Когда падают чемпионы

День начинался как обычно. Где-то в дальнем конце арены уже играла музыка. Хореограф, не обращая внимания на то, что его голос растворялся в эхе просторного зала, в который раз останавливал одну из пар на льду. А после раздраженно размахивал руками, показывая правильные движения. Ребята же просто кивали головой и продолжали оттачивать программу. Каток жил своей собственной жизнью. Он никогда не был по-настоящему тихим. Даже если музыка внезапно обрывалась, ее место тут же занимали скрежет лезвий, рассекающих лед, короткие команды тренеров, хлопки ладоней и чей-то смех на трибунах. Это занимало привычную часть жизни спортсменов. Но это уже все знают и тысячу раз слышали. И все же до начала мирового тура оставалось меньше двух недель. И эта дата приближалась все быстрее и быстрее, заставляя окружающий мир суетиться. Вдоль бортиков уже стояли плотные чехлы с новыми костюмами, на которых аккуратно были написаны фамилии спортсменов. У каждого из ребят был собственный размер и одеяние под тот или иной номер. Иногда в одном костюме могли выступать два разных человека, просто не в одном городе. Возле раздевалок громоздились коробки с реквизитом, которые то и дело переносили с места на место организаторы, сверяясь со списками в планшетах. Каждые несколько минут где-нибудь звонил телефон. Штаб обсуждал перелеты и подтверждал бронь гостиниц. Расписание тренировок менялось чуть ли не каждую секунду, вызывая дискуссии и споры. Все потихоньку сходили с ума. Очень редко проводили шоу такого формата, да еще и за такой короткий период в разных точках мира. Поэтому ошибок быть не должно было вообще. Каждая секунда была на вес золота. Сегодня же проходила одна из последних генеральных тренировок всего американского состава и других учеников Рафаэля перед вылетом в Европу. На льду одновременно работали почти два десятка фигуристов, и казалось удивительным, что они каким-то образом не сталкивались между собой. Каждый существовал внутри собственной программы и собственного ритма. Одни без остановки прокатывали программы целиком, не позволяя себе передохнуть даже после тяжелых каскадов. Другие с почти упрямым спокойствием раз за разом возвращались к одному и тому же месту, бесконечно повторяя отдельные элементы, пока тело наконец не начинало двигаться автоматически. Кто-то вновь заходил на прыжок, врезаясь зубцами в лед перед толчком. А кто-то просто скользил по кругу, привыкая к новым костюмам, проверяя, как ткань ведет себя на скорости и не сковывает ли движения. Татьяна Малинина уже в очередной раз гоняла девочек по одной и той же общей программе, пытаясь поймать синхрон. У них это получалось намного лучше, нежели у парней, на которых, к слову, сейчас громко орал Скорняков за какие-то ошибки. На трибунах находились люди, купившие билеты на тренировку и так измученных душ. Поэтому изредка были слышны аплодисменты, которые все равно не вызывали никаких позитивных эмоций. Так выглядела обычная жизнь фигуристов. Только сейчас за каждым движением уже отчетливо виднелся обратный отсчет до момента, когда тренировочный лед сменится яркими мировыми софитами. Ксюша медленно докатилась до борта, позволив себе хоть немного отдыха. Лезвия тихо прошуршали по льду, оставляя за собой две тонкие дуги, а затем замерли, уткнувшись в бортик. Она потерла глаза, которые сильно болели от яркого света, и принялась восстанавливать дыхание. За сегодняшний день она умудрилась не только вспомнить все номера для шоу, но и откатать довольно неплохо свою новую произвольную программу. Рафаэль, на удивление, решил поэкспериментировать с девушкой и дать ей катать что-то более душераздирающее и нежное. Но от этого сложность компонентов не менялась. Блондинка потихоньку начала восстанавливать свои четверные, хотя иногда ее больная нога все еще давала о себе знать. За ее спиной еще звучали последние аккорды музыки, постепенно растворяясь в пространстве. Кто-то уже включал следующую композицию, тренеры переговаривались между собой, а возле противоположного борта раздался знакомый хлопок. Кто-то снова не смог справиться с силой притяжения и шлепнулся на лед. Каток продолжал жить даже без нее. Рафаэль стоял в нескольких метрах от фигуристки, скрестив руки на груди. Рядом с ним о чем-то негромко спорили постановщики программы, то и дело указывая на центр площадки. Арутюнян молча наблюдал за этой импровизированной дискуссией, после чего коротко махнул рукой, словно поставил в разговоре точку. — Подойди. Ксюша, стащив с правой руки перчатку, провела ладонью по влажному лбу. Несколько выбившихся светлых прядей тут же прилипли к коже, и она раздраженно убрала их за ухо, прежде чем медленно подъехать ближе. Рафаэль дождался, пока она остановится рядом. — Хорошо, — наконец произнес он, не повышая голоса. — Дорожку оставляем такой. Он сделал небольшую паузу, слегка наклонился вперед и пальцем показал место на льду, где несколько секунд назад закончился четверной тулуп. — Но после нее не торопись. Ты опять начинаешь догонять музыку. Ксюша автоматически проследила за его жестом, хотя прекрасно понимала, о каком моменте идет речь. Она сама почувствовала, где программа начала убегать вперед, только исправить это прямо во время проката уже не смогла. Девушка коротко кивнула. — Поняла. Рафаэль еще несколько секунд смотрел на нее, словно пытался определить, действительно ли она услышала замечание или уже мысленно была где-то дальше. Потом неожиданно вздохнул. — И меньше думай. Она подняла на него взгляд. Несколько секунд молчала, а потом уголки губ сами дрогнули в усталой улыбке. — Это самая сложная часть программы. Рафаэль тихо хмыкнул. — Поэтому я тебе об этом и говорю. В его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на легкость. Ксюша невольно поймала себя на мысли, что в последние недели он действительно стал чаще позволять себе подобные жесты доброты. И цель была слегка непонятна. Неужели тот самый суд что-то изменил в жизни тренеров? Или же Волкова опять себя накручивает? Она уже собиралась снова выйти на лед. Машинально натянув перчатку обратно, Ксюша привычным движением проверила шнуровку коньков, оттолкнулась от борта и успела сделать всего пару шагов, когда за спиной снова прозвучал голос. — Волкова. Он не был громким. Рафаэль вообще редко повышал голос без необходимости. Его всегда слушали и без этого. Но сейчас резко что-то поменялось. Будто за эти тридцать секунд случилось что-то страшное. И, скрипнув лезвием, девушка остановилась и обернулась обратно. Возле борта, рядом с Арутюняном, уже стоял Скорняков. — Что-то случилось? — спросила она, переводя взгляд с одного тренера на другого. Рафаэль ответил не сразу. Казалось, он специально дал проехать мимо спортивной паре, чтобы их никто не слышал. — Пока нет. Она едва заметно выпрямилась, сама того не замечая. Рафаэль скользнул по ней внимательным взглядом. Он всегда видел подобные мелочи. — Организаторы снова вернулись к вашему показательному номеру с Малининым. На этот раз Ксюша даже не удивилась. Этого следовало ожидать. После чемпионата мира видео их олимпийского проката разлетелось по всему интернету, собирая миллионы просмотров, а организаторы подобных шоу прекрасно понимали, какие фамилии способны продавать билеты лучше любой рекламы. Для них существовала только красивая картинка для пиара, ничего большего. Она устало провела ладонью по затылку, собирая выбившиеся волосы обратно. — Я уже отвечала на этот вопрос. Рафаэль спокойно выдержал небольшую паузу. — Ответь еще раз. Ксюша опустила взгляд. Под лезвиями ее коньков лед был изрезан различными следами. Сейчас судьба снова шутила с ней, давая второй шанс на этот выбор. Может, это не случайно? — Нет. Ответ прозвучал ровно. Что бы ни кричало сердце, позволить этого она не могла. Унижаться перед человеком, который буквально ею воспользовался и бросил, она не хотела. Ни за что больше. Где-то позади кто-то громко засмеялся, а внутри девушки все сжалось. Так было лучше. Рафаэль внимательно смотрел на Волкову, но спорить не стал. Понимал, что бесполезно. У фигуристки был довольно тяжелый характер. — Уверена? Ксюша подняла глаза. — Абсолютно. Арутюнян медленно кивнул и пожал плечами, окончательно смиряясь с поражением. Он понимал свою ученицу. Скорее всего, мужчина бы сделал так же. Ведь она видит все совсем под другим углом. И правду ей так никто и не мог сказать. — Хорошо. Он уже собирался закончить разговор и сделать шаг в сторону следующего спортсмена, как Скорняков неожиданно кашлянул, привлекая к себе внимание. — Только есть одна проблема. Ксюша перевела взгляд уже на него. Роман выглядел непривычно серьезным. Даже его привычная полуулыбка исчезла, будто он заранее понимал, что следующие слова вряд ли кому-то понравятся. — Какая? Он ненадолго опустил глаза, словно еще раз прокручивая разговор, состоявшийся несколькими часами раньше. — Илья снова согласился. На мгновение окружающий шум перестал иметь значение. Нет, музыка не стихла. Никто не остановил тренировку. Но сознание почему-то выхватило только эти два слова. Илья согласился. Неужели после первого отказа он не отступил от своего мнения? Это было странно, учитывая то, что парень знал, как его ненавидела девушка, но все равно оставлял ей шанс на действия. Это бесило. Она даже не сразу поняла, что продолжает смотреть на Скорнякова, ничего не отвечая. — Что?.. — тихо переспросила она, нахмурившись. — Он второй раз согласился катать этот номер, — спокойно повторил Роман. — Даже если ты откажешься. — Один? — в голосе невольно прозвучало недоверие. — Если понадобится. Ксюша почувствовала, как внутри медленно поднимается непонятное чувство, в котором странным образом смешались раздражение, растерянность и какая-то почти болезненная усталость. Зачем? После того, что он сделал, после тысячи его ложных слов и ужасного разговора в коридоре суда. Зачем ему соглашаться? Она медленно покачала головой. — Это какая-то шутка? — Нет, — спокойно ответил Рафаэль. — Мы решили оставить номер в программе. Его губы жалобно поджались, и он с сочувствием оглядел почти свою дочь. — Но если... Она осеклась, так и не закончив мысль. Арутюнян понял ее без слов. — Даже если ты не согласишься. Ксюша окончательно растерялась. — Какой тогда в этом смысл? Скорняков тяжело выдохнул и уже жалобно посмотрел на Рафаэля, будто прося помощи. Его сердце снова стало разрываться на тысячу осколков. Ну не мог он смотреть на то, как эти двое рушатся рядом друг с другом. Тут нужно было либо срочно решать, либо идти на крайние меры и переводить одного из них в другой штаб. — Невозможно знать всю правду, а тем более читать мысли, — он сам не знал, был ли это намек или просто крик души. Рафаэль устало покосился на коллегу. — Роооом, — протянул тот и слегка толкнул его локтем в плечо. — Что? Роман совершенно не понял, за что его наглым образом избил друг. — Не начинай философствовать. — Почему? Я ведь ничего не соврал. — Зато окончательно ее запутал. Ксюша переводила взгляд с одного мужчины на другого, все сильнее ощущая, что оба знают гораздо больше, чем готовы сказать сейчас вслух. — То есть... номер все равно остается? — Пока да, — подтвердил Рафаэль. — А свое решение ты можешь изменить в любой момент. Она почти сразу покачала головой. Ей опять дают призрачный шанс. Но уже сами ее наставники. Неужели им так выгоден этот номер? — Не изменю. Рафаэль внимательно посмотрел ей в глаза, словно хотел убедиться, что услышал не эмоции, а действительно принятое решение. Потом коротко кивнул. — Хорошо. Разговор закончился. Во всяком случае, для тренеров. Она медленно оттолкнулась от борта, стараясь вернуть телу привычный ритм движения. Лезвия мягко заскользили по льду. И все же внутри нее что-то изменилось. Не успела Ксюша сделать и нескольких шагов, как кожу между лопаток неприятно кольнуло ощущение чужого взгляда. Того, который просто так объяснить было невозможно. Она замедлилась. Не сразу, почти нехотя подняла голову, позволяя глазам самостоятельно найти источник этого странного чувства. На противоположной стороне арены Илья как раз завершал заход на четверной лутц. Толчок получился высоким и почти невесомым. Несколько мгновений его силуэт словно завис над белой гладью льда, а затем последовало уверенное приземление. Настолько чистое, что даже Рафаэль, редко позволявший себе хвалить спортсменов во время генеральных прокатов, одобрительно кивнул, делая короткую пометку в своем блокноте. Сам Малинин этого даже не заметил. Едва закончив выезд, он перестал смотреть перед собой. Его взгляд сразу нашел ее. Расстояние между ними было слишком большим, чтобы различить цвет глаз или едва заметные изменения мимики, но этого и не требовалось. Он просто смотрел. Без привычного холода, которым очень часто прикрывался, и без раздражения. Он будто снял свою маску на секунду. И от этого становилось только тяжелее. В этом взгляде было что-то родное, то, что заставило сердце блондинки сжаться от боли. Девушка даже не подозревала, что в этот момент Малинина переполняла усталость того, кто так долго пытался играть роль и скрывать истинные намерения. Того, кто внутри себя винил каждое свое действие и собственную беспомощность. Ксюша поймала себя на мысли, что пытается угадать, о чем он сейчас думает. Но внезапно рядом прозвучал звонкий голос Торгашева, зачем-то отвлекающий девушку от раздумий. Благодарна ли она была сейчас за это или нет, Волкова не знала. Поэтому, резко отведя взгляд, направилась к парню. Тот лишь снова что-то начал объяснять насчет предстоящей поездки, говоря о каких-то нюансах. Малинин в это время просто хмыкнул. — Илья! Голос Рафаэля прозвучал резко, разрезав пространство катка почти так же точно, как конек режет свежий лед. Фигурист моргнул, словно только сейчас вспомнил, где находится, и медленно повернул голову в сторону тренера. Арутюнян стоял возле борта, сложив руки на груди. — Еще раз. Тот ничего не ответил. Лишь коротко кивнул, глубоко вдохнул прохладный воздух ледовой арены и оттолкнулся, набирая скорость. Каждое движение было доведено до автоматизма. Дуга. Переступание. Заход. Толчок. Тело привычно выполнило четыре оборота, словно существовало отдельно от головы. Однако стоило коньку коснуться льда, как баланс едва заметно сместился. Лезвие под ним дрогнуло. А плечо непроизвольно ушло вперед. На выезде пришлось сделать лишнее движение рукой, чтобы не потерять равновесие окончательно. Он удержался. — Еще! — прозвучало раздраженно. Илья медленно выдохнул сквозь зубы, разворачиваясь для нового круга. Он прекрасно понимал, чем вызвано это недовольство. Дело было вовсе не в лутце или нечистом выезде. Рафаэль видел и знал то, что Илья безуспешно пытался скрыть уже несколько недель. То, что опять мешало процессу тренировок. Ксюша действительно была права. Права, что в очередной раз не согласилась на их парный номер. После такого трудно было бы поступить по-другому. Он сам это понимал. Тогда почему внутри все равно оставалась глупая, совершенно неуместная надежда, что однажды она все-таки изменит свое решение? Илья раздраженно провел ладонью по затылку, словно пытаясь физически вытряхнуть эти мысли из головы. Не получилось. Они цеплялись одна за другую, не давая сосредоточиться даже на том, что раньше казалось таким же естественным, как дыхание. Со стороны борта Рафаэль молча наблюдал за ним, не торопя и не вмешиваясь. А потом негромко произнес так, чтобы услышал только Малинин: — Либо ты сейчас отдаешься по максимуму без своих загонов, — мужской голос слегка дрогнул, — либо заканчиваем на сегодня. И Малинин продолжил кататься.

***

Ледовая арена постепенно стихала. Кто-то уже скрылся в раздевалках, торопливо перебрасывая полотенце через плечо. На дальнем круге несколько младших спортсменов продолжали нарезать круги, стараясь держаться как можно дальше от старших. Возле борта Арутюнян что-то оживленно обсуждал с хореографами. Он то и дело делал пометки карандашом прямо на распечатке программы. Роман в этот разговор не вмешивался. Он стоял чуть поодаль, у выхода со льда, засунув руки в карманы спортивной куртки, и молча наблюдал за своим сыном. Илья сидел на скамейке, низко опустив голову. Коньки он снимал удивительно медленно, хотя за долгие годы научился справляться с этим почти машинально. Пальцы лениво ослабляли шнуровку, задерживаясь на каждом узле. Несколько раз он вовсе останавливался, бессмысленно глядя куда-то перед собой. — Закончил? — наконец нарушил молчание Скорняков. Он встретился с отцом взглядом, затем машинально посмотрел на второй, еще не снятый конек и слабо дернул уголком губ. — Почти. Роман коротко кивнул, будто другого ответа и не ожидал. — Заканчивай, и пойдем, девочек уже забрала мама. Сегодня с тобой поеду. Илья нахмурился. А после вопросительно приподнял бровь и принялся не спеша подниматься со скамейки. Обычно Илья и Ксюша ездили отдельно. До всего происходящего. А родители — на своей машине. В последнее же время Волкову часто начал довозить до дома Торгашев либо же родители. Малинин же оставался один, а тут внезапно отец решил остаться и составить компанию собственному сыну. Значит, что-то было не так. — Зачем? Скорняков ненадолго задержал на нем взгляд, потом едва заметно пожал плечами. — Разговор есть. Больше он ничего не добавил. Да и спортсмен не спрашивал — было очевидно. Илья молча закончил развязывать шнурки, аккуратно поставил коньки в сумку. На улице оказалось удивительно тихо. Стоило тяжелой двери ледового дворца закрыться за их спинами, как привычный гул арены мгновенно растворился, оставшись где-то по ту сторону стен. Роман неспешно дошел до металлического ограждения, отделявшего территорию катка от дороги. Казалось, он намеренно оттягивал начало разговора, давая Илье возможность привыкнуть к тишине. Малинин остановился рядом. Сумка тяжелым грузом давила на плечо, но снимать ее он не стал. Разговор был явно не о программе или каких-то других рабочих моментах. Неожиданно Роман повернул голову и, словно между делом, спросил: — Закурить есть? Илья сначала даже не понял, что услышал. От неожиданности он встал в ступор, пытаясь анализировать ситуацию. Собственный отец спрашивает у ребенка о сигарете. Так еще и у спортсмена, зная, что он таким не занимался. — Ты же бросил. Скорняков, тихо смеясь, согласился. — Бросил, — улыбнулся он. — Но иногда организм решает напомнить, что молодость была не такой уж плохой штукой. Илья покачал головой. — Нет, я не курю. — И хорошо, — разумеется, он знал об этом, но мужчине хотелось хоть немного разрядить обстановку. Тишина снова вернулась между ними. На этот раз она длилась дольше. Скорняков тяжело выдохнул, медленно расправил плечи и только после этого внимательно посмотрел на стоящего рядом парня. Его взгляд скользнул по бледному лицу, задержался на темных кругах под глазами, на сбитых костяшках, на руках, которые Илья машинально прятал в карманы толстовки. О происхождении этих следов он даже не хотел спрашивать. — Хреново выглядишь. Малинин негромко фыркнул. — Спасибо. — Не за что. Ответ прозвучал настолько спокойно, что Илья невольно опустил взгляд на потрескавшийся асфальт под ногами. — Я серьезно. Он не хотел признавать этого вслух, но от внимательного взгляда отца становилось не по себе. — Я тоже, — тихо отозвался Илья, пытаясь скрыть раздражение за привычной сухостью. Роман ничего не ответил сразу. Лишь слегка качнул головой, будто окончательно убедился в собственных догадках. — Не спишь? Илья пожал плечами. — Не особо. — Ешь нормально? Парень криво усмехнулся. — Иногда. Отец внимательно следил за его лицом, словно сверяя каждую реплику с реальностью. — По ночам снова бегаешь? На этот раз ответа не последовало. Илья лишь отвел взгляд куда-то в сторону парковки, где двое рабочих с громким стуком опускали тяжелые коробки. Мужчина понял его ответ. — Значит, бегаешь. — Не вижу в этом проблемы. — А я вижу. Малинин устало потер переносицу, ощущая, как начинает нарастать знакомое раздражение. Он уже догадывался, к чему идет этот разговор, и сейчас меньше всего хотел слушать очередную лекцию о правильном режиме дня. — Пап, — начал он. — Нет. Мужчина не дал ему закончить. Ведь какие-либо лекции даже не собирался читать. Прекрасно понимал, к чему это привело. И не помочь сыну снова просто не мог. — Теперь ты меня послушаешь. Илья стиснул зубы, однако промолчал. — Думаешь, я ничего не замечаю? — тренер поднял брови и вопросительно глянул на стоящего рядом сына. Тот лишь нахмурился. — Чего именно? Это лишь заставило второго усмехнуться. — Того, что ты снова начинаешь винить себя в ситуации, которую не исправить. Илья качнул головой. — Ты снова преувеличиваешь. Но он точно знал, что отец действительно прав. Малинин будто не мог по-другому. Он думал только о прошлом, прокручивая старые сцены из памяти, каждый раз делая себе больнее. И это была главная его ошибка. — Нет, — ответ прозвучал сразу, без единого сомнения. — Ты снова сдался, родной. Эти слова были самыми правдивыми из всех, что слышали сегодня оба собеседника. Роман грустно осмотрел в очередной раз парня. Он снова не узнавал сына. В тот раз это выглядело намного лучше, нежели сейчас. В данный момент его мальчик утопал сильнее. И он уже давно понял, что дело далеко не в Волковой или же Торгашеве. Просто Илья не умел проживать поражения или тяжелые моменты в своей жизни. Он привык выигрывать и быть самым лучшим. Но как действовать в обратном направлении — нет. Вина за это лежала полностью на родителях. Они просто не научили его жить по-другому. Но это жизнь, и нам свойственно наступать на грабли и проживать трудности. И отчасти мужчина даже был рад такому: наконец-то его сын получил возможность повзрослеть и уже вступать во взрослую осознанную жизнь. Он прекрасно помнил разговор с Ильей о девушке и о том, что сын хотел сделать ей предложение. Это немного задевало Скорнякова от осознания того, что дети вырастают и уходят из родного дома. А еще задевало то, что он боялся за его будущее. Ксения на самом деле была прекрасной девушкой. Она безумно нравилась семье Скорняковых — Малининых, хоть вначале и вызывала опасения и некую злость. Фигуристка была смелой, очень умной и сильной, но тоже ребенком. Теперь уже их ребенком. И теперь в обязанности Романа входило не только помочь Илье, но и ей. Помочь им вступить во взрослую жизнь. И неважно, раздельно или же вместе. Хотя хотелось больше второго. — Илюш, ты сейчас живешь прошлым, — выдохнул Скорняков. — Я понимаю, что это сложно. Но вечно врать самому себе не получится. — Мне нормально. Тренер тихо выдохнул и покачал головой. — Врешь. Некоторое время они стояли молча. Над парковкой медленно пролетел пассажирский самолет, оставляя за собой тонкую белую полосу. Это будто был знак свыше, что пора двигаться вперед. Ведь все старое тянет тебя куда-то обратно. А это не поможет в будущем. У них была еще целая жизнь впереди, и пора было за нее бороться. Роман смотрел куда-то вперед, не торопясь продолжать разговор. — Знаешь, что меня во всей этой истории бесит больше всего? — наконец произнес он, не поворачивая головы. Илья машинально усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — Что? — Ты сейчас проигрываешь и не можешь с этим смириться. Парень тихо хмыкнул и потер большим пальцем сбитую костяшку. — Спасибо, капитан Очевидность. — Не Андрею. Улыбка исчезла почти сразу. Илья нахмурился, несколько секунд всматриваясь в лицо отца, будто надеялся услышать продолжение раньше, чем оно прозвучит. — Тогда кому? Роман сделал всего один шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Не потому, что хотел надавить. Просто хотел лучше донести мысль до него, боясь, что тот сломается раньше времени. — Самому себе. Ответ повис в воздухе, удивительно простой и оттого почти болезненный. Но Малинин ничего не ответил. Было нечего. Спорить не хотелось, да и в этой ситуации не нужно. Отец был полностью прав. Все это время он больше злился не на других людей, а на себя. На то, что не мог отпустить ситуацию и начать идти дальше. На то, что давал слабину самому себе, позволяя остальным вести его жизнь без разрешения. Этим и пользовался Торгашев. Да и другие. Именно поэтому он был не в силах помочь Ксюше. Ведь не мог помочь даже себе. Он медленно отвел взгляд в сторону парковки и вдруг поймал себя на мысли, что последние недели вообще почти не замечал окружающий мир. Все превратилось в один бесконечный маршрут: дом, каток, лед, тренировки, бессонные ночи, снова каток. — Ты правда думаешь, что если будешь пропадать на катке до ночи, не спать сутками, загонять себя до полубессознательного состояния и делать вид, будто тебе не нужна ни еда, ни сон, то станет легче? Илья провел ладонью по лицу, словно стирая накопившуюся усталость. — Нет. Ответ прозвучал почти шепотом. — Тогда зачем? Молчание затянулось. Парень переступил с ноги на ногу, опустил голову. Несколько раз он открывал рот, собираясь что-то сказать, но снова закрывал его, будто слова никак не складывались в цельную мысль. — Потому что… — наконец выдохнул он. — Потому что иначе начинаю думать. Скорняков едва заметно кивнул. Именно это он и ожидал услышать. Он слишком хорошо знал Илью, чтобы искать какие-то другие причины. — О Ксюше? Парень только сжал челюсть. Ответа не последовало. Но он и не был нужен. — Послушай меня внимательно. Голос мужчины звучал спокойно, почти мягко. — Выбор уже сделан. Илья медленно поднял голову. — Какой выбор? — Суд. Одного слова оказалось достаточно. В памяти сразу всплыл тот день: длинные коридоры, чужие взгляды, Ксюша, которая стояла в нескольких шагах и даже не подозревала, что именно он сейчас собирается сделать. А потом ее крик и слезы… И то, что он бросил ее, пытаясь сделать лучше. Насколько это решение оказалось тупым и неправильным. — Ты сам отказался бороться тогда. — Потому что иначе… Все здесь знали, зачем он это сделал. Все они хотели помочь. Но никто не ожидал, как это выльется в итоге. — Я знаю, — Роман не дал ему закончить. — Поверь, я прекрасно знаю почему. И я бы поступил так же. — Правда? Скорняков тихо усмехнулся. — Правда. Он пожал плечами, словно говорил о чем-то совершенно очевидном. — Иногда любишь человека настолько сильно, что единственное, что можешь для него сделать, — это принять удар на себя. Скорняков уже говорил ему об этом пару раз, даже в том диалоге после суда, когда впервые увидел сына пьяным в стельку. Но понимал, что иногда стоило объяснять подобное по несколько раз. — Тогда почему ты сейчас говоришь, что я ошибся? Роман покачал головой. — Потому что тот выбор закончился в тот день. И изменить его нельзя, — он сделал небольшую паузу. — А жизнь нет, ее можно поменять. Снова стало тихо. Ветер лениво перебирал листья пальм, где-то вдалеке заработал двигатель автобуса, увозившего младших спортсменов по домам. — Понимаешь, о чем я? Парень горько усмехнулся. — Ты сделал выбор. — Да. — Теперь научись жить после него. Илья медленно опустил голову. Слова звучали удивительно просто. Только выполнить их казалось почти невозможным. — А если это была ошибка? Отец долго не отвечал. Он смотрел куда-то поверх парковки, будто сам вспоминал что-то очень далекое. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули. — Значит, однажды исправишь. Илья покачал головой. — Уже поздно. — Кто тебе это сказал? — Она меня ненавидит. Сердце блондина снова сжалось от этой мысли. — Сейчас, — слово прозвучало коротко. — Сейчас ненавидит, — продолжил он. — Если Ксюша действительно твой человек, никакой суд, никакой Андрей и никакие чужие ошибки не смогут развести вас навсегда. Жизнь слишком упрямая штука. Она любит сталкивать людей снова, даже когда им кажется, что дороги уже давно разошлись. Это все давало какую-то надежду парню, но страх все равно пробирался все глубже и глубже, охватывая каждую клетку тела. — А если нет? Раздался глухой смех. — Тогда хотя бы однажды, лет через десять, ты не проснешься среди ночи с мыслью, что сдался раньше времени. Иногда этого уже достаточно, — он слегка толкнул сына в плечо. — Думаешь, у нас с мамой было все замечательно? Илья посмотрел на отца, надеясь на то, что ему расскажут хоть немного из их истории. Родители редко делились прошлым, создавая видимость идеальной семьи без проблем. Поэтому услышать такое было чудом.  — Ладноооо, расскажу, — протянул Скорняков, будто читая мысли парня. — Ток Танюше ни слова! — он на грани замахнулся на ребёнка, будто сейчас даст ему по затылку. Но Илья даже не дрогнул, только по-доброму улыбнулся. Он знал подобные шутки папы. — Когда наш Игорь Борисович, царство ему небесное, покинул наш мир, твоя мамка хотела закончить карьеру. Я тогда столько раз за ней бегал, — он почесал затылок. — И однажды на нервах столько ей плохого наговорил… «Молодая девушка сидела на диване, перебирая на руке браслеты, которые недавно привезла из путешествия в Индию. По ее щекам текли слезы. — Ром, прости, но я не хочу… Скорняков нервно ходил по комнате, пытаясь сдержаться и не разбить что-нибудь. Ему настолько надоело уже это все. После смерти их любимого тренера Малинина будто сошла с ума, избегая всего, что связано со спортом. Даже его самого. Самого Романа. Это бесило до чертиков. Ведь он безумно любил эту девушку, хоть у них и были свои перепалки. А сейчас она открыто заявляет ему, что не хочет иметь ничего общего с ним и со спортом? Мужчина зарычал от ярости. Он не знал, как действовать в этой ситуации. Как помочь ей. Как помочь самому себе. Он прекрасно понимал, что это просто депрессивный эпизод у его дамы сердца. Но внутри все равно все душило. Это продолжалось уже на протяжении двух месяцев, почти каждый день. И не прекращалось ни на секунду. — Милый, я правда не могу. Это будто стало финальной точкой в этом бесконечном круговороте событий. — Знаешь, Тань, — прошипел Рома, — я уже ненавижу тебя, — девушка широко раскрыла глаза. — Я ненавижу тебя за это нытье и за то, что ты сдалась так рано, — парень ударил рукой по столу. — Ты просто тряпка, которая решила сбежать и даже не попытаться решить проблему. — Дальше он сказал то, за что винил себя больше всего на свете. И, скорее всего, будет винить и дальше. — Убирайся вон из моей жизни. Надеюсь, что ты будешь счастлива где-нибудь, пока я буду и дальше выигрывать старты. А дальше все было как в тумане. Он помнил, как она перестала плакать. Как Малинина просто встала и со всей силы ударила его по лицу. А дальше — просто хлопок двери.» Она тогда действительно ушла. Просто исчезла из его жизни — Она исчезла из моей жизни, сын, — на его глазах начали проступать слезы. — Я тогда безумно себя винил, перестал есть и выходить из дома. Она не была виновата тогда в моем срыве. Я был юн и глуп и не понимал того, что ей просто нужна была помощь, а не давление или агрессия, — он аккуратно потер глаза. — Я искал ее почти год, облетел все страны. Она будто провалилась под землю, никто не знал, где она. А если и знали, не говорили мне. Я тогда почувствовал себя последней тварью. Илья немного удивленно посмотрел на мужчину. Неужели отец был способен на такое? — И что дальше? Роман задумался. — Я нашел ее в Узбекистане случайно. Возможно, она сама захотела, чтобы я это сделал, после тысячи объявлений и писем на разные адреса, — он усмехнулся. — Она дала мне второй шанс. Хоть и не доверяла очень долгое время. Больше я такого не делал, — голос снова дрогнул. — Я бы не простил себя на ее месте. А она смогла, — слезы все-таки пошли по его щекам, что заставило сына немного опешить. — Твоя мать очень сильная женщина. Я ее безумно люблю, но тогда я понял, что все возможно вернуть. Главное — не сидеть на месте. — Ты жалеешь до сих пор? Этот вопрос больно ударил уже по тренеру, заставляя задуматься. Он знал ответ, конечно. — Да. Между ними снова повисла тишина. Издалека были слышны какие-то крики и разговоры проходящих рядом людей. Где-то хлопнула дверь машины и завелся мотор. Кто-то из дворца все-таки направился домой. — Выполнишь одно условие? — все-таки продолжил диалог Роман. — Какое? Скорняков усмехнулся краешком губ. — Помоги себе. И займись сначала собой. — Легко сказать. — А никто и не обещал, что будет легко, — Роман несильно ткнул его кулаком в плечо, как делал еще много лет назад после особенно удачных прокатов. Жест вышел отцовским, привычным до смешного, и Илья неожиданно поймал себя на мысли, что ему этого давно не хватало. — А потом пообещай, что будешь бороться за себя и нее до конца, — грустно улыбнулся он. — Ты вообще-то олимпийский чемпион. Парень вопросительно приподнял бровь. — И? — Так начни наконец вести себя как олимпийский чемпион, а не как человек, который решил добровольно закопать собственную жизнь. На этот раз Илья не выдержал и тихо рассмеялся. — Это приказ? Роман фыркнул. — Если бы это был приказ, ты бы уже круги по парковке наматывал. — Тогда? — Совет старого идиота. Илья снова улыбнулся, уже совсем по-настоящему, хотя улыбка быстро сошла с лица. Между ними вновь воцарилось молчание, но теперь оно ощущалось иначе. Не тяжелым, давящим, а спокойным, позволяющим каждому переварить сказанное. Они просто стояли рядом, наблюдая, как сотрудники арены заканчивают погрузку оборудования, как один из водителей безуспешно пытается закрыть дверцу грузовика, а над крышей катка лениво проплывают редкие облака, которые тяжело было разглядеть из-за темноты. Именно в такие моменты, когда разговор, казалось, уже подошел к концу, в голове всегда всплывали самые важные вопросы. Илья долго не решался заговорить, машинально потирая большим пальцем шов на рукаве толстовки, но в конце концов все-таки нарушил тишину. — Пап… Тот даже не повернулся. — М? — Расследование… Этого одного слова оказалось достаточно. Скорняков сразу понял, о чем речь. Его лицо почти не изменилось, только взгляд стал чуть серьезнее, а пальцы, до этого спокойно лежавшие в карманах, непроизвольно сжались в кулак. — Двигается. Илья почувствовал, как внутри все неприятно напряглось. Он сам не заметил, что задержал дыхание, ожидая продолжения, но Роман не спешил говорить дальше. — Есть что-нибудь? Тренер медленно кивнул. — Есть. Парень сделал полшага ближе. — Что именно? Скорняков покачал головой. — Пока не скажу. На лице Малинина сразу промелькнуло раздражение. — Почему? — Потому что не имею права. Илья шумно выдохнул, провел ладонью по волосам и отвернулся, несколько секунд рассматривая припаркованные машины, будто ответ мог оказаться где-то там. — Хоть что-нибудь… В его голосе уже не было прежнего упрямства. Только усталость человека, который слишком долго живет в неизвестности. Роман молчал. Было заметно, что он колеблется. Несколько раз он уже собирался закончить разговор, но всякий раз останавливал себя. В конце концов все же решился. — Мы нашли одну ниточку. Илья мгновенно повернулся обратно. — Какую? — Не спрашивай. — Но… — Правда, не могу. Он отвел взгляд куда-то вдаль, где за высоким забором виднелась оживленная трасса. — Сейчас несколько человек ищут очень важные документы. — Какие документы? Скорняков устало покачал головой. — Именно этого я тебе тоже сказать не могу. — Кто этим занимается? — И этого не скажу. Малинин прикрыл лицо ладонями, медленно провел ими вниз, будто пытался вместе с этим движением избавиться от нарастающего раздражения, после чего невесело усмехнулся. — Тогда зачем вообще я начал такой разговор? Роман дождался, пока Илья снова посмотрит на него, и только после этого спокойно ответил: — Чтобы ты перестал думать, будто все закончилось. Он выдержал небольшую паузу, давая словам осесть. — Мы не сидим сложа руки, Илья. Каждый день кто-то делает еще один шаг к тому, чтобы разобраться во всей этой истории. Не так быстро, как хотелось бы, не так громко, чтобы об этом писали в новостях, но люди работают. И я хочу, чтобы ты это запомнил. Малинин медленно кивнул. Самое странное заключалось в том, что именно сейчас внутри действительно стало немного легче. Просто впервые за долгое время он перестал чувствовать себя человеком, который в одиночку пытается удержать разваливающийся мир. Пока он бессмысленно загонял себя тренировками, кто-то продолжал искать ответы, которых им всем так не хватало. Кто-то пытался решить то, что должен был делать Малинин. Но из-за своей же глупости просто бросил все на самотек. — Кстати. Илья поднял на него взгляд. — Что? Скорняков ненадолго замолчал. По выражению его лица было видно, что следующая новость ему самому не нравится. — Есть еще одна вещь, которую тебе стоит знать. Малинин внутренне напрягся. — Какая? — Через два дня Андрей и Ксюша улетают в Нидерланды. На мгновение показалось, будто окружающий шум просто исчез. Остались только слова, повисшие где-то между ними. Илья медленно поднял голову. — Куда? — В Амстердам. — Зачем? — Торгашев пригласил ее. Она согласилась. Что-то внутри болезненно дернулось, но на лице Ильи почти ничего не изменилось. Он лишь застыл, глядя куда-то мимо тренера, а челюсть сжалась так сильно, что на скулах отчетливо проступили напряженные мышцы. Мужчина сразу понял, что сказал лишнее. — Поэтому я и решил сказать это сейчас, — тихо произнес он. — Не потом. Не когда ты случайно увидишь фотографии в интернете. Илья криво усмехнулся. — Чтобы добить? — Чтобы ты не натворил глупостей. Парень закрыл глаза. Внутри почти сразу всплыла та картина возле дома: утренний сад, Ксюша, которая почему-то улыбалась Андрею. Он до сих пор не знал, что именно произошло в тот момент, но именно тогда ему впервые показалось, будто он действительно ее потерял. Пальцы сами собой сжались в кулаки, и ногти болезненно впились в кожу ладоней. — Нет… Голос прозвучал тихо, почти ровно. Настолько ровно, что сам Илья удивился. Он открыл глаза, медленно выдохнул и уже увереннее повторил: — Нет, — это было очень твердо сказано, — Я больше не позволю ему победить. На этот раз речь шла уже не о ревности. И даже не о Ксюше. Впервые за долгое время он говорил о себе. Действительно, пора было бороться.

***

Дорога до аэропорта тянулась непривычно долго, хотя навигатор уверял, что пробок почти нет. Машина плавно скользила по широким проспектам Лос-Анджелеса мимо бесконечных рядов пальм, стеклянных фасадов офисных зданий. Все вокруг казалось удивительно спокойным, почти беззаботным, и именно поэтому происходящее внутри автомобиля ощущалось еще тяжелее. Камила сидела на заднем сиденье, почти не меняя позы с самого выезда из дома. Пальцы так крепко сжимали ремень безопасности, что костяшки давно побелели, а тонкая ткань толстовки собралась в складки под ее ладонью. Она несколько раз ловила себя на желании разжать руку, расслабить плечи, сделать глубокий вдох, но тело будто перестало ей подчиняться. Каждый звук — щелчок поворотника, уведомление на телефоне, резкое торможение впереди — заставлял мышцы непроизвольно напрягаться. Справа, почти вплотную к ней, сидел молодой человек. Он не смотрел в окно, не проявлял ни малейшего интереса к дороге или мелькающему за стеклом городу. Все его внимание было приковано к экрану телефона. Большой палец размеренно скользил по дисплею, иногда останавливаясь, чтобы ответить на сообщение, затем движение повторялось снова. Казалось, он вообще забыл о присутствии девушки рядом. Она почувствовала его взгляд раньше, чем повернула голову. Будто человек не смотрел на нее, а проверял, все ли находится на своем месте. — Не нервничай, — произнес он ровным голосом, даже не убирая телефон. Камила быстро кивнула. Она не стала говорить, что не нервничает, или объяснять что-либо. Это было незачем, ведь лишнее слово могло превратиться в новую тему для разговора, а разговаривать сейчас ей хотелось меньше всего. Парень снова опустил взгляд на экран, пролистал еще несколько сообщений. — После прилета сразу домой. — Хорошо. Она ответила почти мгновенно, не задумываясь. Голос прозвучал тихо, настолько тихо, что последние буквы почти растворились в шуме работающего двигателя. — Без самодеятельности. Камила едва заметно сглотнула. — Хорошо. — И никаких разговоров с журналистами. На этот раз пауза получилась чуть длиннее. Всего на секунду. Девушка успела подумать, что можно было бы спросить: «Почему?», хотя прекрасно знала ответ. Поэтому вместо вопроса снова прозвучало привычное: — Хорошо… Молодой человек наконец убрал телефон в карман и впервые за всю дорогу полностью повернулся к ней. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на руках, все еще судорожно вцепившихся в ремень безопасности, затем поднялся выше. — Что с лицом? Камила будто очнулась. Она торопливо расправила плечи, разжала пальцы, которые уже начали неметь, и даже попыталась улыбнуться. Улыбка получилась короткой и какой-то слишком аккуратной, словно каждое движение приходилось сначала мысленно согласовывать с самой собой. — Ничего. Он продолжал смотреть, оценивая реакцию девушки. — Я же сказал не нервничай, — в его голосе появилось легкое раздражение. — Я не нервничаю. Ответ сорвался быстрее, чем она успела его остановить. В салоне повисла тишина. Молодой человек медленно наклонил голову набок, словно прислушиваясь не к словам, а к интонации, с которой они были сказаны. — Правда? Камила почувствовала, как внутри все мгновенно сжалось. Она уже знала этот вопрос. И знала, что могло последовать дальше. Девушка торопливо отвела взгляд к окну. За стеклом промелькнул очередной рекламный щит, затем длинная вереница пальм, потом самолет, медленно заходивший на посадку. Аэропорт был уже совсем близко. — Правда, — почти шепотом повторила она. Он еще несколько секунд не сводил с нее глаз, а затем спокойно отвернулся, словно удовлетворившись услышанным. Но Камила продолжала сидеть неподвижно. Только теперь вместо ремня безопасности она незаметно сжимала край собственного рукава, пытаясь унять легкую дрожь в пальцах. За последние месяцы она настолько привыкла подбирать каждое слово, следить за выражением лица и даже контролировать собственное дыхание, что иногда ловила себя на страшной мысли: она уже не помнила, какой была раньше. Аэропорт жил своей собственной жизнью. Над головами через равные промежутки времени раздавался спокойный голос диспетчера, объявлявшего посадку на очередной рейс, где-то справа с глухим стуком катились тележки с багажом, дети носились между рядами кресел, пока родители безуспешно пытались их остановить. Для тысяч людей это утро ничем не отличалось от любого другого. Очередной перелет, очередная командировка, долгожданный отпуск или возвращение домой. Никто из них даже не подозревал, что всего в нескольких шагах от них молодая девушка отчаянно пыталась убедить себя сделать то, на что ей не хватало смелости почти целый год. Валиева остановилась именно там, где ей приказали. Чемодан тихо опустился на блестящий кафель, ручка неприятно скрипнула под пальцами. По спине пошли мурашки. — Стой здесь, — произнес молодой человек, поправляя ремень дорожной сумки на плече. Он говорил совершенно спокойно, почти лениво, словно между ними никогда не происходило ничего страшного. Именно это спокойствие всегда сбивало ее с толку сильнее всего. Иногда ей действительно начинало казаться, что она все придумала, что ничего такого не было, что она просто слишком чувствительная. Он ведь не кричал сейчас. Не хватал ее за руку. Даже голос не повысил. Она торопливо кивнула, боясь, что задержится с ответом хотя бы на секунду. — Хорошо. Он внимательно посмотрел ей в лицо, будто сверяя что-то одному ему известное. Этот взгляд Камила знала слишком хорошо. Она давно научилась различать их все и понимала, что сейчас он ищет малейшие признаки того, что она может ослушаться. Девушка заставила себя спокойно выдержать эти несколько секунд, хотя внутри все сжималось в тугой узел. Хотелось отвернуться, сделать шаг назад, спрятаться среди людей, но она лишь крепче стиснула ручку чемодана. — И никуда не отходи. — Не отойду. Он удовлетворенно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал, после чего наконец направился к стойкам регистрации. Камилла проводила его взглядом, не позволяя себе выдохнуть раньше времени. Только когда между ними выросло несколько десятков человек, она почувствовала, что грудная клетка перестала болезненно сжиматься. «Главное — не передумай». Голос Этери Георгиевны прозвучал в памяти так отчетливо, словно тренер стояла сейчас совсем рядом. Недавно, сидя в ее кабинете еще до отлета в Америку, Камила долго не могла произнести вслух самое простое слово. — Я боюсь. Она сказала его только с третьей попытки. И тогда Тутберидзе не стала убеждать, что бояться нечего. Не начала рассказывать, какая она сильная или смелая. Только пересела ближе, осторожно накрыла ее ладонь своей и очень тихо спросила: — Чего именно ты боишься? Вопрос оказался неожиданно сложным. Потому что ответов было слишком много. Она боялась, что он найдет ее или не отпустит. Что разозлится. Или того, что всем просто покажется, что это ненормально, и девушка разрушит собственную жизнь. Она не хотела оставаться одна. А вдруг он ее действительно любит? Этери тогда долго молчала. Настолько долго, что Камила уже решила, что ее просто выгонят из кабинета обратно в коридор, где все еще стояла Петросян. Но вместо этого услышала совсем другое. — Если бы все действительно было хорошо, он бы не боялся оставлять тебя одну с кем-либо. Ведь знает, что ты сможешь сбежать при удобной возможности. Камила отрицательно покачала головой. Он ведь отпускал ее иногда на тренировки. Или давал позвонить родителям… хоть и под пристальным взглядом. Этери отвела взгляд куда-то к окну. — Абьюзивные отношения довольно сложны. Если бы человек причинял только боль, от него уходили бы в первый же день. Но потом появляются цветы. Извинения. Забота. Обещания. Он вдруг становится именно таким, каким ты когда-то его полюбила. И тебе начинает казаться, что все наладилось. А потом все повторяется снова. И каждый следующий круг становится тяжелее предыдущего. Тогда Камила впервые заплакала не от страха. Каждое слово попадало точно в цель. Валиева вышла из своих мыслей и огляделась по сторонам. Люди продолжали идти мимо, совершенно не обращая на нее внимания. Девушка машинально провела большим пальцем по краю чехла телефона. Под пластиком все еще лежал маленький сложенный листок бумаги, который Этери вложила туда перед самым уходом. «Если увидишь сотрудника службы безопасности и он назовет твое имя, то просто иди за ним. Не задавай вопросов. Я вместе с коллегами из США все подготовлю». Тогда Камилла долго смотрела на этот листок, не решаясь убрать его. — А если… это ошибка? — почти шепотом спросила она. Этери печально улыбнулась. — Тогда ты просто спокойно улетишь домой. Но если все получится… ты больше никогда не останешься с этим одна. «Одна». Это слово болезненно зацепилось за сознание. А ведь он всегда говорил обратное. «Кроме меня ты никому не нужна». «Без меня ты пропадешь». «Все пользуются тобой из-за имени». «Только я люблю тебя настоящую». Она ведь верила. Господи… Она действительно верила. И сейчас эта уверенность вдруг начинала рассыпаться, словно лед под слишком тяжелым коньком. А вдруг Этери права? А вдруг нормальные отношения вообще не должны выглядеть так, чтобы каждое утро первым делом думать не о тренировке, а о том, в каком настроении сегодня проснется любимый человек? А вдруг любовь — это когда не приходится мысленно составлять список тем, которые нельзя поднимать? Когда не страшно смеяться слишком громко. Не страшно задержаться после тренировки. Не страшно посмотреть кому-то в глаза. Не страшно быть собой. Эта мысль оказалась почти невыносимой. Потому что если тренер действительно права… Значит, все это время Камила защищала вовсе не любовь. Она защищала собственную тюрьму, куда ее запер собственный выбор. — Мисс Валиева? Голос прозвучал совсем рядом. Она резко подняла голову. Перед ней стоял высокий мужчина в форме службы безопасности аэропорта. На груди поблескивал бейдж, лицо оставалось удивительно спокойным, но вместо того, чтобы почувствовать облегчение, Камила ощутила, как кровь буквально отхлынула от лица. Первая мысль оказалась совершенно ожидаемой. «Он все узнал». Узнал, что она хотела сбежать. И сейчас ей будет очень плохо. Вторая появилась мгновением позже. «Это проверка». Третья была еще страшнее. «Меня специально решили проверить. Если я сейчас пойду за ним, все закончится». Она инстинктивно посмотрела в сторону стоек регистрации. Молодой человек по-прежнему разговаривал с сотрудницей авиакомпании, что-то объясняя ей, иногда раздраженно разводя руками. Он не видел ее. Пока не видел. — Камила, — мужчина, будто почувствовав ее сомнения, сделал шаг назад, оставляя между ними расстояние. — Этери Георгиевна просила передать вам, что все уже готово. У девушки подкосились ноги. Именно так закончился их последний диалог. Это была кодовая фраза, по которой фигуристка могла понять, правда это все или нет. Эти слова не мог знать никто. Кроме людей, которым она наконец решилась довериться. «Все уже готово». «Все уже готово. Но последний шаг, Камил, я не смогу сделать за тебя. Его придется сделать самой». Тогда она долго молчала, крутя в пальцах бумажный стаканчик с давно остывшим чаем. На поверхности плавали тонкие разводы, а сама она никак не могла заставить себя поднять глаза. Стыд почему-то оказался сильнее страха. Было невыносимо признавать вслух, что олимпийская чемпионка, девушка, которую миллионы привыкли считать невероятно сильной, не может самостоятельно уйти от одного человека. — Этери Георгиевна… — голос тогда сорвался почти на шепот. — А если я… если я потом пойму, что зря это сделала? Тренер долго смотрела на нее, словно подбирала слова, которые не причинят еще большей боли. — Тогда ты хотя бы пожалеешь о своем собственном выборе, а не о том, который за тебя каждый день делает кто-то другой. Эта фраза тогда не сразу дошла до сознания. Она догнала Камилу только сейчас. Здесь. Посреди аэропорта. Решение уже принято, люди предупреждены, помощь организована, осталось лишь дождаться нужного момента. Самым тяжелым оказался именно этот момент. Последний. Пока дверь еще не закрылась. Пока можно было передумать. «Если сейчас подойти к нему…» Мысль появилась неожиданно. Она в очередной раз почти машинально повернула голову в сторону стоек регистрации. Он все еще стоял там. «Может быть, он действительно изменится…» В груди неприятно кольнуло. Она ведь уже думала так раньше. После очередного извинения и дорогущего подарка. После того, как он неожиданно становился ласковым, готовил ей чай, спрашивал, как прошла тренировка, осторожно укрывал пледом, если она засыпала на диване. В такие дни ей казалось, что весь кошмар действительно закончился. А потом наступало следующее утро. И она снова вздрагивала от звука открывающейся двери. — Камила. Спокойный голос мужчины в форме вывел ее из оцепенения. Он не торопил, не протягивал руку, не пытался взять чемодан. Просто стоял рядом, позволяя ей прожить эти несколько мучительных секунд самостоятельно. — Мы не можем ждать слишком долго. Она посмотрела на него снизу вверх. Глаза защипало. — А… если я ошибаюсь? — слова давались тяжело, будто каждая буква цеплялась за горло. — Если… если это действительно просто сложный период? Он ведь… он не всегда такой. Мужчина ничего не ответил сразу. Вместо этого он медленно выдохнул и на мгновение опустил взгляд, словно уже не раз слышал подобные вопросы. — Я не знаю, что у вас случилось. Мне только позвонили сверху и дали приказ, — голос был холодным. — Но все же я дам непрошеный совет, — на лице появилась мягкая улыбка, этот мужчина уже не казался таким грозным. — Все, что ни делается, делается к лучшему. И если препятствием становится только страх, значит, все идет как надо. Девушка зажмурилась. Уже в который раз она получает подобные советы. Но что-то мешало переступить через все. Та самая невидимая цепь, которая держала Камиллу рядом с этим человеком намного крепче любых угроз. По щекам медленно покатились слезы. Она даже не стала их вытирать. — Мне страшно… Признание прозвучало совсем тихо. Не сотруднику службы безопасности, которого она видит впервые и, скорее всего, в последний раз. А самой себе. Он понимающе кивнул. — Конечно, страшно. Мы бы не были людьми, если бы не чувствовали эмоций. Он немного помолчал, позволяя ей перевести дыхание, а затем неожиданно добавил: — Нам срочно пора уходить. Девушка обернулась, и ее сердце замерло. Он уже закончил регистрацию. И прямо сейчас нервно оборачивался, пытаясь найти взглядом жертву. На какое-то мгновение внутри все снова оборвалось. «Еще не поздно». Эта мысль прозвучала в голове почти умоляюще. «Вернись». Снова голос Этери. «Любовь не должна заставлять тебя бояться того момента, когда человек просто обернется». Камилла закрыла глаза всего на секунду. Потом открыла их. И впервые за долгое время сделала выбор не потому, что боялась последствий, а потому, что хотела однажды снова научиться жить без этого страха. Она крепче взялась за ручку чемодана, посмотрела на сотрудника службы безопасности и едва заметно кивнула. — Я готова. Мужчина ничего не сказал. Лишь коротко улыбнулся, принимая из ее рук чемодан, после чего жестом предложил следовать за ним. Они свернули в узкий служебный коридор, скрытый от глаз пассажиров, и с каждым новым шагом шум терминала становился все тише. А где-то за стеклянными перегородками мужчина, которого она еще вчера называла самым близким, уже начинал понимать, что впервые за долгое время потерял над ней контроль. Узкий служебный коридор оказался неожиданно тихим. Белые стены, ровный свет длинных ламп под потолком, запах чистящих средств и едва уловимый аромат свежесваренного кофе, доносившийся откуда-то из соседнего помещения. Камила шла медленно, почти не чувствуя собственных ног. Она все еще ждала, что сейчас кто-нибудь окликнет ее по имени, дверь распахнется, а за спиной раздастся знакомый голос, после которого весь этот хрупкий план рассыплется за несколько секунд. Этого не произошло. Сотрудник аэропорта впереди не торопил ее. Он шел размеренным шагом, иногда оглядываясь через плечо, проверяя, на месте ли незнакомая ему девушка. — Все хорошо? — тихо спросил мужчина, заметив, что она остановилась. Камилла машинально кивнула, хотя сама не была уверена в ответе. Горло снова пересохло. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но слова так и не появились. — Не спешите, — спокойно произнес он, не делая ни шага навстречу. — У нас есть несколько минут. Всего несколько минут. Именно столько отделяло ее от человека, рядом с которым она прожила последние годы. И именно столько понадобилось ее сознанию, чтобы снова начать сомневаться. «А если он сейчас переживает?» «Он ведь, наверное, уже ищет меня…» Перед глазами всплыло лицо молодого человека. Не то, каким оно становилось в моменты злости. Совсем другое. То, с которым он встречал ее после тренировок, приносил кофе, поправлял выбившуюся прядь волос и тихо смеялся над какими-то глупыми шутками. Память, словно нарочно, подсовывала именно хорошие моменты, старательно пряча все остальное. — Мисс Валиева. Она подняла голову. Женщина в темном брючном костюме уже стояла в конце коридора. Невысокая, с аккуратно собранными волосами и каким-то удивительно спокойным лицом. — Здравствуйте. Девушка едва слышно ответила на приветствие, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Новая собеседница не стала сразу подходить ближе. Сначала внимательно посмотрела ей в глаза, затем на дрожащие руки, крепко державшие ручку чемодана. — Меня зовут Сара. Она достала удостоверение, скорее по привычке, чем потому, что действительно ожидала проверки. — Мы давно вас ждем. Камила кивнула, но взгляд по-прежнему оставался растерянным. Она пыталась собрать мысли, которые разбегались в разные стороны, цепляясь одна за другую. — Это… правда? Вопрос прозвучал неожиданно даже для нее самой. Сара чуть наклонила голову. — Что именно? — Что… все получится? Женщина не ответила сразу. Вместо этого она сделала несколько спокойных шагов вперед и остановилась ровно на таком расстоянии, чтобы не нарушить личное пространство девушки. — Нет, — мягко произнесла она. Камилла непонимающе посмотрела на нее. — Я не могу обещать, что дальше будет легко. Не могу сказать, что завтра вы проснетесь и перестанете бояться. Скорее всего, еще долго будете оборачиваться на улице, вздрагивать от незнакомых номеров и искать угрозу там, где ее уже нет. Такое проходит не за один день. Она говорила негромко, без лишнего драматизма, словно рассказывала давно известную истину. — Но одну вещь я обещать могу. Камила невольно задержала дыхание. — Вы больше не останетесь с этим одна. Эти слова прозвучали удивительно просто. Без красивых обещаний. Что-то внутри наконец не выдержало. Чемодан тихо качнулся, когда пальцы ослабли. Девушка поспешно поймала его обратно, но руки уже дрожали слишком сильно. Она отвернулась, пытаясь незаметно стереть выступившие слезы, однако Сара будто специально сделала вид, что ничего не заметила. — Над этим всем делом работали несколько довольно важных человек, — уточнила она. — А теперь подумайте, если за вас впрягаются такие люди, может, вы действительно для кого-то важны? — ее брови слегка поднялись, а к горлу спортсменки снова подкатил ком. — Я никогда не думала, что за кого-то будут так переживать. И я прекрасно знаю, кто вы. Следила за зимними Играми тогда. Сара тепло улыбнулась. Она словно понимала, что сейчас Камилле важнее сохранить хотя бы крошечное ощущение собственного достоинства. — Этери Георгиевна очень переживает за вас, — сказала она спустя несколько секунд. — Хоть мне она никогда не нравилась, но это достойный поступок для своей ученицы. — Она… сильно ругалась? — Этого не могу знать. Я всего лишь менеджер. Знаю только то, что мне успели передать, — она на мгновение задумалась. — Но, как сказал мне Рафаэль Арутюнян, — от этого имени Камила вздрогнула, — Она просила, чтобы мы успели раньше него, — женщина кивнула куда-то в сторону, намекая на оставшегося где-то в терминале человека. Повисла тишина. Камилла неожиданно рассмеялась сквозь слезы. Она слишком хорошо знала Этери, чтобы представить, с каким выражением лица та могла произнести эти слова. Наверняка хмурилась, нервно стучала пальцами по столу и делала вид, будто совершенно не переживает, хотя на самом деле уже продумывала десятки вариантов развития событий. — Она ведь сама всех подняла на уши… да? — Вероятнее всего, да. Если в этой истории упомянут тренер сборной США, значит, дело действительно было серьезным. Валиева знала о вмешательстве штаба, все эти дни пребывания на льду они обсуждали это. Сейчас же она опустила взгляд на собственные руки. Тонкие синеватые следы на запястьях почти сошли. Через несколько дней их уже нельзя будет заметить. Только почему-то именно сейчас ей стало страшно. Не потому, что он найдет ее. А потому, что впервые за долгое время ей предстояло жить без человека, под которого она привыкла подстраивать каждую свою мысль. Она вдруг поняла, что совершенно не знает, какая она на самом деле. Что любит. О чем мечтает. Как смеется, когда не боится. Сара, будто прочитав эту мысль по ее лицу, неожиданно произнесла: — Знаете… иногда после долгой ночи человеку тоже сначала непривычно выходить на солнце. Глаза болят, хочется снова спрятаться в тень. Но это не значит, что ему нужно возвращаться обратно. Она слегка улыбнулась. — Просто придется заново привыкнуть к свету. Слова Сары растворились в тишине, но не исчезли. Они будто продолжали звучать где-то внутри, медленно вытесняя тот бесконечный поток сомнений, который сопровождал Камилу последние месяцы. Девушка стояла неподвижно, глядя в светлый пол коридора, где отражались прямоугольники потолочных ламп. — Мне ведь… некуда идти, — произнесла она почти виновато, словно извинялась за собственную растерянность. Женщина обменялась коротким взглядом с мужчиной из службы безопасности и снова посмотрела на Камиллу. — Есть куда, — ответила она мягко. — Об этом тоже позаботились. Камила нахмурилась, явно не понимая, о чем идет речь. — Но… как? — Рафаэль Арутюнян договорился с Татьяной Малининой. Пока действует ваша американская виза, вы останетесь в Лос-Анджелесе. Для всех остальных будет объявлено, что вы все-таки улетели в Россию. По крайней мере, первое время. Чем меньше людей будут знать правду, тем безопаснее будет для вас. Она говорила спокойно, без спешки, позволяя девушке осмыслить каждую деталь. Камилла слушала внимательно, но чем больше слышала, тем сильнее ощущала, как внутри нарастает растерянность перед тем количеством людей, которые вдруг оказались готовы вмешаться ради нее. — Они… все это сделали из-за меня? Голос прозвучал так тихо, что последние слова почти растворились в воздухе. Сара едва заметно улыбнулась. — Они сделали это не из-за вас. А только потому, что не могли пройти мимо, — голос стал намного мягче, чем был в начале диалога. — После большого тура придется вернуться домой и решить все дела. Дальше уже решите сами, чего хотите и что делать. Девушка медленно опустилась на стоявший у стены стул, словно ноги наконец перестали держать. Чемодан остался рядом, а сама она закрыла лицо ладонями, ощущая, как пальцы снова начинают дрожать. Мысли путались. Слишком многое произошло за последние десять минут. Еще совсем недавно она стояла в терминале, убеждая себя вернуться обратно, потому что так будет проще, потому что привычная боль казалась менее страшной, чем неизвестность. А теперь неизвестность уже стояла перед ней, открывая дверь, которую она так долго боялась открыть. — Он ведь будет искать меня… — прошептала она, не поднимая головы. — Он не остановится. Сара присела рядом, но не коснулась ее. Она словно чувствовала, что любое неожиданное прикосновение сейчас только усилит напряжение. — Скорее всего, будет, — честно ответила женщина. — И именно поэтому вы не останетесь одна ни на минуту. Первые дни будут самыми тяжелыми. Потом станет легче. — А если… Камила подняла заплаканные глаза. — Если я сама захочу вернуться? Этот вопрос прозвучал неожиданно даже для нее самой. Она тут же зажмурилась, будто испугалась собственных слов. — Простите… я… — Не извиняйтесь, — тихо перебила женщина. — Это абсолютно нормальный вопрос. Она немного помолчала, подбирая слова. — Знаете, когда человек долго живет в отношениях, где любовь постоянно смешивается со страхом, мозг начинает воспринимать страх как часть любви. Поэтому первое время вам действительно будет казаться, что вы совершили ошибку. Возможно, вы даже захотите ему позвонить. Захотите узнать, как он. Захотите объясниться. Не потому, что перестанете помнить все плохое, а потому, что психика будет пытаться вернуть привычную реальность. Это тяжело. Но это проходит. Валиева слушала, не перебивая. Каждое слово отзывалось болезненным узнаванием. Именно так она чувствовала себя сейчас. Она уже ушла. Но какая-то часть ее все еще переживала, не слишком ли долго он стоит у стойки регистрации, не начал ли злиться, поел ли он с утра, не забудет ли взять документы. Эти мысли казались чудовищными, почти несправедливыми по отношению к самой себе, однако избавиться от них не получалось. — Я ведь… люблю его, — призналась она почти шепотом. — Или… любила. Я уже не понимаю. Менеджер не стала отвечать сразу. Вместо этого она внимательно посмотрела на девушку, давая ей возможность самой услышать собственные слова. — Любовь не исчезает по щелчку, — наконец произнесла она. — Иногда она уходит очень медленно. Иногда вместе с ней уходит чувство вины. Не заставляйте себя перестать любить сегодня. Сейчас ваша задача совсем другая. — Какая? — Научиться снова любить себя настолько, чтобы больше никогда не путать любовь с болью. Эти слова повисли между ними. Фигуристка долго молчала, рассматривая свои ладони. На безымянном пальце все еще оставался едва заметный след от кольца, которое она когда-то носила несколько недель, потому что ему нравилось видеть его на ней. Она медленно провела по коже большим пальцем, словно окончательно стирая эту тонкую светлую полоску. В этот момент в кармане Сары тихо завибрировал телефон. Женщина быстро взглянула на экран, кивнула самой себе и убрала его обратно. — Пора. Камилла вопросительно посмотрела на нее. — Что случилось? — Он понял, что вас нет. Начал искать сотрудников, требовать записи с камер и звонить вам. У девушки непроизвольно сжались плечи. Она инстинктивно обернулась в сторону двери, хотя понимала, что отсюда терминала уже не видно. — Он… догадался? — Возможно. — И… — Поэтому мы сейчас уезжаем. Женщина поднялась первой и протянула руку не для того, чтобы поторопить ее, а чтобы помочь подняться. Камила несколько секунд смотрела на раскрытую ладонь, после чего осторожно вложила в нее свою. Этот жест оказался удивительно простым. Она молча поднялась, взяла чемодан и впервые за долгое время пошла вперед, не оглядываясь назад. Не потому, что перестала бояться, а потому, что впервые рядом были люди, которые не заставляли ее быть сильной, а просто шли рядом, пока она заново училась этому сама. Они вышли через неприметную металлическую дверь, которую обычные пассажиры, скорее всего, никогда бы даже не заметили. Снаружи аэропорт выглядел совсем иначе. Исчезли бесконечные очереди, объявления по громкой связи и яркие витрины магазинов. Вместо них были служебные дороги, серые ангары, припаркованные машины технических служб и редкий гул двигателей самолетов, доносившийся уже не издалека, а почти над самой головой. Воздух пах горячим асфальтом, авиационным топливом и морским ветром, который долетал сюда с побережья. Солнце стояло уже высоко, но Валиева вдруг почувствовала, что ей наконец-то стало легче дышать. Возле черного внедорожника их уже ожидал водитель. Мужчина средних лет, одетый в обычную темную рубашку, даже не стал задавать никаких вопросов. Лишь коротко кивнул Саре, открыл багажник и без лишних слов убрал туда чемодан девушки, после чего так же молча распахнул перед ней заднюю дверь автомобиля. — Спасибо… — тихо произнесла Валиева скорее по привычке, чем осознанно. Водитель лишь добродушно улыбнулся. — Не за что. Она осторожно села в машину. Дверь закрылась с глухим хлопком, отрезая ее от внешнего мира. Камила аккуратно посмотрела в окно. Служебный выезд находился чуть в стороне от основного терминала. Отсюда прекрасно просматривалась часть здания аэропорта, широкая зона регистрации и подъезд, где еще несколько минут назад остановилась их машина. Она сама не заметила, как начала искать глазами знакомую фигуру. Нашла почти сразу. Он быстро шел вдоль стеклянного фасада терминала, постоянно оглядываясь по сторонам. Одной рукой крепко прижимал телефон к уху, другой раздраженно жестикулировал, что-то объясняя сразу нескольким сотрудникам аэропорта. Даже с такого расстояния было видно, как резко он разворачивается, когда кто-то отвечает ему не то, что он хотел услышать. Он начал злиться. Она непроизвольно подалась вперед, почти касаясь лбом холодного стекла. Сара заметила это сразу, но ничего не сказала. Лишь проследила за ее взглядом. — Вам не обязательно смотреть, — произнесла она спустя несколько секунд. — Я знаю… Но Камилла продолжала смотреть. Словно пыталась запомнить этот момент. Запомнить человека, которого совсем недавно считала самым близким. И которого сейчас впервые видела со стороны. Он выглядел растерянным и раздраженным. Даже почти испуганным. И почему-то именно это причиняло боль. — Он ведь сейчас думает, что я его предала… — едва слышно сказала девушка, не отрывая взгляда от терминала. Женщина ничего не ответила сразу. Она понимала, что любое поспешное возражение сейчас будет бесполезным. — Возможно, — наконец спокойно произнесла она. — Но это его мысли, Камила. Они не делают вас виноватой. Девушка медленно покачала головой. — Он всегда говорил, что если я однажды уйду… значит, никогда его не любила. Слова прозвучали настолько искренне, что в машине повисла тяжелая тишина. Сара повернулась к ней всем корпусом. — А вы знаете, что обычно говорят люди, которые действительно любят? Валиева молча посмотрела на нее. — Они говорят: «Если тебе плохо рядом со мной, я отпущу тебя». Эти слова заставили девушку снова отвернуться к окну. Неожиданно она вспомнила один вечер. Совсем обычный. Они тогда сидели дома, смотрели какой-то фильм, и ей позвонила мама. Разговор продлился минут пятнадцать. Ничего особенного, просто новости, воспоминания, смех. Когда она положила трубку, он молчал почти час. А потом вдруг спросил: «Тебе с ней интереснее, чем со мной?» Тогда Камилла долго извинялась. За что? Она до сих пор не могла ответить. В памяти уже всплыл другой день. После тренировки ей захотелось зайти в кафе вместе с девочками из команды. Он сказал: «Конечно, иди. Я не запрещаю». Но когда она вернулась домой позже обычного, не разговаривал с ней почти двое суток. И она снова просила прощения. За что? Еще одно воспоминание. Она смеялась над какой-то глупой историей, которую рассказывал один из фигуристов. Вечером он спросил: «Тебе с ним смешнее, чем со мной?» Тогда она перестала смеяться рядом с другими мужчинами. Потом перестала задерживаться после тренировок. Потом перестала рассказывать, с кем общалась. Потом… Потом незаметно перестала быть собой. Горло болезненно сжалось. Она вдруг поняла, что уже очень давно не принимала ни одного решения, не оглядываясь на его возможную реакцию. Даже сейчас, сидя в машине, она думала не о собственной свободе. Она думала о том, что он чувствует. По щеке медленно скатилась слеза. Камила даже не стала ее вытирать. Автомобиль плавно тронулся с места. Сначала совсем медленно, потом выехал на служебную дорогу, постепенно удаляясь от терминала. Она продолжала смотреть назад до тех пор, пока стеклянное здание аэропорта не превратилось в маленькое пятно где-то далеко позади. И только тогда наконец отвернулась. Она была свободна. *** Москва жила в своем привычном ритме, который люди, далекие от фигурного катания, почти никогда не понимали. Со стороны могло показаться, что сезон закончился, победители получили медали, а тренеры наконец могут позволить себе хотя бы несколько дней отдыха. На самом же деле именно сейчас начиналась, пожалуй, самая изматывающая часть года. Исчезало напряжение соревнований, но вместо него приходила работа, в которой не существовало ни выходных, ни привычного расписания. Ледовый дворец штаба Тутберидзе гудел с самого утра, как и в Америке. Именно здесь было принято решение готовиться к мировому туру всем его участникам. Поэтому время от времени на льду собиралась настоящая сборная солянка. Из колонок без конца сменяли друг друга музыкальные нарезки: классика резко обрывалась современной электроникой, затем уступала место оркестровым композициям, а спустя минуту кто-нибудь уже просил включить трек сначала. В воздухе смешивались запах свежезаточенной стали, мокрого льда и горячего кофе, который тренеры неизменно приносили с собой между постановками. Вдоль бортиков уже лежали новые костюмы, закрытые прозрачными чехлами, возле входа громоздились коробки с реквизитом, а ассистенты без конца носились между раздевалками, пытаясь одновременно решить десятки мелких организационных вопросов. На дальней половине катка Марк Кондратюк уже, наверное, в двадцатый раз за утро проходил одну и ту же дорожку шагов. Тренер терпеливо шла вдоль борта, то и дело хлопая в ладоши и останавливая музыку буквально за несколько секунд до финала. — Нет, Марк… — устало протянула Соколовская, поднимая руки вверх. — Ну не строй ты такое лицо. Ты не в ужастике снимаешься, а историю рассказываешь! Кондратюк, тяжело выдохнув, оперся ладонями о колени, несколько секунд молча смотрел на лед перед собой, а потом усмехнулся, убирая со лба влажную прядь волос. — История, похоже, превратится в хоррор. — Я тебе сейчас дам хоррор. Он будет у тебя только в том случае, если ты завалишь выступление на глазах у тысячи людей. — Может, я всегда мечтал стать актером фильмов ужасов! Тренер только закатила глаза, а Марк, тихо рассмеявшись собственной шутке, снова отъехал на исходную позицию. Чуть ближе к центру льда Влад Дикиджи, наоборот, был полон сил и энтузиазма. Он уже минут десять доказывал постановщику, что финал программы должен выглядеть совершенно иначе, при этом размахивая руками так эмоционально, будто защищал дипломную работу, а не спорил о положении корпуса в последние три секунды номера. — Ну посмотри сам! — Влад снова встал в финальную позу, демонстративно разворачивая плечи. — Это же красиво! — Это наигранно, — заключил мужчина. — Так шоу и есть театр! — Дикиджи поднял руку вверх, показывая какой-то жест. — Нет, Влад. Это цирк. — Вот именно! Люди любят цирк! — продолжал отстаивать свое мнение спортсмен. — Если ты клоун, то пожалуйста, — уже с отчаянием пожал плечами хореограф и махнул рукой. — Лучше быть клоуном, — пробурчал брюнет. — Влад! — Что Влад? Ну красиво же! Постановщик устало потер переносицу, явно начиная жалеть, что вообще ввязался в этот спор. Несколько фигуристов неподалеку уже перестали скрывать улыбки, наблюдая за очередной словесной перепалкой. — Ладно… — наконец сдался мужчина. — Один раз попробуем по-твоему. Лицо Дикиджи мгновенно просияло. — Я же говорил! — Я сказал, что попробуем. — Почти одно и то же. — Совсем не одно и то же. — Ну дай мне хотя бы пять минут почувствовать себя победителем. — Ты невозможен. — Спасибо. Не успел мужчина ответить, как со стороны соседнего круга послышался характерный звук приземления. Все почти одновременно повернули головы. Петр Гуменник, будто не замечая происходящего вокруг, спокойно докручивал очередной каскад. Закончив прокат, парень неторопливо подъехал к борту, сделал несколько глотков воды и только тогда заметил, что половина катка почему-то смотрит именно на него. Влад первым нарушил тишину. — Петя, ты вообще человек? Гуменник медленно повернул голову, будто вопрос требовал серьезных размышлений. Он на секунду задумался, закрыл бутылку с водой, поставил ее на бортик и только после этого абсолютно серьезным тоном ответил: — Иногда. Влад театрально приложил ладонь к сердцу. — Не верю. — И правильно. — Хоть бы раз специально ошибся. Петр спокойно пожал плечами. — Не сегодня. — Стратег хренов. Смотри потом не навернись. На трибунах тут же раздался дружный смех. Именно там, устроившись почти на самом верху, сидели Александра Ксенофонтова и Аделия Петросян. Перед ними стояли два бумажных стаканчика с уже остывшим кофе, рядом лежали рюкзаки и какие-то распечатки с расписанием тура, которые девушки давно перестали читать, увлекшись происходящим на льду. Саша приехала в Москву всего несколько недель назад, но ощущение было такое, словно она находилась здесь уже всю жизнь. Она удивительно быстро вписалась в компанию, хотя сама почти ничего для этого не делала. Не пыталась быть в центре внимания, не рассказывала бесконечные истории о себе, не старалась понравиться каждому. Она больше слушала, чем говорила, внимательно наблюдала за людьми, легко подхватывала чужие шутки и смеялась совершенно искренне, без желания произвести впечатление. Именно это почему-то и располагало к ней окружающих. Аделия некоторое время молча наблюдала за ней боковым зрением, лениво покручивая в руках пустой стаканчик. В голове то и дело всплывали мысли, которые она сама считала немного глупыми. Еще недавно рядом с ней почти постоянно была Ксюша. Теперь Ксюши не было, зато появилась Саша. Петросян сама понимала, что сравнивать людей неправильно, но где-то глубоко внутри все равно возникало странное ощущение, будто кто-то незаметно пытается занять чужое место. — Ты слишком быстро влилась, — наконец произнесла она, не сводя взгляда с катка. Блондинка повернула голову и вопросительно улыбнулась. — Это плохо? Брюнетка ненадолго задумалась, будто действительно взвешивала ответ. — Пока не решила. Ксенофонтова тихо рассмеялась, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Звучит как угроза. Теперь буду бояться спать, — наигранно произнесла новенькая, закидывая ладонь на лоб. — Может быть. Приподняв бровь, Саша удивленно уставилась на собеседницу. — Почему? Та лишь повернулась к ней всем корпусом и прищурилась, будто собиралась сообщить какую-то государственную тайну, и совершенно серьезным голосом произнесла: — Потому что все, кто говорит, что они хорошие, потом оказываются самыми опасными. Несколько секунд Александра пыталась сохранить серьезное выражение лица, но не выдержала и снова рассмеялась. — Тогда постараюсь оправдать ожидания. — Не надо, — Аделия тоже невольно улыбнулась. — Нам тут одного Дикиджи хватает. Обе ненадолго замолчали, наблюдая, как Влад уже в третий раз пытается доказать постановщику свою правоту. Потом Петросян вдруг заговорила снова, но голос ее стал заметно спокойнее. — Слушай… а зачем ты вообще приехала в Россию? Вопрос прозвучал почти между делом, однако Саша почувствовала, как внутри что-то едва заметно сжалось. Она отвела взгляд на лед, где Гуменник уже снова заходил на каскад, выигрывая себе несколько лишних секунд. — Здесь бабушка с дедушкой живут, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее. — Только поэтому? — девушка пожала плечами. — Конечно, — улыбнулась ей в ответ блондинка. После чего повисла короткая пауза. Петросян едва заметно склонила голову набок. Ответ девушки был безупречным и именно поэтому и казался неправдой. Люди редко говорят так быстро, когда отвечают искренне. Обычно им не нужно заранее подбирать слова. Но вместо нового вопроса Аделия лишь тихо выдохнула, снова переводя взгляд на лед.

*

Во время небольшого перерыва ледовый дворец заметно ожил. Музыка наконец стихла, кто-то из тренеров ушел обсуждать расписание с организаторами тура, спортсмены потянулись к раздевалкам или к автоматам с кофе, стараясь за те пятнадцать минут отдыха успеть одновременно перевести дыхание, перекусить и обменяться последними новостями. Влад стоял возле автомата с кофе, терпеливо наблюдая, как тот мучительно медленно наливает ему американо. Он несколько раз нетерпеливо постучал пальцами по пластиковому стаканчику, потом перевел взгляд на часы и тихо вздохнул. — Быстрее ты уже не можешь, да? — пробормотал он, обращаясь скорее к машине, чем к кому-либо еще. Автомат, разумеется, проигнорировал замечание. — Разговариваешь с техникой? Голос Аделии прозвучал совсем рядом. Влад даже не заметил, как она подошла. Девушка остановилась рядом, скрестив руки на груди, и с любопытством посмотрела сначала на него, потом на автомат, словно действительно пыталась понять, кто из них сейчас победит. — Иногда это продуктивнее, чем разговаривать с людьми, — невозмутимо ответил он, наконец забирая стаканчик. Осторожно сделал первый глоток, тут же поморщился и недовольно цокнул языком. — Горячий, — парень чаще задышал, пытаясь хоть немного избавиться от ожога, — Конечно. Как всегда. Подруга тихо усмехнулась. Несколько секунд они просто стояли рядом, наблюдая за тем, как мимо проходят ребята из младших групп. Петросян явно собиралась что-то сказать, но почему-то тянула. Она то поправляла рукав формы, то машинально крутила в пальцах резинку для волос, несколько раз открывала рот и снова молчала. Влад заметил это почти сразу. — Ну? — наконец спросил он, бросив на нее короткий взгляд поверх стаканчика. — У тебя лицо человека, который сейчас либо попросит денег, либо начнет очень странный разговор, — а после развел руками, — Денег у меня нет! — Можно вопрос? Он улыбнулся. — Уже понял, что будет второй вариант. Валяй, — отмахнулся он и сделал еще один глоток, снова поморщившись. Аделия сделала вид, что внимательно рассматривает рисунок на полу, хотя на самом деле просто собиралась с мыслями. — Эта Саша… Влад вопросительно поднял бровь. — И что с ней? — Она тебе нравится? После глотка он начал громко кашлять, поперхнувшись от неожиданности. — Чего?! — выдохнул фигурист, поспешно отставляя стаканчик на подоконник. — Ты сейчас серьезно? Та лишь пожала плечами с таким видом, будто задала самый обычный вопрос на свете. — Ну… — Нет! Ответ прозвучал настолько быстро, что она даже не успела продолжить. — Точно? Влад несколько секунд просто смотрел на нее, потом тихо рассмеялся и устало потер ладонью лицо. — Господи… Адель…, — он усмехнулся и покачал головой, что то, а этого не ожидал услышать. — Ты иногда бываешь совершенно невозможной. — Это не ответ. — Чем больше вы встречаетесь с Гуменником, тем сильнее ты становишься на него похожа, — отшутился брюнет, но внутри почему-то медленно начали появляться ненужные мысли. — Влад. — Что Влад? — Так нравится или нет? Он тяжело вздохнул, будто смиряясь с тем, что отделаться шутками сегодня уже не получится. Несколько секунд он молча крутил в руках стаканчик с кофе, потом оперся бедром о широкий подоконник и только после этого заговорил уже гораздо спокойнее. — Она сестра Миши Шайдорова. — И? — И человек, которого я знаю… сколько? Неделю? — Почти. — Вот именно. Он пожал плечами. — Она просто забавная. Аделия внимательно слушала, не перебивая. Только где-то внутри неприятно кольнуло. — И всё? Влад непонимающе посмотрел на нее. — В смысле? — Это всё? И вдруг пазл сложился воедино. Он все понял. Не сразу конечно, но все же. Сначала нахмурился, потом перевел взгляд куда-то в сторону катка, где через стеклянную перегородку было видно, как Марк разговаривал с тренером. — Господи… Он медленно покачал головой. Его подруга сейчас почти в открытую спрашивала о чувствах Дикиджи к какой-то левой девчонке, которая появилась совсем недавно. Которая просто хоть немного отвлекала их компанию от негативных мыслей, а самого Влада от Ксюши. Чем-то они даже были похожи. Да и не только внешне. Даже характерами. Но, несмотря на это, его сердце все еще принадлежало Волковой, которая выбрала не его. Да и выбирать было нечего. Дикиджи так и не смог признаться ей, а сейчас полностью поддерживал Малинина и пытался ей помочь. Хоть и понимал, что когда-нибудь рассказать обо всем милой блондинке все равно придется. Саша же была просто другом. Хорошим и приятным человеком. — Адель, — начал он, — Ты сейчас серьезно решила, что я уже успел влюбиться? Она смущенно отвела взгляд. — Я просто спросила. — Нет, — мягко ответил Влад. — Не просто спросила. Он сделал небольшой шаг ближе и уже гораздо внимательнее посмотрел на девушку. — Ты переживаешь совсем не из-за меня. Петросян промолчала. — Ты думаешь, что она займет место Ксюши. Медленно опустив голову, Петросян, снова принялась рассматривать что-то на полу. Будто там был именно нудный ей ответ. — Не знаю, — призналась брюнетка наконец. — Просто всё как-то странно получилось. Ксюши рядом нет. Потом появляется Саша. Мы начинаем все вместе куда-то ходить, смеяться, — она запнулась, перечисляя события из головы, — И я вдруг ловлю себя на мысли, что мне от этого неловко, — нервный смешок вырвался у нее из губ, — Будто я предаю кого-то. Влад долго молчал, ведь понимал ее лучше чем кто либо. Потому что сам почти каждый день ловил себя на похожих мыслях. Ксюша продолжала жить своей жизнью где-то за океаном, а он здесь постепенно привыкал к тому, что ее больше нет рядом. И каждый раз чувствовал из-за этого странную вину, словно память о человеке требовала остановить время. Он медленно поднял стаканчик с кофе, сделал небольшой глоток и только потом тихо произнес: — Знаешь, — начал он, — Людей вообще невозможно заменить. — В каком смысле? — В прямом. Он пожал плечами. — У каждого человека свое место. Его нельзя занять, как свободное кресло, — он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Саша никогда не станет Ксюшей. Потому что она — Саша. Со своими тараканами, привычками, шутками, характером. И знаешь что? — Петросян вопросительно посмотрела на него. — Это хорошо. Он слегка улыбнулся. — Потому что если бы кто-то действительно мог заменить Ксюшу… значит, она была бы не такой уж особенной. Аделия почувствовала, как напряжение, которое она сама не замечала последние несколько дней, медленно отпускает. Влад продолжил, уже почти улыбаясь: — А если говорить совсем честно, — он посмотрел куда-то в сторону катка, и улыбка стала едва заметной. — Никто не заменит Ксюшу, — это прозвучало искренне. — Я все еще люблю ее, Адель. И буду любить всегда. Петросян все прекрасно поняла. Дикиджи говорил, разумеется, не про дружбу. Она внимательно посмотрела на Влада. Тот уже сделал вид, будто слишком увлекся своим кофе, явно не собираясь развивать эту тему дальше. Именно этого ответа она, наверное, и ждала. Не потому, что хотела услышать о чувствах Влада. А потому, что ей было важно убедиться, что некоторые люди действительно остаются незаменимыми, даже если жизнь заставляет двигаться дальше.

***

Через несколько дней вся компания уже оказалась в Санкт-Петербурге. Шоу было небольшим, без мирового ажиотажа, телевизионных камер и бесконечной толпы журналистов, которые обычно окружали фигуристов после каждого выхода на лед. Здесь все ощущалось почти по-домашнему. В холле пахло свежим кофе и карамельным попкорном, возле входа дети фотографировались с картонными фигурами чемпионов, а за стеклянными дверями уже собирались зрители с цветами, терпеливо ожидая начала представления. Сегодня из всей компании выступал только Влад. Для остальных этот вечер превратился в редкую возможность наконец почувствовать себя обычными зрителями. Они заняли почти целый ряд возле самого бортика, растянувшись на креслах кто как хотел. Петя сидел, закинув одну ногу на другую, и лениво листал что-то в телефоне, Аделия ковыряла деревянной палочкой остатки мороженого в бумажном стаканчике, а Саша уже минут десять наблюдала, как по льду медленно ползет машина для заливки, словно именно ей доверили самую скучную работу на свете. Она еще немного честно пыталась заинтересоваться происходящим, проследила взглядом, как водитель аккуратно разворачивает машину возле борта, потом перевела глаза на огромный экран под потолком, где организаторы зачем-то снова показывали рекламу будущего мирового тура, и наконец тяжело сползла ниже по креслу. — Всё… — трагично протянула она, запрокидывая голову назад. — Я официально заявляю, что умираю от скуки. Ее голос прозвучал настолько страдальчески, что Аделия даже тихо фыркнула, а Петя наконец отвлекся от телефона. Он медленно поднял голову, несколько секунд молча посмотрел сначала на Сашу, потом на почти пустой лед, будто действительно оценивал ситуацию, после чего абсолютно серьезно кивнул. — Согласен. — Ты серьезно? — Аделия удивленно повернулась к нему. — Ты по вечерам часами можешь смотреть в TikTok, как кто-то чистит ковры. Ксенофонтова громко рассмеялась, оценив шутку Петросян. — Опять спалила, — тихо ухмыльнулся парень. Петя убрал телефон в карман, сцепил пальцы в замок и задумчиво постучал большими пальцами друг о друга. Это движение компания уже давно научилась узнавать. Именно так он выглядел, когда в голове рождалась очередная идея, последствия которой обычно нравились только ему одному. — Тогда играем. Саша мгновенно оживилась. Она даже перестала изображать собственную скоропостижную смерть и выпрямилась в кресле. — Во что? — Правда или действие. Аделия тихо простонала, прикрывая глаза ладонью. — Господи, нам снова по двенадцать? — Нет, — невозмутимо ответил Петя, даже не улыбнувшись. — Но это работает. — Ты безумец. — Возможно. — Он даже не спорит… — обреченно пробормотала Петросян, поворачиваясь к Саше. — Беги. — Уже поздно, — совершенно спокойно заметил Петя. — Она согласилась, — кивнул сам себе он. — А ты автоматически играешь. Ведь ты не сможешь отказать своему любимому? — он похлопал глазами и мило улыбнулся своей девушке. Саша перевела взгляд с одного на другого. Любопытство уже победило здравый смысл, и это было видно по тому, как уголки ее губ сами собой поползли вверх. — Ну… Брюнетка обреченно выдохнула и пожала плечами. — Ладно. Я в деле. Минут через десять вся компания уже смеялась так громко, что на них начали оборачиваться даже зрители из соседних рядов. Влад, ожидавший своего выхода возле бортика, несколько раз недоуменно оглядывался на друзей, явно пытаясь понять, что они опять придумали без него. Когда очередь наконец дошла до Саши, Петя почему-то сразу перестал улыбаться. Наоборот. Он стал подозрительно серьезным. Ксенофонтова заметила это почти сразу. — Мне не нравится твое лицо. — Почему? — Ты сейчас будто обдумываешь мое убийство. Парень едва заметно наклонил голову. — Правда или действие? — Действие. Это стало роковой ошибкой. Гуменник слегка приподнял брови, он был уверен, что блондинка выберет «правду». — Даже выбирать не будешь? — Нет. — Смело. — Или глупо, — тихо вставила Аделия, уже начиная улыбаться. Она лучше всех знала идеи своего парня в такой игре. Петя несколько секунд задумчиво водил взглядом по трибунам, потом посмотрел на лед, где Влад заканчивал раскатку, снова перевел глаза на Сашу и вдруг едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Этого оказалось достаточно. — Всё… — обреченно простонала Ксенофонтова. — Я уже поняла, что мне конец. — Не драматизируй. — Тогда не смотри так. Гуменник сделал вид, что не услышал. — До самого конца шоу… Он специально выдержал паузу. Аделия уже начала смеяться, хотя еще даже не знала продолжения. — Ты должна простоять с плакатом, на котором будет написано, что наш Владик самый лучший!, — он прыснул в кулак, Петросян же поддержала, засмеявшись. На несколько секунд Саша просто замерла. Она моргнула. Потом еще раз. Будто рассчитывала, что после второго раза услышит совершенно другое предложение. — Нет. — Да. — Нет. — Да. Она медленно наклонилась вперед, опираясь локтями о колени. — Ты понимаешь, что я ненавижу подобные вещи? — Именно поэтому и выбрал. Он произнес это настолько спокойно, что Аделия снова откровенно расхохоталась, закрывая лицо ладонями. — Боже… — сквозь смех выдавила она. — Это гениально… — Это жестоко! — возмутилась Саша, переводя взгляд на Петросян в надежде найти хоть какую-то поддержку. — Где я вообще возьму этот плакат?! Вместо этого брюнетка лишь виновато пожала плечами. — Прости… но сейчас я на стороне искусства. — Предательница, — в шутку прошипела Ксенофонтова. Саша снова повернулась к Пете. — Я не буду. — Испугалась? Она резко выпрямилась. Девушка была не из робких и слиться из-за какой-то ерунды не могла. — Нет! — Тогда вперед. На первом этаже сейчас сидят мелкие и что-то рисуют, — ухмыльнулся он и указал рукой в сторону выхода. — Скажи, что ты от Бананового Монстра, и все будет заебись! Саша уставилась на него как на сумасшедшего, но решила больше не спорить и медленно направилась к выходу. Вслед ей прилетело: — Если они начнут орать и убегать, то так и надо!!! — прокричал он, и они с Петросян громко рассмеялись. Они просидели так вдвоем пару секунд, прежде чем Петя решил продолжить кошмарить свою любимую девушку. — Ловко я ее слил? — чуть тише проговорил он и подмигнул Аделии. Петросян лишь вопросительно посмотрела на него, ожидая продолжения или хотя бы объяснения этой фразы. — Теперь у нас есть время побыть наедине, — ехидно прошептал он и аккуратно коснулся ее колена, заставляя мурашки пробежать по телу девушки. — Такой прекрасный вечер… Парень продолжил медленно вести рукой по бедру Петросян. Аделия сразу выпрямилась и сжалась. Если бы не темное освещение, все бы уже давно заметили, как она покраснела и как дрожат ее руки. Петя обычно не был таким смелым на публике. — Милый, она громко глотнула, — А может, мы не будем устраивать это здесь? — голос девушки дрогнул. Разумеется, Гуменник лишь усмехнулся, но решил не останавливаться. — Это? — удивленно спросил он, глядя на девушку. — Все равно никто не видит, — отмахнулся спортсмен и снова повел рукой выше. — Прошу, давай не сейчас, — затараторила брюнетка и со всей силы сжала руку парня, оставляя на ней следы. Тот только громче рассмеялся, а после склонился над испуганной девушкой и аккуратно поцеловал ее. Руку он все же вернул на свое законное место. Разумеется, ничего делать он не собирался. Не в том положении они находились. Они были слишком узнаваемыми, но оставить Петросян без небольшой шутки он не мог. — Люблю тебя, — прошептал брюнет и закинул ногу на ногу, снова переводя взгляд на лед. Минут через десять в зал буквально влетела Ксенофонтова, пытаясь перевести дыхание. На нее сразу недовольно оглянулись несколько зрителей, а кто-то даже сделал замечание — девушка на мгновение закрыла обзор. — Простите… простите… — виновато улыбнулась она и, пригнувшись, поспешила к своим. Добравшись до друзей, Саша зло посмотрела на Петю и с громким шорохом развернула свою находку. Огромный ватман почти полностью закрывал ее фигуру, а ярко-красная надпись: «ВЛАД ДИКИДЖИ — САМЫЙ ЛУЧШИЙ!» была видна, кажется, даже с последних рядов. Ксенофонтова держала плакат так, будто это была самая унизительная вещь, которую человечество когда-либо придумало. Она старательно избегала смотреть по сторонам, нервно кусала внутреннюю сторону щеки и мысленно молилась, чтобы знакомых фотографов сегодня оказалось как можно меньше. Именно в этот момент Влад, заканчивая круг перед своим номером, привычно поднял голову на трибуны. Его взгляд скользнул по зрителям. Потом остановился. Он медленно затормозил прямо напротив Саши. Сначала посмотрел на плакат. Потом на девушку. Потом снова на плакат. На лице появилось настолько искреннее недоумение, что Петя уже не смог сдержаться и согнулся пополам от смеха. — Это… — Влад даже рукой показал на ватман, будто не был уверен, что действительно видит именно это. — Это что вообще такое?! Друзья, разумеется, ничего не услышали. Музыка и крики зрителей полностью заглушали его слова. Саша лишь прикрыла глаза. — Я проиграла… Влад еще раз посмотрел на плакат. — Ты же терпеть не можешь подобные штуки! Она медленно повернула голову в сторону Пети. — Вот именно поэтому… Проследив за ее взглядом, Влад сразу понял источник проблемы. — Гуменник… Петя уже откровенно смеялся, совершенно не скрывая удовольствия от происходящего. — Господи, это надо сохранить для истории. Он поднял телефон. Саша моментально выставила свободную руку вперед. — Даже не думай. Щелк. Спортсмен спокойно посмотрел на экран. — Поздно. — Петя… Щелк. — Очень удачный кадр. — ПЕТЯ! — Уже отправил в чат. — ЧТО?! Теперь смеялись уже абсолютно все. Даже незнакомые зрители, сидевшие рядом, прекрасно знавшие спортсменов по соревнованиям и шоу. В этот момент тренер внизу, через весь каток, недовольно крикнул Владу, чтобы тот наконец занял исходную позицию. — Всё-всё! — Дикиджи, все еще смеясь, поднял руки. — После проката с ними разберусь! — Не забудь сначала поблагодарить свою главную фанатку! — прокричал кто-то из фигуристов. Влад снова посмотрел на Сашу. Та лишь демонстративно отвернулась. — Я тебя ненавижу, — беззвучно прошептала она одними губами, глядя на сидящего рядом друга. — Нет, — довольно улыбнулся тот. — Ты просто очень любишь Влада. Ксенофонтова закатила глаза так выразительно, что Аделия снова расхохоталась. — Петя, тебя когда-нибудь точно убьют. — Возможно. — И это буду я. — После шоу можешь записаться в очередь. Саша только тяжело вздохнула и снова подняла плакат. В этот момент ведущий объявил следующий номер. По арене разнеслась музыка. Влад сделал глубокий вдох, на мгновение прикрыл глаза, а затем плавно оттолкнулся ото льда. Уже через секунду весь его привычный дурашливый образ будто исчез. На льду остался артист. Тот самый, которого зрители привыкли видеть во время выступлений. Сосредоточенный. И удивительно красивый в каждом движении. Саша сама не заметила, как перестала думать о дурацком плакате. Она медленно опустила его себе на колени. — Красиво… — едва слышно прошептала она. Аделия улыбнулась. — Я же говорила. Гуменник тоже перестал шутить. Все трое молча наблюдали за прокатом.

*

Толпа начала расходиться только спустя добрых сорок минут после окончания шоу. Зрители уходили неохотно, то и дело оборачиваясь к служебному выходу в надежде, что кто-нибудь из фигуристов задержится еще хотя бы на минуту. Дети крепко прижимали к себе плюшевые игрушки, родители пересчитывали букеты, кто-то возбужденно пересматривал только что сделанные фотографии, а возле ограждений все еще слышалось робкое: — Можно, пожалуйста, еще одно фото? Влад, кажется, физически не умел отказывать. Он терпеливо фотографировался, расписывался на программках, принимал рисунки от маленьких болельщиков и каждый раз искренне благодарил так, будто именно ему только что сделали подарок. Лишь когда тяжелая дверь за последним зрителем наконец закрылась, он шумно выдохнул, устало запрокинул голову и несколько раз медленно размял шею. Выйдя из всей этой суеты, Дикиджи направился к друзьям, которые уже ждали его неподалеку. — Теперь у меня официально есть доказательство, что ты моя главная фанатка, — первым делом заявил он, едва приблизившись. Саша несильно ударила его локтем в бок, и все снова звонко рассмеялись. Двери ледового дворца мягко закрылись за их спинами, и шум арены почти сразу растворился где-то позади, уступив место совсем другому Петербургу. Наполненному запахом дождя, нагретого за день гранита и прохладного воздуха, тянувшего с Невы. Белая ночь только начинала вступать в свои права. Первым нарушил молчание Влад. Он шумно втянул носом воздух, после чего совершенно трагично положил ладонь себе на живот. — Ребят… — произнес он таким голосом, будто собирался сообщить нечто действительно важное. — Я сейчас умру. Саша, шедшая чуть впереди, даже не обернулась. — От славы? — От голода. — Это менее красиво. — Зато честно. Она тихо усмехнулась, продолжая идти вдоль тротуара. Каблуки случайной прохожей звонко застучали по гранитной плитке, кто-то неподалеку играл на саксофоне, а со стороны канала донесся протяжный гудок прогулочного теплохода. — Ты же ел часа три назад, — заметил Петя, засунув руки в карманы толстовки. Влад повернулся к нему с таким искренним возмущением, словно услышал величайшую несправедливость. — Петруша-а-а…, — начал ныть брюнет, — Это было три часа назад! — Именно. — За это время организм пережил огромный стресс. — Ты два номера откатал. — Вот именно. Аделия закатила глаза. Настолько выразительно, что Саша, случайно поймав этот взгляд, тихо прыснула в кулак. — Ты сейчас специально драматизируешь? Влад даже остановился. — Я? Он положил ладонь себе на грудь и посмотрел на Петросян с оскорбленным достоинством. — Никогда. Пока ребята переговаривались между собой, Влад вдруг резко остановился перед небольшой вывеской круглосуточного кафе, из окна которого пахло свежей выпечкой, жареным мясом и газировкой. — Всё. Он решительно кивнул самому себе. — Судьба привела нас сюда. — Теперь я понимаю, почему Миша говорил, что тебя невозможно оставить голодным дольше двух часов. Дикиджи замер. — Он обсуждал меня? — Регулярно. — И что еще рассказывал? — Что ты однажды прервал тренировку, потому что почувствовал запах пирожков. Повисла короткая тишина. Влад медленно перевел взгляд сначала на Адель, потом на Петю, словно рассчитывал найти у них поддержку. — Это… — он глубоко вдохнул. — Это было всего один раз. — Три. Саша произнесла это слишком быстро. — Откуда ты… — Миша вел статистику. Вся компания дружно расмеялась, смотря на растерянного Дикиджи. Так и закончился один из майских дней в России. Даже сама Петросян начала понемногу привыкать к этой компании и к тем изменениям, которые совсем недавно казались ей такими неправильными.

***

Тренировки продолжались. До мирового тура оставалось все меньше времени, поэтому отдых постепенно превращался в роскошь. Каждый отчаянно пытался доучить свои программы, привыкнуть к новым костюмам, вычистить последние недочеты и хотя бы иногда позволить себе выдохнуть. Ксенофонтова все еще пыталась запомнить всех спортсменов и тренеров, постоянно мучая вопросами Петросян, которая сама почти не спала последние несколько дней. Но, несмотря на усталость, Аделия каждый раз спокойно отвечала новой подруге, снова и снова называя фамилии, рассказывая, кто с кем работает и кто чем отличается. Отворив тяжелую дверь тренировочного центра, Лиза Туктамышева первым делом поморщилась от знакомого запаха свежезалитого льда. Она придержала дверь локтем, осторожно удерживая картонную подставку с шестью стаканами, из которых поднимался горячий пар. — Доброе утро, дети мои! — громко произнесла она, едва переступив порог. Голоса на катке почти сразу стихли. Влад, который в этот момент сидел прямо на полу возле борта, без особого энтузиазма затягивая шнуровку коньков, поднял голову первым. Его взгляд моментально остановился не на Лизе, а на подставке с кофе. Он проследил за ней с таким неподдельным интересом, словно перед ним пронесли олимпийское золото. — Лиза… Он даже поднялся быстрее, чем успел договорить, привычным движением отряхнул спортивные штаны и уже сделал шаг навстречу. — Даже не начинай, — она предупредительно подняла руку, не позволяя ему приблизиться. — Я ничего не сделал, — как обычно наигранно произнес Дикиджи и просто стал ждать снисходительности пришедшей девушки. Пока они обменивались привычными колкостями, Аделия, сидевшая неподалеку и лениво растягивавшая голеностоп, подняла голову, улыбнувшись одним уголком губ. — Лиз, не мучай человека. — Пусть сначала поздоровается. — Доброе утро. — Неубедительно. Влад тяжело вздохнул. Он подошел ближе, театрально выпрямился и, сложив руки за спиной, произнес уже совсем другим голосом: — Доброе утро, Елизавета Сергеевна. Вы сегодня прекрасно выглядите. Лиза несколько секунд смотрела на него совершенно серьезно, словно действительно оценивала искренность этого выступления, после чего все-таки рассмеялась и протянула ему стакан. — Вот теперь молодец. — Я всегда молодец. — Нет, — почти одновременно ответили Марк и Аделия. Влад даже не обернулся. — Предатели. Саша Ксенофонтова, стоявшая чуть поодаль с чехлами от коньков в руках, наблюдала за этой сценой с легкой улыбкой. Она пока еще не успела привыкнуть к тому, насколько легко эти люди переходили от серьезной работы к таким почти семейным перепалкам. Туктамышева тем временем уже подошла к Пете. Он сидел на скамейке, чуть сгорбившись над рюкзаком, и методично перекладывал вещи, явно пытаясь что-то найти. Парень поднял голову, когда услышал приближающиеся шаги. Девушка молча протянула ему стакан. — Спасибо. — Пожалуйста. Больше между ними не прозвучало ни слова. Петя спокойно снял крышку, сделал небольшой глоток и почти сразу вернулся к своему рюкзаку, будто ничего особенного сейчас не произошло. Саша уже собиралась отвернуться, когда заметила одну мелочь. На стакане, который Лиза отдала Владу, черным маркером было написано: «Капучино». На своем она держала латте. У Марка — американо. А Петя… Она успела заметить надпись всего на секунду. «Флэт уайт. Без сахара». — Ты запомнила? — почти машинально спросила она, даже не заметив, что произнесла это вслух. Лиза непонимающе посмотрела на нее. — Что именно? Саша кивнула в сторону Пети, который уже успел отойти к борту. — Его кофе. Спортсменка проследила за ее взглядом, потом совершенно спокойно пожала плечами. — Конечно, — ответ прозвучал так естественно, словно речь шла о чем-то совершенно обычном. — Он другой не пьет. Это было сказано без всякого смущения, уже разворачиваясь к остальным, чтобы раздать оставшиеся стаканы. Однако Саша успела заметить, как Аделия буквально на мгновение перевела взгляд сначала на Лизу, потом на Петю. Это длилось меньше секунды — настолько быстро, что любой другой, наверное, не придал бы этому значения. Но выражение лица Петросян изменилось почти неуловимо. Блондинка поняла все без слов. — А мне? — обиженно протянул Влад, заглянув в подставку. — Почему ему флэт уайт, а мне обычный капучино? Лиза закатила глаза, но улыбка все равно осталась в уголках губ. — Потому что ты вчера сам сказал, что хочешь капучино. — Правда? — Правда. Дверь снова с грохотом хлопнула. Сначала в помещение ворвался прохладный воздух из коридора, а уже следом появилась Александра Трусова. На одном плече висела большая спортивная сумка, в другой руке она держала телефон, что-то быстро печатая большим пальцем. — Нет, вы только посмотрите… — не здороваясь, произнесла она, поднимая экран перед собой, словно продолжала разговор, начавшийся еще за дверью. — Макар опять прислал мне двадцать семь фотографий за одно утро. И, клянусь, на двадцати шести из них Миша пытается накормить собаку своими игрушками… Старшая наклонилась ближе, придерживая ладонью крышку стакана, чтобы случайно не пролить кофе. Несколько секунд она молча рассматривала фотографии, после чего тихо прыснула от смеха, невольно качнув головой. — Господи… Миша опять полез к Рокси? — Макар буквально на минуту отвернулся ответить на звонок, — продолжила она, снова показывая экран Туктамышевой. — Одну минуту. Возвращается, а этот человек уже кормит Рокси пластмассовым экскаватором и очень серьезно объясняет ему, что «машинке тоже надо кушать». Девушка рассмеялась уже в голос. Смех оказался настолько заразительным, что Женя Медведева, только что вошедшая следом и на ходу стягивавшая с головы капюшон, удивленно посмотрела сначала на них, потом на телефон в руках Трусовой. — Так… — она подошла ближе, не скрывая любопытства. — Я тоже хочу понять, что вас так развеселило. Не дожидаясь приглашения, Женя осторожно заглянула через плечо Александры. — Саш… Она подняла взгляд на Трусову. — Он ведь совсем недавно помещался у тебя на одной руке. Александра невольно задержала взгляд на фотографии чуть дольше остальных. На снимке Миша, серьезно нахмурив брови, пытался надеть огромную шляпу, которая почти полностью закрывала ему лицо. Она тихо выдохнула. — Иногда мне кажется, что это было вчера. Палец медленно скользнул по экрану. Следующая фотография. Старший Игнатов сидел прямо на полу гостиной, терпеливо собирая рассыпавшийся конструктор, а рядом Миша с невероятно сосредоточенным видом руководил процессом, указывая, куда именно нужно поставить очередную деталь. — А иногда… Саша негромко рассмеялась. — Иногда мне кажется, что у меня дома живут двое детей. — Судя по этой фотографии, — заметила Женя, прищурившись, — старший из них очень старается соответствовать младшему. — Он старается быть хорошим папой. К этому моменту рядом уже успел появиться Влад. Он сначала честно пытался дождаться, пока девушки закончат разговор, но любопытство, как обычно, победило быстрее воспитания. Осторожно наклонившись между Лизой и Женей, он попытался разглядеть экран. — Ну дайте посмотреть-то… — Влад, — Медведева даже не обернулась, — Ты вообще умеешь ждать своей очереди? — это было очень иронично, учитывая то, что девушка сама влезла без разрешения. — Умею, — а после ненадолго задумался, — Но не люблю. Лиза тихо усмехнулась, чуть отступая в сторону и освобождая ему место. — Ладно. Только не комментируй. — Не обещаю. Дикиджи внимательно посмотрел на фотографии, несколько секунд молча изучая лицо мальчика. Потом совершенно серьезно нахмурился. — Нет. Все одновременно повернулись к нему. — Что «нет»? — удивилась Трусова. Он снова посмотрел на экран, а потом на маму данного ребенка. — Он на тебя не похож. Александра сразу покачала головой. — Алё, — возмутилась Трусова, будто готовясь врезать парню. — Нет, правда. Он даже поднял палец, будто собирался защищать научную теорию. — Вот здесь, — он попросил девушку перелистнуть фотографию, — Взгляд Игнатова. Здесь тоже. И нос его. — У него мои глаза. — Хорошо, — Влад честно присмотрелся еще раз. — Глаза твои, — а после сделал небольшую паузу. — Но выражение лица уже точно Игнатова. Женя прыснула от смеха. А Лиза, прикрыв губы ладонью, тихо пробормотала: — Это сейчас был самый странный генетический анализ, который я слышала. — Зато честный. — Очень спорно. Пока они смеялись, дверь снова негромко открылась. В зал вошла Анна Щербакова. Она привычным движением поправила ремень спортивной сумки, коротко поздоровалась с тренерами и остановилась у борта. Смех она услышала раньше, чем увидела его причину. Взгляд сам собой нашел Сашу. Та стояла в самом центре небольшой компании, оживленно что-то рассказывая, время от времени снова опуская глаза к телефону. Когда она смеялась, то совершенно машинально потирала свое запястье, а обручальное кольцо на безымянном пальце ловило холодный свет прожекторов и на мгновение вспыхивало серебром. Анна задержала взгляд чуть дольше, чем собиралась. Внутри поднялось то давно знакомое чувство, которое за четыре года так и не исчезло окончательно. Оно давно перестало быть острой болью. Скорее напоминало старый шрам, который временами неожиданно начинал ныть. Она медленно отвела глаза и опустилась на скамью, попутно отвечая что-то Этери Георгиевне, которая объясняла ей насчет большого мирового тура. Разговор возле Трусовой тем временем продолжался. — Нет, серьезно, — Влад, все еще не выпуская телефон из рук, недоверчиво покачал головой, словно пытался убедить не столько окружающих, сколько самого себя. — Я вообще не понимаю, как дети умудряются находить себе приключения буквально каждую минуту. Александра тихо рассмеялась и, забирая телефон обратно, на секунду коснулась пальцами его ладони. — Ты сейчас говоришь так, будто сам был спокойным ребенком. — Я и был. Лиза громко фыркнула. Даже не пытаясь скрыть улыбку, она отпила немного кофе, после чего вопросительно посмотрела на возмущающегося Дикиджи. — Тебе напомнить историю про окно? Он заметно напрягся, что мгновенно заинтересовало Медведеву. — Какое окно? — Лиза… Дикиджи укоризненно посмотрел на нее. — Не надо. Но, разумеется, парня никто не послушал, поэтому максимально спокойно Туктамышева продолжила свой рассказ. — Лет пятнадцать ему тогда было… — начала она, стараясь говорить максимально серьезно, хотя смешинки уже предательски мелькали в глазах. — Влад решил, что быстрее выйти из раздевалки можно через окно. — Там был первый этаж! — возмутился брюнет, влезая в диалог. — Это важная деталь? — Конечно! — Не помогло. — Помогло! — Влад пытался отстоять свой глупый детский поступок. — Ты потом три дня хромал. Женя не выдержала первой. Она рассмеялась так искренне, что невольно наклонилась вперед, придерживая рукой живот. Пока они спорили, Щербакова продолжила невольно наблюдать за Трусовой. Наверное, не специально. По крайней мере, ей самой хотелось в это верить. Саша смеялась, чуть запрокинув голову назад, потом привычным движением убрала выбившуюся прядь волос за ухо и, почти не задумываясь, большим пальцем снова провела по обручальному кольцу. Она делала это совершенно машинально, так же естественно, как кто-то поправляет рукав или касается цепочки на шее. Раньше такого жеста не существовало. Анна поймала себя на этой мысли и почти сразу мысленно одернула саму себя. Прошло уже четыре года. И за это время можно было привыкнуть ко всему. И к фотографиям в социальных сетях. И к семейным снимкам. К обычным интервью, в которых Саша легко говорила: «Мы с Макаром…». К новостям о рождении Миши. Только подсознание почему-то каждый раз забывало. — Ань. Голос прозвучал совсем рядом. Она настолько задумалась, что даже не заметила, как Саша отошла от остальных. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Телефон по-прежнему был у нее в руке. — Привет, — тихо пролепетала Щербакова и подняла голову на счастливую подругу. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Анна спокойно улыбнулась почти так же, как улыбалась журналистам после соревнований. — Ты уже пришла, а я даже не заметила. — Бывает. Александра опустила взгляд на экран телефона, потом снова посмотрела на нее. На лице появилось что-то похожее на легкое смущение. — Слушай… — она сильно замялась, не зная, как продолжить диалог, поэтому, не придумав ничего лучше, чуть повернула телефон так, чтобы Анне было видно фотографию. — Посмотри, какой он здесь смешной. Щербакова колебалась всего мгновение. А потом все-таки посмотрела туда, куда указывала девушка. В нос резко ударил едва уловимый запах любимых духов Трусовой. Такой родной, что внутри заскребли кошки. Миша сидел прямо посреди гостиной, серьезно нахмурив брови, а рядом Макар Игнатов, совершенно покорно опустившись на колени, помогал ему строить башню из разноцветных кубиков. — Он хотел построить гараж, — негромко объяснила Саша, улыбаясь. — Но через пять минут решил, что это будет космическая станция. Макар пытался спорить… безуспешно. Анна тихо усмехнулась. Ей было приятно слышать то, с какой теплотой Александра рассказывала о своей семье. — На тебя похож. Саша удивленно подняла глаза. — Правда? — Упрямством, —она сказала это почти сразу, не успев подумать. На секунду между ними снова повисла тишина. А потом Трусова громко рассмеялась. — Вот тут ты абсолютно права. Разговоры начали постепенно стихать. Возле бортика уже собрался полный состав тренеров, холодно оглядывавший всех своих спортсменов. — Шутники, у нас сейчас важное собрание будет. Послушайте хоть. Алина Загитова подошла почти бесшумно к компании друзей, на ходу поправляя свитер. В одной руке она держала планшет с какой-то информацией. Другой же все пыталась привести в порядок непослушные волосы, собранные в хвост. — Нам нужно еще решить, кто будет брать интервью у Юдзуру, — протараторила она. Женя тихо усмехнулась. — Боишься доверить мне такую ношу? — никто не мог понять, было ли это сказано с сарказмом или на полном серьезе. Загитова холодно окинула взглядом Медведеву и хмыкнула, собирая все свои мысли воедино. — Нет, но мы с тобой тоже будем выступать, — заговорила она. — Тарасова беспокоится, что ты просто не успеешь. Или… — она замялась, — Некоторые личные моменты могут все испортить. Поэтому этим, скорее всего, займется Лиза. Женя просто пожала плечами, не став спорить. В какой-то степени это было правдой. Помимо участия в шоу, которое точно отнимет много сил у самой девушки, встречаться один на один с Ханю она не горела желанием. Уж слишком темное прошлое было между ними двумя. — Слушай… Алина внимательно посмотрела на нее. — М? — Спасибо. Загитова слегка нахмурилась. — За что? — За то, что договорилась со сборной о поездке Ани и Лизы, — Женя слегка улыбнулась. — Это действительно поможет нам и морально, и по работе. Хоть кто-то, если что, сможет взять интервью для телеканалов. Несколько секунд Загитова ничего не отвечала. Она смотрела на Женю спокойно, без привычной настороженности, словно пыталась понять, что именно стоит за этими словами. Потом уголки ее губ едва заметно дрогнули. — Жень… Она тихо выдохнула. — Мы уже слишком взрослые, чтобы продолжать соревноваться там, где соревнование давно закончилось. Алина произнесла это неожиданно мягко и, чуть наклонив голову, осторожно коснулась ее предплечья. — Люди слишком любят жить прошлым, — продолжила она уже тише. — Только мы ведь давно не на Олимпиаде. Женя молча кивнула. Именно в этот момент Этери Георгиевна громко закашляла, привлекая внимание всех к себе. Она стояла в сопровождении Даниила Глейхенгауза и Сергея Дудакова. А за их спиной находились тренеры других штабов. Все молча ожидали дальнейшего развития событий. Этери медленно обвела взглядом каждого из присутствующих, будто проверяя, все ли здесь, после чего спокойно положила на бортик тонкую папку с документами. — До начала мирового тура осталось немного, — начала она ровным голосом. — Поэтому с сегодняшнего дня мы окончательно переходим на режим генеральной подготовки. Расписание вы уже получили, но есть несколько изменений, о которых должна сказать лично. Она ненадолго замолчала, позволяя каждому сосредоточиться. — Во-первых, вместе с основной командой весь тур пройдут Анна Щербакова и Елизавета Туктамышева, — несколько человек одновременно повернули головы в сторону девушек. — Знаю, что эта информация уже давно всем известна. Но напомню, что выступать они не будут, — кто-то тихо засмеялся. — А то вдруг умники найдутся. Девочки едут только для того, чтобы помогать всем вам. Этери перевернула страницу. — Во-вторых… Она сделала совсем небольшую паузу. Настолько короткую, что никто еще не успел придать ей значения. — К нашей команде присоединится еще один человек. Наша сборная заявила в программу Камилу Валиеву. Лиза медленно перевела взгляд на Этери. А Медведева и Загитова заметно выпрямились. Даже Влад, который обычно не мог спокойно простоять больше минуты, теперь смотрел на тренера, не произнося ни слова. Этери выдержала эту тишину, словно заранее понимала, какой будет реакция. — Все вопросы, — спокойно сказала она, — чуть позже.