была только серая штукатурка с пятнами от скотча. — Ложись, — сказал Нил наконец, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Тебе нужно поспать. Кевин повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ты говоришь как моя мачеха, — пробормотал он, но послушно скинул ботинки, даже не развязав шнурки, и откинулся на подушку, не раздеваясь. — Эбби всегда говорит одно и то же: «Спи, Кевин, всё будет лучше утром». Только утром никогда не бывает лучше. Нил смотрел, как он лежит, вытянувшись во весь рост, но напряжённый, будто пружина, которая вот-вот разожмётся. Руки Кевина были скрещены на груди, пальцы вцепились в рукава футболки, и Нил знал: если протянуть руку и коснуться его лица, он вздрогнет от привычки защищаться. — Ты в порядке? — спросил Нил и сам усмехнулся глупости вопроса. Кевин повернул голову. В полумраке его лицо было красивым, мёртвым, слишком правильным. — Я только что узнал, что Рико придёт за мной. Эндрю вытащил на свет всё дерьмо, которое я пытался закопать. А мой парень сидел на коленях у моего лучшего друга с ножом у его горла. — Он сделал паузу, и в его голосе появилась хрипотца. — Так что нет, Нил. Я не в порядке. Нил почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от чувства вины - он не чувствовал вины за то, что сделал. Он сделал то, что было нужно. Но от того, как Кевин произнёс эти слова: они резанули по воздуху, будто Нил его предал. — Я не хотел, чтобы всё так вышло, — сказал Нил, и это было правдой. — Но если бы я не вмешался, вы бы убили друг друга. По крайней мере, ты бы попытался, а он позволил. Кевин повернулся на бок, лицом к Нилу, и теперь расстояние между ними стало меньше. Нил чувствовал его дыхание - тёплое, с горьковатым привкусом водки, которая въелась в кожу. — Он тебя порезал, — сказал Кевин, и его голос стал низким, почти опасным. — Ты сидел у него на коленях, прижимал нож к его горлу, а он порезал тебя раньше. Когда? — Не важно, — ответил Нил. — Это было не больно. — Это не ответ. — Это мой ответ. — Нил посмотрел ему прямо в глаза. — То, что между мной и Эндрю, - это моё дело. Я не собираюсь тебе докладывать, когда и почему он оставил на мне царапину. Так же, как ты не докладываешь мне, когда целуешь Тею на глазах у всей вечеринки. Кевин замер, его лицо дёрнулось, будто от удара, и Нил увидел, как в его глазах мелькнула боль, стыд, злость на самого себя. — Я… — начал он, но Нил не дал ему закончить. — Я знаю, почему ты это сделал, — сказал Нил, и его голос стал тише. — Ты хотел проверить, буду ли я вести себя так, как ты привык. Когда я не стал, ты подумал, что ты для меня ничего не значишь. Кевин молчал, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и Нил увидел, как его пальцы сжимают подушку, будто он пытается удержаться за что-то реальное. — Ты не такой, — сказал Кевин, и его голос дрогнул. — Просто иногда мне кажется, что я… не нужен. — Это неправда, — сказал Нил. — Ты нужен. Мне. Команде. Даже Эндрю, хотя он никогда этого не признает. Кевин усмехнулся коротко. — Эндрю, — повторил он, и в его голосе появилась странная нотка. — Ты заметил, как он на тебя смотрит? У Нила пересохло в горле. Он знал, куда клонит Кевин, и знал, что нужно ответить, чтобы не разрушить то, что они только начали собирать. — Я ничего не чувствую к Эндрю, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Он бесит меня и провоцирует. Но это не значит, что я хочу с ним трахаться. Кевин смотрел на него слишком долго. Нил чувствовал: этот взгляд сканирует его лицо, ищет ложь. Он не отвёл глаз. Потому что тогда Кевин понял бы: не всё так просто. — Хорошо, — сказал Кевин наконец, и его плечи чуть опустились. — Я верю тебе. Нил кивнул, чувствуя, как в груди пульсирует волнение. Он только что солгал. Он не хотел спать с Эндрю. Это было слишком грубо, плоско, слишком... мало. Он хотел сидеть с ним на крыше в тишине, когда не нужно притворяться. Он хотел чувствовать его взгляд на своей спине, тяжёлый, прожигающий. Он хотел снова прижать лезвие к его горлу и почувствовать, как его пульс бьётся под сталью. Это было страшнее любого желания, которое можно было бы утолить в постели. Он не отрицал в душе, что Эндрю его возбуждал, но это было лишь дополнением к его чувствам. — Иди сюда, — сказал Кевин, и его голос был усталым, но тёплым. — Просто… побудь рядом. Нил не двинулся. Он смотрел на Кевина, который лежал, вытянув руку в его сторону, и ждал. В этом жесте было желание касаться, чувствовать, что он не один. Нил чувствовал это каждую ночь, когда просыпался от кошмаров и понимал, что рядом никого нет. Он лёг рядом, на спину, глядя в потолок, где лампа оставляла жёлтый круг света, а тени от форточки ложились полосами на бетон. Кевин повернулся к нему, и через секунду его рука легла на грудь Нила. — Ты знаешь, что Эндрю убил человека? — спросил Кевин вдруг, не разжимая объятий. Нил замер и попытался дышать ровно. Он знал, что Эндрю сидел в колонии. Эндрю сам сказал об этом на собрании, бросил как факт, не требующий объяснений. Но детали… деталей он не знал. — Я слышал, — сказал Нил осторожно. — Но без подробностей. — Он убил своего приёмного брата, Дрейка. Я не знаю точно, что случилось, но ходят слухи… Что тот делал с ним что-то невыносимое. Поэтому однажды Эндрю просто не выдержал. Взял нож и… закончил это. Нил смотрел в потолок, и перед глазами вставала картина: Эндрю с ножом, его пустые глаза, кровь на руках. Он знал это выражение, он сам носил его в себе, спрятанное глубоко, в том месте, где жила память о людях, которых он убил. — Тебе не страшно? — спросил Кевин, и в его голосе было что-то похожее на удивление. — Страшно, — сказал Нил, и это было правдой. — Но не потому, что он убил. А потому, что я понимаю, почему он это сделал. Кевин приподнялся на локте, глядя на Нила сверху вниз. Его лицо было бледным, но в глазах горело понимание. — Что ты сделал? — спросил он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Ты говоришь так, будто на тебе тоже есть вина. Нил смотрел на свои руки. На шрамы на пальцах, следы от ожогов, которые отец оставил, чтобы он не плакал. На тонкие белые линии на запястьях от верёвок, которыми его привязывали к стулу в подвале. На память, которая въелась под кожу и не выходила даже в самые светлые дни. — Я убивал людей, — сказал он, и слова прозвучали будто из чужого рта. Кевин сел, его лицо стало серьёзным. Нил увидел, как его пальцы вцепились в край одеяла, но он не отодвинулся. Он остался рядом. — Сколько? — спросил Кевин. — Не помню, — сказал Нил, и это было правдой. — Мать говорила, что нужно выживать. Что если они нас найдут, мы должны быть быстрее. Иногда быстрее означало… раньше, чем они успеют нажать на курок. Кевин молчал, его лицо было непроницаемым, но Нил видел, как дрожат его руки. — Сколько тебе было лет? — Первый раз это случилось, когда мне было двенадцать. Мать сказала, что помощник отца найдёт нас, если мы не убьём его первыми. Я не хотел. Но она дала мне нож и сказала, что если я не сделаю это, она сделает, но тогда мы не успеем уйти. Я ударил его в горло, он упал. Я смотрел, как он умирает, и ничего не чувствовал. Кевин протянул руку, но не коснулся. Он замер в полушаге, давая Нилу выбор, который никто никогда ему не давал. — Я не хочу, чтобы ты меня жалел, — сказал Нил, и его голос стал жёстче. — Я рассказываю это не для того, чтобы ты смотрел на меня как на сломанную игрушку. Я рассказываю, потому что ты спросил. Потому что ты имеешь право знать, с кем ты встречаешься. — Я не жалею тебя, — сказал Кевин, и его голос был твёрдым, почти злым. — Я злюсь на всех, кто сделал это с тобой. Но не на тебя. Нил смотрел на Кевина, который сидел рядом, напряжённый, бледный, но не отступающий, и понимал: вот оно. То, что он искал всю жизнь. Человека, который не отворачивается. — Когда мне было пятнадцать, они поймали меня. Отец и его люди держали меня три дня в подвале. Он пытал меня, чтобы я сказал, где мать. Но я не сказал. Кевин не двигался. Его дыхание стало поверхностным, почти отсутствующим. — Он резал меня, — продолжил Нил, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Раскалённым железом прижигал ожоги, чтобы я не плакал. Хотел, чтобы я молил о пощаде. Лола, его помощница, держала меня за волосы, чтобы я не дёргался. Она улыбалась, ей это нравилось. — Нил… — голос Кевина был хриплым, сломанным. — Потом меня нашли, — сказал Нил, перебивая. — Мать, дядя Стюарт, федералы. Они ворвались, когда отец уже готовился отрезать мне ноги. Я не помню многого. Помню только, как дядя нёс меня на руках, а я не мог говорить, потому что горло пересохло от криков. Он замолчал. Тишина стала плотной, почти живой, и в этой тишине он слышал, как бьётся сердце Кевина. — После были врачи, — добавил он, и его голос стал горьким. — Психологи, психиатры - все, кто хотел залезть ко мне в голову и «помочь». Я ненавижу их всех. Они смотрели на меня так, будто я сломан. Будто меня нужно починить. А я не сломан. Кевин протянул руку. На этот раз он коснулся осторожно, едва ощутимо, его пальцы легли на запястье Нила, туда, где шрамы от верёвок белели под кожей. — Ты не сломан, — сказал он, и в его голосе не было жалости. Только уверенность. — Ты просто… другой. Нил смотрел на его пальцы, на то, как они обхватывают его руку, и чувствовал тепло. — Я хочу обнять тебя, — сказал Кевин. — Но не буду, если ты скажешь «нет». Нил поднял глаза. Кевин сидел, не двигаясь, его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах было столько чувств, что у Нила перехватило дыхание. Там была нежность, принятие, которые он никогда не получал. — Хорошо, — сказал Нил, и это прозвучало скорее как приказ, чем как просьба Кевин наклонился вперёд, обхватил его за плечи и притянул к себе. Нил почувствовал, как его тело, до этого застывшее в ожидании удара, начало расслабляться. Это было странно - позволять кому-то держать себя, не контролировать каждое движение, не ждать, что в следующую секунду руки сожмутся на горле. Он закрыл глаза и вдохнул родной запах Кевина. — Моё настоящее имя Натаниэль Абрам Веснински, — сказал Нил, и слова прозвучали так, будто он выплёвывал осколки стекла. — Мой отец Натан Веснински. Ты мог слышать о Балтиморском мяснике. Кевин побледнел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты… — голос Кевина сорвался. — Ты сын… — Да, — сказал Нил. — Я сын человека, который резал людей на части и закапывал их в подвалах своих домов. И я не хочу, чтобы ты смотрел на меня так, будто я собираюсь сделать то же самое. Кевин моргнул. В его глазах промелькнуло потрясение и, как ни странно, облегчение. Будто кусок пазла наконец встал на место. — Поэтому ты носишь линзы и красишь волосы, — сказал он. — Ты прячешься от него. — От его людей, — поправил Нил. — Он в тюрьме, пожизненно. Но у него остались связи. Люди, которые могут захотеть отомстить или заработать на информации. Кевин кивнул, обдумывая. Его руки, лежащие на плечах Нила, перестали дрожать. Нил заметил это и почувствовал что-то похожее на благодарность. Кевин не разваливался. Он переваривал информацию. — Твоя мать знает? — спросил он. — Моя мать - причина, почему я жив, — сказал Нил, и в его голосе прозвучала горечь. — Она вытащила меня оттуда. Она научила меня бегать, прятаться, врать. Она заставила меня встречаться с тобой. Кевин замер. На этот раз его лицо стало не просто бледным, оно окаменело. — Что? — Она сказала, что тебе нужна защита, а мне связи. Что твоё имя, твоё положение в экси откроют двери, которые иначе останутся закрытыми. Я не знаю, что именно она задумала. Но я знаю, что это не просто «позаботиться о парне». Кевин отвернулся. Паника охватила его тело, заставляя задыхаться. — То есть всё это время ты был со мной не потому, что хотел, — сказал он, и его голос был пустым. — А потому, что мать приказала. — Нет, — сказал Нил, и его голос стал твёрже. — В начале я делал то, что она сказала, потому что она всегда знала, как лучше. Но сейчас… я с тобой, потому что выбираю это сам. Кевин медленно повернулся. В его глазах зажёгся маленький огонёк, который Нил боялся задуть. — Ты не врёшь мне? — спросил Кевин. — Я не вру, — сказал Нил, и это было правдой. Не всей правдой, но той её частью, которая могла выдержать свет. Он смотрел на него долго, слишком долго, а потом его лицо дрогнуло, и он улыбнулся устало, горько, но искренне. — Твоя мать, — сказал он, качая головой. — Она, наверное, ненавидит меня. — Она ненавидит всех, — ответил Нил, и в его голосе появилась усмешка. — Но ты ей нужен. Пока не знаю зачем. Кевин усмехнулся в ответ, и это было так странно - сидеть здесь, в комнате, где пахло виски и пылью, и улыбаться после всего, что случилось. — Моя мать тоже была не подарок, — сказал Кевин, и его голос стал тише. — Кейли Дэй. Ты знаешь, кем она была? Нил кивнул. Кейли Дэй - легенда экси, создательница игры вместе с Тэцудзи Мориямой. Женщина, которая подарила миру спорт, а потом исчезла из него, оставив после себя только имя и сына. — Она была одержима игрой, — сказал Кевин, и в его голосе появилась горечь. — Экси было для неё всем. Я был частью этого «всего». Наследником, но не сыном. Не тем, кого она хотела видеть. Нил слушал, чувствуя, как эти слова ложатся на его собственную память. Мэри, которая говорила: «Ты должен быть идеальным». Мать выбирала одежду, друзей, жизнь. Но не сына. — А тренер? — спросил Нил. Кевин усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. — Он пытается, — сказал он. — Честно пытается быть отцом, хотя не знал меня половину жизни. Он не идеален, но он здесь. Он заботится - это… больше, чем у меня было. Нил кивнул. Он понимал ценность того, кто остаётся, даже когда не обязан. — Ты любишь его? — спросил он, и сам не знал, зачем задаёт этот вопрос. — По-своему, — сказал он. — Как любишь человека, который дал тебе второй шанс. Не как отца, но как… опору. Он научил меня, что можно не быть идеальным. Что можно падать и вставать. Это дорогого стоит. — Мы с тобой как две сломанные клюшки, — сказал Нил, и в его голосе появилась усмешка. — Перемотанные скотчем, но всё ещё бьём. Кевин рассмеялся коротко, хрипло, но искренне. — Только не говори Эндрю, — сказал он. — Он скажет, что мы оба идиоты. — Он всегда так говорит, — ответил Нил, и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Кевин замолчал, и тишина стала другой. Просто тишиной двух людей, которые устали говорить и готовы просто быть рядом. — Что будет с нами? После всего этого.— сказал Кевин, и его голос стал серьёзным. Нил посмотрел на него. Кевин лежал на подушке, его лицо было в полумраке, и Нил видел в его глазах то, что боялся увидеть шанс на любовь. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я знаю только, что не могу тебя бросить. Кевин кивнул, и его плечи чуть опустились, будто груз, который он нёс, стал легче. — Я тоже не могу, — сказал он. — Ты… очень дорог мне. Нил почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он не знал, что ответить на такое откровение. — Кевин, — сказал он, и его голос был тихим. — Я… — Я люблю тебя, — сказал Кевин, и слова упали в тишину. Нил замер. Его сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел на Кевина, который лежал рядом, и его глаза были открытыми, честными, без защиты. — Я знаю, что это тяжело, — продолжил Кевин, и в его голосе появилась хрипотца. — Я знаю, что мы оба… что мы не умеем. Но я хочу попробовать с тобой. Нил сглотнул. В горле пересохло, и слова застряли где-то между сердцем и языком. — Я… — начал он, и голос дрогнул. — Я тоже тебя люблю. Слова прозвучали глухо, неправильно, но они были сказаны. Кевин улыбнулся устало, тепло, и Нил почувствовал, как ему плохо от своей лжи. Он любил Кевина, но как друга, как семью, как человека, которого боялся потерять. Но не так, как Кевин хотел. Это знание жгло изнутри, оставляя ожог, который нельзя было показать. Кевин потянулся к нему, и Нил позволил. Он позволил, потому что это было легче, чем сказать правду. Позволил, потому что, когда Кевин притянул его к себе и поцеловал, он почувствовал тепло, которого ему так не хватало. Поцелуй был мягким, почти невесомым, он не требовал ответа. Кевин целовал его так, будто прощался с чем-то или, наоборот, начинал заново. Нил ответил, чувствуя, как его руки скользят по плечам Кевина. Затем он вздрогнул от того, что в голове вдруг вспыхнуло: другие губы, прикушенные до крови, другой язык, который не просил, а требовал. Нил сжал пальцы на плечах Кевина, заставляя себя остаться здесь, в этой комнате, с этим человеком, который верил ему. Когда Кевин отстранился, его глаза были закрыты, дыхание ровное. Он выглядел так, будто после долгой гонки наконец-то добежал. — Останься, — прошептал он, и это было больше похоже на молитву, чем на просьбу. Нил смотрел на него. Кевин лежал на подушке, его лицо было спокойным, почти безмятежным, и Нил знал: если сейчас встанет и уйдёт, то оставит его одного с демонами, которые только начали затихать. — Я здесь, — сказал он, и это было правдой. Он не знал, как долго сможет оставаться. Он лёг рядом, чувствуя, как Кевин придвигается ближе, утыкается лицом в его плечо, и его дыхание становится ровным, спокойным. Нил гладил его по волосам. Он думал о том, что Кевин был первым, кто дал ему цель, когда у него не было ничего, кроме страха. «Ты заслуживаешь большего», — подумал Нил, но не сказал вслух. — «Ты заслуживаешь того, кто сможет любить тебя так, как ты хочешь». Он поцеловал Кевина в лоб почти по-братски и почувствовал, как тот выдыхает, расслабляясь. Его рука, лежащая на груди Нила, стала тяжелее, дыхание глубже. Он засыпал и впервые позволил себе расслабиться. Нил не двигался. Он смотрел в потолок, где лампа оставляла жёлтый круг света на потолке, и думал о том что только что солгал себе, потому что не хотел признавать то, что чувствовал. А чувствовал он… что? Тяжесть в груди, когда Кевин говорил о любви. Жар под кожей, когда вспоминал нож у горла Эндрю. Страх, который не имел ничего общего с угрозой. И пустоту, которая разверзалась под ногами каждый раз, когда он пытался понять: кто он теперь? Он был Нилом, который не знал, что делать с чувствами, которые росли внутри него, как сорняки, вырываясь из-под контроля. Он подождал, пока дыхание Кевина станет ровным, глубоким, и осторожно высвободил руку. Кевин не проснулся. Он только что-то пробормотал во сне, тихий, бессвязный звук. Нил замер, боясь разрушить хрупкую тишину. Затем сел на край кровати, чувствуя, как затекли мышцы от долгого лежания. Посмотрел на Кевина: тот спал, свернувшись калачиком. В этом сне он выглядел младше, беззащитнее. Нил вдруг понял, что никогда не видел его таким открытым, лишённым привычной маски. — Прости, — сказал он беззвучно. Он встал, нашарил в темноте свою куртку и накинул на плечи. У двери остановился, обернулся. Кевин лежал в той же позе, его лицо было спокойным. Нил запомнил его таким - без страха, без вины, просто спящим. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.Коридор был пуст. Лампы мигали, бросая на стены неровный свет, и тени от форточек ложились на пол, как решётка. Нил прислонился к стене, чувствуя, как холод бетона проникает сквозь куртку, и закрыл глаза. В груди пульсировало ровно, тяжело, как отсчёт времени, которого у него, возможно, не осталось. Он думал о Кевине, который сказал «я люблю тебя», и о себе, который ответил тем же, понимая: это неправда. Он думал о матери, которая заставила его быть с Кевином, и о том, что она скрывает. Он думал об Эндрю. О том взгляде, будто тот видел его насквозь. О том моменте: Эндрю держал его на коленях, пока Нил прижимал нож к его горлу. Тогда он почувствовал себя по-настоящему живым на самом краю пропасти. — Ты, блядь, идиот. — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустом коридоре. Он не знал, кого имел в виду. Кевина? За его слепую веру? Эндрю? За его опасную игру? Может, себя? Он запутался так сильно, что не видел выхода. Нил открыл глаза. Коридор тянулся в обе стороны, одинаковый, безликий. Где-то в конце за двумя дверями его ждал Эндрю. Он манил к себе, как пропасть. Нил оттолкнулся от стены и пошёл в другую сторону. Он остановился у двери своей комнаты, прижался лбом к холодному дереву и закрыл глаза. Внутри было пусто и холодно, как в этом коридоре.