Между ложью и правдой

Нил шёл медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике тупой пульсацией. За спиной осталась комната Кевина, тёплый вес его тела, прижавшегося во сне, и вкус поцелуя, который должен был что-то значить, но не значил ровно того, что нужно. Губы всё ещё горели от горечи лжи, которую он проглотил, как таблетку, чтобы Кевин мог уснуть спокойно. В груди было тесно. От того, что он только что подарил человеку надежду, которой тот не заслуживал. От того, что слова «я люблю тебя» застряли в горле, прозвучали фальшиво, но Кевин их принял, потому что хотел это услышать. Потому что он отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то остался. Он свернул в коридор, где располагалась его комната. Лампы горели через одну, и полосы света ложились на линолеум. Чей-то голос, пьяный и счастливый, взлетал вверх и обрывался смехом. Обычная ночь в общаге. Только для Нила ничего обычного уже не будет. Он достал ключ, вставил в замок, повернул. Дверь открылась с тихим щелчком, и первое, что он увидел в полумраке, - свет из окна падал на кровать, рисуя на простынях серебристые прямоугольники, а на них лежал Эндрю Миньярд, развалившись, словно у себя дома. Нил замер на пороге, и сердце его сделало странный кульбит от того, как Эндрю выглядел в этом призрачном свете. Светлые волосы разметались по подушке, почти сливаясь с бельём, и Нил вдруг понял, что никогда не видел их такими мягкими, почти жидкими, словно расплавленное серебро. Футболка задралась, открывая полоску бледной кожи на животе, и мышцы под ней были напряжены. Чёрная кожаная куртка была сброшена на пол - такой контраст с хрупкостью его запястий и тонкими костями, которые Нил однажды ощутил под пальцами, когда Эндрю сжимал его горло. Эндрю был прекрасен. Не в той слащавой, открыточной манере, а по-настоящему - той красотой, которая заставляла терять самообладание. Острые скулы, тонкая линия губ, бледность... Он был похож на статую из мрамора: живую, дышащую и опасную. Нилу хотелось смотреть на него вечность. Эндрю не двигался. Он полулежал на подушках, закинув руки за голову. Вся его поза говорила о том, что он здесь хозяин, даже если кровать чужая. Тяжёлые грубые берцы с металлическими вставками стояли прямо на одеяле, и Нил видел, как ткань прогнулась под их весом. Это было невыносимо по-своему: эта грязь на белоснежных простынях противоречила всем правилам чистоты, которые мать вбивала в Нила с детства. Эндрю смотрел на него. В темноте его глаза казались пленительными; свет из окна скользил по лицу, и в них вспыхивали искры, манящие, как сигнальные огни на краю пучины. — Ты долго. Я уж думал, ты решил там заночевать. — говорит Эндрю, и его голос звучит лениво, почти скучающе. Нил закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно поднял бровь. Внутри, где минуту назад была только тяжесть, разливалось раздражение и азарт - то самое чувство предвкушения игры, от которой невозможно отказаться. А ещё подспудное горячее желание подойти ближе, прикоснуться и проверить: насколько реальна эта кожа? Эти губы? Этот взгляд? — Ты ждал меня? — спрашивает Нил с усмешкой в голосе, хотя сердце уже бьется где-то в горле. — Я польщен, Эндрю. Думал, у тебя есть другие кровати для ночлега. Эндрю пожимает плечами, движение такое ленивое и вальяжное, что Нилу хочется закатить глаза или подойти ближе. Сделать что-то, что сотрёт это выражение с его лица. — Я устал от Роланда. — говорит Эндрю с ноткой отвращения в голосе, которую даже не пытается скрыть. — Он думает: если я трахал его пару раз, то обязан терпеть его нытьё. Я предпочёл твою кровать. Здесь хотя бы тихо. — Моя кровать не место для бездомных, — парирует Нил, отталкиваясь от двери и шагая в комнату. — И вообще, это уже второе постельное бельё, которое я сменил из-за тебя. Мать будет в ярости, если узнает, что я сплю на грязных простынях. — Как трогательно. Передавай ей привет, когда в следующий раз будешь врать, что спишь с Кевином, а не думаешь о том, чтобы забраться ко мне на колени. Нил проигнорировал его. В каком-то смысле Эндрю был прав, поэтому спорить не было смысла. Он начал медленно скидывать свою одежду, поначалу не чувствуя взгляда Эндрю. Но затем он почувствовал его - тяжёлый, прожигающий, следящий за каждым движением. Это не только напрягало, но и заводило. Нил нарочно медленно стащил кроссовки и поставил их у стены. Носки, чёрные, без рисунка, скользнули по прохладному линолеуму. Потом он стянул куртку - ту, что мать выбрала, чтобы он сливался с толпой. Он повесил её на спинку стула. Футболка осталась на нём: чёрная, облегающая, с длинными рукавами, скрывающими шрамы на предплечьях. Эндрю следил за каждым его движением, не отрывая взгляда. Нил чувствовал этот взгляд кожей: там, где футболка натягивалась на плечах; где ключицы выступали из-под ворота; где ткань облегала грудь. Ему нравилось это внимание. Нравилось то, что этот человек, который видел его насквозь с первой минуты, сейчас не может отвести глаз. Нил провёл рукой по волосам, корни отрасли на полсантиметра, и там пробивалась рыжина. Он усмехнулся краем губ. — Нравится? Можешь сфотографировать, я не против. Только вспышку выключи, а то ослепнешь. Эндрю щурится, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. — Не обольщайся. Я просто проверяю, не притащил ли ты за собой хвост. С таким прошлым, как у тебя, осторожность не помешает. Нил почувствовал, как внутри всё сжалось. Холодок пробежал по спине, но он не показал этого. Вместо этого он подошёл к тумбочке, достал из ящика пачку сигарет и зажигалку, но не закурил. Просто крутил их в пальцах, давая себе время собраться. Украдкой посмотрел на Эндрю в отражении зеркала: на изгиб его шеи; на ключицы, выглядывающие из ворота футболки; на то, как напряжены его бёдра под тканью джинсов. Нил сглотнул и отвёл взгляд. — Моё прошлое осталось за дверью. Как и твоё, кстати. Ты не ответил: почему ты здесь? Дом братства не резиновый, но кроватей там хватает. Эндрю молчал несколько секунд, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Нил обернулся и увидел, что Эндрю смотрит на него пристально. В этом взгляде не было ничего ленивого: только откровение того факта, что Эндрю пожирает его глазами. Это ударило Нила под дых, заставляя забыть, как дышать. — Я хотел увидеть, как ты будешь врать Кевину. Потому что хотел проверить: будешь ли ты врать мне? Нил замер. Сигарета застыла между пальцами, зажигалка потяжелела в руке. Он смотрел на Эндрю, который лежал на его кровати в своих берцах на одеяле, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти нежное. Но он давил это чувство: сейчас было не время. — Я не буду врать тебе. Не вижу смысла. Ты и так знаешь больше, чем я хотел бы. Эндрю чуть приподнял голову, и в его глазах мелькнули удивление и насмешка. Но его губы изогнулись в улыбке. Она заставила Нила забыть всё остальное. — Смелое заявление для человека, который до сих пор носит линзы. Ладно. Как прошёл разговор с Кевином? Ты рассказал ему, кто ты на самом деле? А может, снова накормил сказками про аллергию на солнце? Нил усмехнулся криво и подошёл к кровати, остановившись в полуметре от неё и глядя на Эндрю сверху вниз. Миньярд не двигался, только следил за ним глазами. — Я рассказал ему почти всё. Он теперь знает, чей я сын. Эндрю молчал. Его лицо не изменилось, но Нил видел, как его пальцы сжали край подушки чуть сильнее обычного. — Он не сбежал в ужасе? Не вызвал полицию? Не сказал, что ты больной ублюдок вроде твоего отца? — Нет. Он сказал: «Ты просто другой». Нил ответил тихо, и в груди разлилось тепло от того, что Кевин не отвернулся; от того факта, что кто-то знает и всё равно принял его таким. Эндрю фыркает, и в этом звуке слышится презрение. — Дэй всегда был сентиментальным идиотом, — говорит он. — Это его самая слабая черта. — А твоя какая самая сильная? — спрашивает Нил, и в голосе появляется провокация. — Или ты предпочитаешь не отвечать на вопросы, которые не нравятся? Эндрю смотрит на него долго, слишком долго. Потом его взгляд опускается ниже и застывает на губах Нила. Нилу хочется облизать их, но он сдерживается, потому что знает: Эндрю воспримет это как приглашение. — Твои губы красные, — говорит Эндрю, и его голос становится низким, почти опасным. — Ты целовался с ним. Это не вопрос. Это утверждение, и в нём слышится скрытая ревность, которую Эндрю даже не пытается спрятать. — Он мой парень, — говорит Нил жёстче, чем хотел. — Я имею право целовать его. Эндрю усмехается, но в усмешке нет веселья. — Право, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Ты говоришь о правах, Джостен? Интересно, у тебя хватит смелости сказать ему, что ты целовал меня на вечеринке? Что ты хотел этого? Нил чувствует, как кровь приливает к лицу от злости. От желания ударить и поцеловать. Внутри всё кипит: раздражение, желание, странное возбуждение от этой словесной дуэли, где каждый удар должен быть точнее предыдущего. — Я не обязан перед тобой отчитываться. Что было на вечеринке, осталось на вечеринке. — Тогда почему ты до сих пор не можешь смотреть на меня без этого выражения? Ты хочешь придушить меня и трахнуть. Нил сжимает зубы. Он знает, что Эндрю провоцирует; знает, что не должен поддаваться, но внутри уже всё кипит. В этом есть правда, которую он не хочет признавать: он хочет Эндрю. Хочет так, что у него темнеет в глазах. Хочет его руки на своём теле, его губы на своём рту. — Ты прав. Я хочу оба варианта. В каком порядке решу позже. Эндрю смотрит на него пристально. — А ты смелее, чем я думал. Иди сюда. Нил не двигается. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на Эндрю сверху вниз. Его сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках. Он знает: если подойдёт ближе - не остановится. Но он также знает, что уйти не сможет. — Я не собака, чтобы подходить по команде. — А я не дрессировщик. Я просто устал смотреть на тебя снизу вверх. У меня шея затекла. Нил усмехается открыто, почти весело. Он делает шаг вперёд и садится на край кровати, но не рядом с Эндрю, а в ногах к нему спиной. — Удовлетворён? — Нет. Но это уже что-то. Эндрю приподнимается и садится; теперь его голос звучит ближе. Нил смотрит на свои руки, на шрамы между пальцами. Он чувствует присутствие Эндрю за спиной: его тепло, его запах и напряжение между ними, натянутое до предела. — А где Никки? — спрашивает Нил, чтобы разорвать тишину, которая становится слишком неловкой. Эндрю молчит несколько секунд, и в этом молчании проскакивает какая-то тревога, которую он не хочет показывать. Нил оборачивается и видит, как Эндрю смотрит в сторону, на пустую кровать Никки. — Понятия не имею, — говорит Эндрю, и в голосе появляется непривычная осторожность. — Я видел, как он садился в машину к какому-то мужику часа три назад. Нил чувствует, как внутри всё холодеет. Он вспоминает утро, когда Никки выбросил белые розы в мусорное ведро, его странное лицо, напряжение, которое тот пытался скрыть за улыбкой. — С каким мужиком? — спрашивает Нил, и голос его звучит резче, чем он хотел. — Не разглядел. Машина была дорогая, тёмная. Никки сел на заднее сиденье, как будто… не хотел, чтобы его видели. Я думал, он завязал с этим дерьмом. После того раза, когда я застал его в машине с каким-то мудаком, он клялся, что больше не будет. Нил прокручивает в голове последние дни. Никки, который смеётся громче обычного, когда Эрик звонит из Германии. Никки который внезапно замолкает, когда телефон пиликает сообщением. — Ему кто-то присылал цветы, — говорит Нил, и слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать. — Белые розы. Он их выбросил, не глядя. Сказал, что от таких подарков нельзя отказаться, даже выбросив. — Романтик, блядь. Никки таких боится. — цедит Эндрю, и его пальцы сжимают край подушки. — Может, это кто-то из братства? — осторожно спрашивает Нил, хотя сам не верит в это. — Кто-то, с кем он… ну, пересекался раньше? Эндрю качает головой, и этот жест выходит резким, нервным. — Нет. Я знаю всех, кто к нему подходил. Всех, с кем он… спал. Это кто-то другой. Кто-то, кто не светится в кампусе. Нил смотрит на него и понимает: Эндрю тоже боится за Никки, за этого вечно улыбающегося парня, которого родной отец вышвырнул за «грех» и который до сих пор не научился говорить «нет» тем, кто протягивает руку. В горле пересыхает от мысли, что Никки, возможно, сейчас в машине с кем-то, кто оставляет белые розы. Никто не знает, вернётся ли он. — Мы что-нибудь придумаем. Присмотрим за ним. А если что-то случится, вмешаемся вместе. Эндрю поднимает на него взгляд, и в этом взгляде удивление смешано с благодарностью, которую он никогда не выразит словами. Короткий кивок, он снова отворачивается, но Нил успевает заметить, как напряжение в его плечах чуть спадает. — Ты сейчас говоришь как Мэтт, — говорит Эндрю, и в голосе появляется слабая усмешка. — Это отвратительно. — А ты сейчас говоришь как человек, которому не всё равно. — Заткнись, Джостен. — бросает Эндрю, но в его голосе нет прежней колкости. — Иначе я решу, что ты пытаешься стать моей совестью. А у меня аллергия на праведников. — Ладно. — говорит Нил, чтобы разрядить обстановку, хотя внутри всё ещё колотится тревога за Никки. — Хватит о грустном. Ты сказал, что устал от Роланда. Что он сделал на этот раз? Эндрю кривится, и в его глазах появляется отвращение. — Он вечно ноет: «Почему ты не приходишь?» — он передразнивает голос Роланда, делая его писклявым и противным. — Так говорит, будто мы супруги. — А вы не супруги? — подкалывает Нил, и в его голосе появляется усмешка. Однако внутри неприятно скребёт ревность, которую он не хочет признавать. Он ревнует Эндрю к Роланду. Тот, наверное, знает, как Эндрю выглядит, когда теряет контроль. Роланд, который смел прикасаться к этому человеку. Нил сжимает пальцы в кулак, чтобы не выдать себя. Картинка вспыхивает перед глазами: чужие руки на бледной коже, чужие губы, и он с усилием заталкивает её туда, где держит всю свою самую тёмную, самую запретную ревность. — Мы даже не встречаемся, — фыркает Эндрю. — Мы трахаемся иногда. Когда мне нечего делать. Он это знает, но почему-то решил, что имеет право на большее. — Может, он влюблён в тебя, — говорит Нил и сам удивляется, как спокойно это произносит и как горько становится после этих слов. — Тогда ему нужен психиатр. Я не создан для отношений. Я даже цветы никому не дарю. Он смотрит на Нила, и в его глазах появляется странное выражение. Будто он пытается прочитать что-то на дне души, куда не пускает никого. Нил отводит взгляд первым. Слишком ярко горит там, в груди, это дурацкое, неуместное желание сказать: «А я бы подарил». — А тебе часто дарят? — спрашивает Нил, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. Эндрю молчит. Нил поднимает глаза и видит, как его лицо становится… растерянным. На секунду, на долю секунды, прежде чем привычная маска равнодушия встаёт на место. — Мне никто ничего не дарит, — говорит Эндрю, и это звучит как факт, лишённый сожалений. — А если бы подарили? — настаивает Нил, чувствуя, как внутри разливается странное, почти нежное тепло. От этого тепла хочется совершить какую-нибудь глупость. Например, купить ему что-нибудь. Мороженое, шоколад. Чёртову охапку цветов, которую он, скорее всего, выбросит в мусорку, но сначала на секунду посмотрит. — Я бы выбросил или сжёг, — отвечает Эндрю. — Даже если бы это были… цветы? Эндрю смотрит на него с подозрением, прищуривается. — Ты что, собрался дарить мне цветы, Джостен? — в голосе появляется насмешка, но Нил замечает, как пальцы Эндрю сжимают край подушки чуть сильнее, чем нужно. — Может, ещё серенаду под окном затянешь? Только учти: за такие выходки я скину тебя с крыши. — Тогда я потяну тебя за собой, — парирует Нил, и в его голосе появляется та самая дерзкая хрипотца, от которой у него самого внутри всё переворачивается. Эндрю фыркает, но уголок его губ дёргается вверх на долю секунды, прежде чем он прячет это движение. — Ты ненормальный, — говорит он, но в этом «ненормальный» слышится что-то тёплое, почти ласковое. — А ты сладкоежка, который пьёт розовые коктейли с трубочкой и ест пончики с сахарной пудрой. Эндрю замирает, его лицо выглядит немного растерянным, но он быстро берёт себя в руки. — Это уже похоже на ухаживание. Может, мне ждать тебя под окнами с букетом? Ну или ты предпочитаешь действовать точечно? Например, подкупить продавщицу в кофейне, чтобы она добавляла в мой кофе шоколадный сироп? — А если и так? Что ты сделаешь? Подашь на меня в суд за незаконное проявление внимания? Эндрю смотрит на него пристально. Нил видит, как его дыхание становится чуть глубже, как зрачки расширяются. — Ты придурок, — наконец говорит Эндрю, и в голосе нет злости. Только какое-то странное, почти усталое восхищение. — Не удивил. Так что там с цветами? Какие ты бы не выбросил? — отвечает Нил и чувствует, как внутри разливается тепло. — Бетси любит черные лилии, — говорит Эндрю после паузы, и в его голосе появляется теплота, которую он умеет прятать. — Она выращивает их в саду. Говорит: они называются как-то по-научному. Я помогаю ей по выходным. Копаю, поливаю, выпалываю сорняки. Нил смотрит на него и видит: Эндрю в саду, с лопатой в руках, в своих берцах, перепачканных землёй. Эндрю, который поливает цветы и слушает, как Бетси рассказывает о фотосинтезе. Эндрю, который потом пьёт с ней какао с маршмеллоу, потому что она заваривает его по особому рецепту, и это единственное время, когда он позволяет себе быть просто… человеком. Нилу становится почти больно от того, как это зрелище заставляет его сердце биться чаще. Он вдруг понимает: Эндрю не сказал «я люблю лилии». Он сказал: «Бетси любит лилии». Но в том, как он это произнёс с этой скрытой, почти нежной ноткой, Нил слышит правду. Эндрю любит их сам. Просто не умеет признаваться даже в таких маленьких, безопасных вещах. — Не ожидал, — говорит Нил, и в голосе появляется усмешка, чтобы скрыть разрывающую его нежность. — Ты и садоводство. — Не называй меня садоводом. Иначе я посажу тебя на клумбу вместо удобрения. — Я буду самым красивым цветком. Можешь даже венок из меня сплести. Эндрю смотрит на него, и его губы снова изгибаются в почти тёплой улыбке. У Нила перехватывает дыхание. Он вдруг понимает, что Эндрю, при всей своей грубости, внутри тает от таких слов, как кот, которому почесали за ухом. Просто он никогда этого не показывал. Никто никогда не ухаживал за ним, не дарил цветов, не говорил таких глупых, тёплых вещей. Это знание жжёт Нила изнутри желанием сделать что-то, подарить что-то, что Эндрю не сможет выбросить. — Ты поэтому спрашиваешь про цветы? — Эндрю щурится, но в его голосе появляется ленивая, почти сытая насмешка. — Планируешь произвести впечатление? Можешь не стараться. Я не из тех, кто падает на колени. — А ты из тех, кто крутит сальто, как твой брат? — подкалывает Нил, меняя тему с опасной на безопасно-дурацкую. Эндрю фыркает, и его лицо становится почти живым. — Аарон крутит сальтухи только в постели с Кейтлин, — говорит он, и в голосе появляется едкая усмешка. — Да и то если она попросит. Он у нас романтик, представляешь? Покупает ей плюшевых мишек и читает стихи. Я бы на её месте выбросился в окно. — Значит, если я куплю тебе плюшевого мишку, ты его зарежешь прямо при мне? — Я зарежу тебя. А мишку отдам Никки. Он любитель плюшевого. У него с Эриком целый зоопарк. — А если я куплю тебе шоколадное мороженое? — Мороженое я съем, — Эндрю пожимает плечами, и в его голосе появляется ленивое удовлетворение. — А тебя зарежу за то, что ты узнал мою тайну. — Твоя слабость не тайна, — парирует Нил. — Ты ешь пончики на глазах у всего кампуса. Я видел, как ты слизывал взбитые сливки с трубочки. Это было… неожиданно. — Если ты расскажешь кому-нибудь… — говорит он, и голос его становится тихим, почти шёпотом, — то получишь пиздюлей. — Твои тайны со мной в безопасности, — отвечает Нил, и в его голосе появляется хрипотца. — Как и мои с тобой. Эндрю смотрит на него долго, затем отводит взгляд. Нил замечает: у Эндрю краснеют уши. Он не комментирует это, но запоминает. Потом рука Эндрю медленно поднимается к левому предплечью, пальцы сжимают край повязки. Нил хмыкает: в голове уже крутится шальная мысль: а что, если подарить? Чёрные лилии и шоколадное мороженое. Просто чтобы посмотреть на реакцию. Чтобы увидеть, как эта каменная маска треснет хотя бы на секунду. Он представляет лицо Эндрю: растерянное, сбитое с толку, без привычной брони, и у него внутри всё сжимается от странного, почти запретного предвкушения. Он не будет спрашивать разрешения. Не будет обещать вслух, он просто сделает. Найдёт чёрные лилии; спросит у Бетси, если понадобится, но тайно, чтобы Эндрю не узнал. Нил чувствует: губы сами собой расплываются в улыбке глупой, почти счастливой. Он прячет её, отводя взгляд к окну. — Чего ты улыбаешься? — голос Эндрю звучит подозрительно. — Ничего, — отвечает Нил, и это ложь, но одна из тех, которую он не хочет объяснять. Он не знает, когда это случилось. Может, на крыше, когда они молчали двадцать минут и это было громче любых слов. Может, в раздевалке, когда Эндрю назвал его «своим». Может, сейчас, когда он узнал, что Эндрю помогает Бетси в саду и пьёт какао с маршмеллоу. Этот человек, который носит ножи под повязками и угрожает убить каждого, кто приблизится к его людям... Этот человек заслуживает всего. Некоторое время они сидели в тишине, размышляя о своём. — О чём задумался? — голос Эндрю возвращает его в реальность. Нил моргает, прогоняя видения. — О том, что ты странный, — говорит он, и это почти правда. — Ты ненавидишь всех, но помогаешь Бетси в саду. — Хочешь сказать, что я не вписываюсь в образ монстра? Нил смотрит на него серьёзно, и в его голосе появляется уверенность, которую он сам от себя не ожидал: — Ты не монстр, Эндрю. Если кто-то когда-нибудь скажет, что ты бесчувственный, то мне придётся влезть в драку. Потому что они не видят того, что вижу я. После этих слов Нил заметил, как его пальцы дрожат едва заметно, но достаточно, чтобы понять: эти слова попали в цель. Он никогда не слышал ничего подобного. Никто никогда не защищал его так. Никто не хотел его просто так; все хотели лишь использовать его тело. Эндрю сглатывает, и кадык дёргается на его тонкой шее. — Ты рехнулся, — говорит он севшим голосом. — Возможно, — отвечает Нил с усмешкой. — Но я всё равно прав. Он встаёт с кровати и начинает медленно ходить по комнате.Он останавливается перед зеркалом, смотрит на своё отражение и вдруг понимает, что больше не хочет прятаться перед Эндрю. Он подносит пальцы к глазам аккуратно, привычно, и вынимает линзы. Мир становится чуть размытым, но это неважно. Важно то, что в зеркале на него смотрит Натаниэль с холодными голубыми глазами, с рыжиной у корней, с лицом, которое он ненавидит, потому что оно слишком похоже на лицо отца. Но сейчас, в этом полумраке, с Эндрю за спиной, он почти не чувствует ненависти. Только усталость и странное облегчение.Он поворачивается. Эндрю смотрит на него пристально, жадно, и в его глазах нет насмешки. — Твои глаза, — говорит Эндрю севшим голосом. — Они… не такие, как я думал. — А какие ты думал? — спрашивает Нил с горечью. — Холодные, как у маньяка? Как у отца? — Нет, — отвечает Эндрю тише. — Живые. В них есть что-то, чего нет в карих. Нил чувствует, как в груди сжимается отблеск запретного тепла. Он делает шаг к кровати, садится на край так близко к Эндрю, что чувствует его дыхание. Тишина между ними становится плотной, почти живой. Нил смотрит на повязки на предплечьях Эндрю - чёрные, тугие, скрывающие то, что он никогда не показывал. — Теперь ты, — говорит Нил тихо, но твёрдо. — Ты показал мне свою правду, когда собрал досье. Теперь покажи мне правду на своей коже. Эндрю замер, его лицо стало пустым, и Нил увидел, как его пальцы дрожат. Воздух между ними сгущался, и Нил почти физически ощущал, как Эндрю борется с собой: между желанием оттолкнуть и, наоборот, притянуть ближе и позволить увидеть то, что никто никогда не видел. — Ты не имеешь права, — сказал Эндрю. В его голосе прозвучала угроза, но она была слабее обычного. — Ты тоже не имел права копаться в моём прошлом, — парировал Нил, не отводя взгляда. — Но ты это сделал. Теперь моя очередь. Я не буду трогать, если ты не разрешишь. Ты знаешь: я умею ждать. Эндрю смотрел на него слишком долго. В его золотистых глазах метались страх, надежда и отчаяние. Нил не отводил взгляда, давая ему время. Он показывал: я никуда не уйду, не буду давить. Просто буду рядом.Эндрю очень медленно поднял руку к левому предплечью. Его пальцы сжали край повязки; Нил заметил, как дрожат их кончики. Он никогда не видел Эндрю таким незащищённым без привычного сарказма и угроз. — Только одну руку. Если ты хоть что-то скажешь… — Я буду молчать. Просто посмотрю. Не буду смеяться или жалеть. Эндрю отвёл взгляд к стене с плакатом расписания тренировок. Его пальцы медленно разматывали эластичную повязку. Нил слышал, как ткань скользит по коже, как дыхание Эндрю становится прерывистым, как растёт напряжение в его теле с каждым сантиметром обнажённой кожи. Повязка упала на кровать. Нил смотрел на тонкие белые шрамы, пересекающие предплечье: одни старые, почти незаметные, другие свежие, розовые. Они тянулись от запястья к локтю, пересекались и накладывались друг на друга слоями боли, которую Эндрю пытался вырезать из себя. Некоторые шрамы были толстыми, там лезвие проходило глубоко; другие - тонкими, почти невидимыми. Нил протянул руку и остановился в сантиметре от кожи. Он посмотрел на Эндрю, спрашивая разрешения. Тот застыл, как зверь в капкане: в его глазах не было гнева, только ожидание и страх быть отвергнутым. — Можно? — шепнул Нил хрипло, почти благоговейно. Эндрю закрыл глаза и медленно кивнул. Пальцы Нила коснулись запястья там, где шрамы были самыми тонкими, где кожа казалась прозрачной и под ней бился пульс. Он провёл по шрамам подушечками пальцев осторожно, невесомо, словно боялся сломать что-то хрупкое. Он чувствовал, как Эндрю вздрагивает от каждого касания, как напрягаются его мышцы, но тот не отдёргивал руку. Он позволял. Это был акт доверия, какого Нил не видел ни у кого. — Они не болят? — спросил он, проводя по самому старому шраму у локтя. — Уже нет, — отвечает Эндрю, голос его звучит глухо, почти незнакомо. — А когда ты их сделал, болели? — Да. Но это была хорошая боль. Она помогала не чувствовать другую. Нил поднимает глаза. Эндрю наконец открывает свои и смотрит на него без маски. В его взгляде Нил видит уязвимость и страх. Сердце пропускает удар. Всё это похоже на мольбу: отвернись, не смотри на меня как на сломанного. — Ты красивый, — говорит Нил. Слова звучат глупо, по-детски, и он сам удивляется сказанному. Но это правда. Даже шрамы делают Эндрю красивым, потому что они - часть его, часть того, что он пережил и не сдался.Эндрю чувствует, как дыхание останавливается. Его пальцы застывают на щеке Нила, и в глазах мелькает удивление. — Ты рехнулся, Нил? — спрашивает он. В голосе слышится хрипотца. — Возможно, — отвечает Нил, не отводя взгляда. — Но я не вру. Он смотрит в глаза Эндрю, опасные, пленительные, и чувствует, как между ними что-то меняется. Воздух становится плотнее, тяжелее. Нил всё ещё держит его руку, всё ещё гладит шрамы. Эндрю не убирает её. Не отстраняется. Он смотрит на него слишком долго. Потом его пальцы скользят ниже, к шее Нила, к тому месту, где пульс бьётся часто и неровно. — Ты дрожишь, — говорит Эндрю с нотками удивления. — Ты на меня так действуешь. Эндрю наклоняется так близко, что их губы почти соприкасаются. Нил замирает и вдруг понимает: Эндрю ждёт его ответа. — Поцелуй меня, — говорит Нил. Глаза Эндрю расширяются на долю секунды. Нил видит его колебания: между привычной язвительностью и желанием просто сделать это; между страхом и страстью, которую тот тоже не может контролировать. — Да или нет? — голос Эндрю низкий, хриплый. Сердце колотится где-то в горле. Он знает: сейчас решается всё. И он уже сделал свой выбор. — Да, — говорит он твёрже, чем ожидал сам. Эндрю не двигается несколько секунд. Потом его рука скользит с затылка на щёку, пальцы гладят скулу, ожог, шрам на подбородке осторожно, почти невесомо, будто он касается чего-то хрупкого. Нил чувствует тепло его ладони, шершавость мозолей, и дыхание перехватывает.Эндрю тянет его за собой, и они падают на кровать, в спутанные простыни. Он нависает сверху, светлые волосы падают на лоб, глаза горят золотом, и Нил видит в них то, чего никогда не видел раньше: горячее желание. — Тогда не отстраняйся, — шепчет Эндрю, и его губы наконец накрывают рот Нила. Поцелуй обжигает. Не так, как на вечеринке, жёстко, отчаянно, со вкусом крови. Сейчас он другой: глубокий, медленный, почти нежный, но от этого не менее жаркий. Эндрю водит языком по его губам, исследует, пробует на вкус, и Нил чувствует, как внутри всё плавится, как пальцы впиваются в плечи Эндрю, чтобы не раствориться в этом пламени. Губы Эндрю горячие, чуть солоноватые, с привкусом дыма и шоколада, и Нил хочет тонуть в них вечность. Он притягивает Эндрю ближе, одной рукой обхватывая за талию, другой за затылок.