Храм Муз

Глава 25. Конец договоренности Кроули, Париж, Франция Прошли месяцы с тех пор, как Кроули в последний раз видел Еву, но, часто вспоминая о ней, надеялся, что она передумает и пошлет за ним, однако, вестей так и не было. А потом настал вечер, когда Кроули вызвали в кабинет Люсьена. Он извинился перед клиентом, которому как раз шептал на ухо о том, на какие искусные трюки способен его язык, покинул общую залу и постучал в дверь хозяина. Услышав приглашение, Кроули вошел. – Ты хотел меня видеть? – спросил он. Впрочем удивило его не приглашение в кабинет, то, что, помимо Люсьена, там находились Амели, Бизель, Обадия и еще один незнакомый мужчина. Незнакомцу на вид было за пятьдесят – лысеющая макушка и изрезанное морщинами лицо. На покровителя он походил мало: одежда была добротной, но не настолько дорогой, чтобы свидетельствовать о баснословном богатстве. Люсьен оторвался от бумаг, которые держал в руках. – Закрой дверь, Антуан. Кроули повиновался, гадая, что здесь происходит. Люсьен посмотрел на лысого господина. – Я подтверждаю, что этот человек – Энтони Кроули, известный госпоже Годерсон под именем Люцифер. Мужчина кивнул. – Поставьте свою подпись внизу в подтверждение этих слов. Когда Люсьен расписался, незнакомец забрал лист и протянул его Кроули. – Мне нужно, чтобы вы тоже поставили свою отметку. Это юридический документ, подтверждающий, что вы – тот самый человек, известный как Люцифер, состоящий на службе у господина Люсьена Этуаль-дю-Матена. – Я умею читать и писать, – сказал Кроули, забирая бумагу и пробегая глазами по строчкам, а затем растерянно спросил: – А в чем дело? – Я был адвокатом госпожи Эванджелины Годерсон, и мне поручено уладить ее дела после недавней кончины. В своем завещании она оставила пункт, касающийся лично тебя. Кроули нахмурился, вскинув взгляд. – Эванджелина Годерсон? – Ты знал ее как Еву, Антуан, – пояснил Люсьен. – О! – Кроули опустил бумагу. – Значит, она умерла... – печально проговорил он. Адвокат пристально на него посмотрел. – Да. И завещала тебе десять тысяч франков. Потрясенный Кроули уставился на него, не в силах закрыть рот. Это были... огромные деньги. Больше, чем он когда-либо надеялся держать в руках. Адвокат подождал, но, поняв, что Кроули не способен ни на что, кроме как разевать рот, словно выброшенная на берег рыба, хмыкнул и вытащил из портфеля еще несколько документов. Кроули, пребывая в прострации, механически подписал все, на что указал законник. Глядя в завещание, где была указана его доля, он заметил имена еще двух мужчин по фамилии Годерсон. – Она ведь не оставила мне все до последней монетки? – спросил он у адвоката. – Ее сыновья что-нибудь получили? – Сыновьям достались вполне кругленькие суммы, а также доли в бизнесе их покойного отца и недвижимость. – Он бросил на Кроули загадочный взгляд. – Они были весьма шокированы, узнав, что наследуют не все. Честно говоря, я предостерегал госпожу Годерсон от этого решения, но она была непреклонна. В любом случае, теперь они на собственной шкуре узнали, к чему приводит пренебрежительное отношение к матери. Кроули не нашелся с ответом и промолчал, пока адвокат заканчивал дела и собирал вещи. Сообщив, что деньги можно будет получить в банке уже завтра, бросил на прощание еще один любопытствующий взгляд и ушел. Кроули тяжело опустился в кресло. – Вот же дьявольщина. Люсьен встал, плеснул в стакан абсента и протянул его Кроули. Тот взял выпивку и осушил ее одним долгим глотком, поморщившись от знакомого жжения горького пойла в горле. – Поздравляю, Антуан, – подал голос Обадия, прислонившийся к стене. Все это время он хранил молчание. Кроули окинул его оценивающим взглядом, гадая, что здесь делает американец. – Гм, спасибо, – медленно ответил он. – Ева была чудесной женщиной, но я уж точно не ожидал, что она оставит мне денег после смерти, а тем более – такую прорву. – Еще она оставила тебе проблему. Кроули нахмурился. – О чем ты? Обадия переглянулся с Люсьеном. – Я хожу в тот же клуб, что и ее сыновья. Обычно они грызутся друг с другом как черти, но сегодня заявились туда единым фронтом, вне себя от ярости из-за того, что солидный кусок их наследства уплыл из рук. Особенно их бесит, что деньги достались... ну, такому человеку, как ты. Пока им известно лишь то, что в завещании указан некий «Люцифер», работающий у Люсьена. Я вспомнил, как ты однажды пошутил, что иногда разыгрываешь из себя дьявола, и у меня возникло паршивое предчувствие, что надо бы проверить это у Люсьена. К тому времени, как я приехал, адвокат уже был здесь. Обадия подался вперед и серьезно добавил: – Если сыновья узнают, кто ты, у меня есть все основания полагать, что они сделают все, чтобы ты плохо кончил. Кроули нахмурился еще сильнее, переваривая услышанное. В борделе было принято работать под псевдонимами. В конце концов, в имени вроде «Кора Перл» было куда больше шарма, чем в простонародном «Элиза Крауч». Сам он звался Антуаном с первого же дня в «Вечном пламени», а фамилии менял по настроению. У него была слабость к императорам, и он часто величественно представлялся Антуаном Шарлеманем, Константином или Отто. Людей, знавших его как Антуана Кроули, было совсем немного. Он посмотрел на Люсьена. – Думаешь, есть шанс, что они докопаются до меня? Люсьен поджал губы. – Вполне вероятно. К тому же у меня работает не так много мужчин, а значит, под ударом могут оказаться все. Тревога прошила Кроули насквозь. Одно дело – рисковать собой, и совсем другое – стать причиной беды для остальных. Люсьен перевел взгляд на Обадию. – Спасибо за предупреждение, Обадия. Я в долгу перед тобой. Будь уверен, я улажу это дело. – Да к черту долги, я просто не хочу, чтобы с Антуаном... или с кем-то еще что-то случилось. – Обадия встал и посмотрел на Кроули. – Ну, вот и все, полагаю. Я уезжаю домой на следующей неделе и хотел повидаться перед отъездом, хотя представлял это совсем иначе. Удачи тебе, парень. Он широко развел руки. Кроули охотно шагнул в объятия, и Обадия оторвал его от пола, стиснув в медвежьей хватке. – Спасибо тебе огромное, Обадия. Буду скучать, – искренне сказал Кроули. Большинство клиентов забывались на следующий же день, но Обадия, помимо своей бьющей через край энергии, казался по-настоящему добрым человеком, которому было так же интересно поболтать с Кроули, как и делить постель. Когда Обадия ушел, Люсьен посмотрел на Бизеля. – Организуйте усиленную охрану, пока все не утихнет. Годерсонов на порог не пускать. Бизель коротко кивнул и вышел из комнаты. Кроули с опаской наблюдал, как Люсьен и Амели обмениваются мрачными взглядами. Тягостное предчувствие, поселившееся внутри него с самого начала встречи, усилилось, когда лицо Амели сделалось суровым. – Ты знаешь, что я права, – твердо сказала она Люсьену. Люсьен вздохнул. – Да, знаю. Проклятье. Девчонки будут в истерике. Мари станет безутешной и на бог весть какой срок превратится в бесполезную обузу. Кроули переводил взгляд с одного на другого, все больше тревожась. Что происходит? Неужели Мари тоже в это впутана? Он себе не простит, если она пострадает из-за него. Амели прищурилась. – Имей сострадание, Люсьен. – Оно у меня есть... на мою же голову. Потому я так и поступаю. Он снова обратился к Кроули и пристально посмотрел на него. – Боюсь, иного выхода нет, Антуан. Тебе нужно уехать. – Уехать? – опешил Кроули. – О чем ты? Куда мне ехать? – Тебе нужно покинуть бордель. Навсегда. Здесь ты в опасности, а оставаясь, ты подставляешь других. Ты можешь выплатить свой долг мне, и у тебя останется более чем достаточно, чтобы уехать из Парижа и начать новую жизнь в другом месте. Голова пошла кругом от еще одного потрясения за последние двадцать минут. – Но я... я не знаю, куда мне ехать и с чего начинать. Люсьен задумчиво посмотрел на него. – Если хочешь, можешь отправиться в Лондон. Большой город, куча возможностей. У меня там есть знакомая, к которой я могу тебя направить. Несколько лет назад мы с ней повздорили, но я знаю, что она поможет. – Э-э... ну, наверное, – медленно ответил Кроули, все еще пытаясь осознать, что его жизнь переворачивается с ног на голову в одно мгновение. Люсьен вытащил из ящика стола лист бумаги и потянулся за пером. – Я напишу тебе рекомендательное письмо. – Погоди, ты хочешь, чтобы я уехал прямо сейчас? – воскликнул Кроули в изумлении. Люсьен пожал плечами. – Боюсь, что так. Нет смысла тянуть время, чтобы тебя потом прирезали в какой-нибудь подворотне. Людей убивали и за меньшее. Иди пакуй вещи, бери только то, что влезет в один сундук. Я распоряжусь, чтобы завтра ты смог уехать. Погруженный в свои мысли, Кроули вернулся в спальню, которую делил с другими работниками-мужчинами. В комнате никого не было. Он огляделся по сторонам пустым взглядом, прежде чем вспомнить: нужно собираться. Покидать единственную жизнь, которую он знал с тех пор, как стал мужчиной. В сундуке было слишком мало места для всех пожитков, но когда до него дошло, что теперь у него хватит денег просто купить все необходимое, он смог отобрать только самое важное и несколько вещей, дорогих как память. Как обычно, любая стоящая сплетня разлетелась по борделю со скоростью лесного пожара. Видимо, Амели уже проболталась, потому что вскоре в комнату, словно стайка возбужденных сорок, ворвались девчонки, засыпая его градом вопросов. Не успел он ответить и на пару из них, как сквозь толпу пробилась Мари; ее глаза были расширены от ужаса. – Это правда? Ты уезжаешь? – требовательно спросила она. Кроули охватило раскаяние из-за того, что он не пошел к ней первой все объяснить. Он поморщился и кивнул. Мари развернулась к остальным девчонкам: – Вон! Все вон отсюда! Она вытолкала их за дверь и с грохотом захлопнула ее, после чего прижалась лбом к дереву. Не оборачиваясь, она спросила: – Почему? После того как он все объяснил, она долго не шевелилась. – Мари? Она медленно повернулась, и он увидел, что по щекам катятся слезы. – О боже, Мари, нет... не плачь. Обещаю, я буду в порядке. – Ох, идиот ты этакий, – всхлипнула Мари, нетерпеливо утирая лицо. – Я знаю, что ты будешь в порядке. Ты такой сильный, способный, добрый, замечательный и... – она закрыла глаза и продолжила: – Я люблю тебя чуть ли не с самого первого дня нашей встречи. Потрясенный Кроули уставился на нее. Он был чрезвычайно привязан к Мари, считал ее своим лучшим другом, но и понятия не имел, что она испытывает к нему такие чувства. – Мари, я... э-э... Она открыла глаза и оборвала его: – Заткнись. Я знаю, что ты ко мне этого не чувствуешь. И я была рада просто быть твоим другом, правда. – Я... ты можешь поехать со мной. У меня теперь есть деньги, нам двоим хватит, чтобы начать все заново. Мари помедлила, затем подошла к окну и уставилась вдаль, потирая руки. – Нет. Если ты... – Она вздохнула и повернулась к нему, в ее голосе зазвучали яростные нотки: – Ты должен поклясться, что будешь писать, иначе я тебя выслежу и всыплю тебе одной из плеток Амели. – Это обещание? – прошептал Кроули, отчаянно желая заставить ее улыбнуться, как он всегда умел... словно это могло искупить те слова, которых она явно ждала, но которые он не мог из себя выдавить. Он выдавил смешок, несмотря на щемящую боль в сердце. – Клянусь. Я буду ужасно скучать, Мари, ты же знаешь. Мари кивнула: – Знаю. Она глубоко вздохнула, вытерла глаза, а затем подошла вплотную и взяла лицо Кроули в ладони. – Мы можем... просто мы? Прежде чем ты уйдешь? – Конечно, Мари. Все, что захочешь. Он целовал ее медленно и нежно, прощаясь так, как умел лучше всего – даря ей свое тело. Он выцеловывал ее слезы и клялся, что никогда ее не забудет, что обязательно будет писать. Она крепко прижималась к нему, и когда настало утро, нехотя отпустила. Череда поспешных прощаний с другими работниками пролетела незаметно, и вот уже Люсьен везет его к почтовой станции. Помогая погрузить сундук, Люсьен вопросительно посмотрел на Кроули, а тот замялся, не зная, стоит ли на прощание пожать руку или обняться. А может, в последний раз отсосать ему в уборной. У них была долгая общая история, и казалось странным просто уйти, зная, что, скорее всего, они больше никогда не увидятся. Кроули засунул руки в карманы и принялся ковырять носком сапога дорогу. – Что ж, тогда прощай, я полагаю. Люсьен едва заметно улыбнулся и кивнул. – Я желаю тебе всяческих удач, Энтони, и я говорю это совершенно искренне. Я рад, что наши пути пересеклись, и надеюсь, что когда-нибудь это случится снова. Кроули помедлил, а затем поддался порыву и шагнул вперед, обнимая мужчину. Люсьен поначалу опешил, но быстро пришел в себя, обхватил Кроули за плечи и крепко прижал к себе. Через мгновение отстранился и ласково похлопал Кроули по щеке. – С тобой все будет хорошо. Ты вырос и стал кем-то гораздо большим, чем тот затрапезный конюх, которого я нашел много лет назад. Теперь ты сам себе хозяин. Иди и выясни, что это значит. Вскоре после этого Кроули уже сидел, зажатый между другими пассажирами в карете, направлявшейся в Лондон. Его не приучили особо верить в Бога, но он послал в небеса короткую молитву благодарности – на случай, если Ева сейчас там. Благодаря ей он мог сам устанавливать правила, строить свою жизнь так, как ему хочется. И хотя голова все еще шла кругом от внезапных перемен, кожа зудела от предвкушения – он пытался представить, какой будет новая жизнь. Что ж, он хотел перемен, и, похоже, богиня Фортуна ему улыбнулась, хотя он не очень-то верил в удачу. Он много трудился, чтобы оказаться там, где был сейчас. Также он понимал, что денег, оставленных Евой, не хватит на всю жизнь. Их хватило бы надолго, если бы он был экономен, но экономность не прельщала. За эти годы Кроули привык к изысканной одежде, вечеринкам, приключениям и твердо намеревался сохранить этот образ жизни, если сумеет найти способ это устроить. Он вытащил из кармана конверт, данный Люсьеном, и снова перечитал имя, выведенное размашистым почерком: «Мадам Марджори Поттс». Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия Утро выдалось чудесным, более теплым, чем обычно бывает в Лондоне весной, поэтому они решили позавтракать на террасе. Кроули залюбовался тем, как утреннее солнце золотит светлые кудри Азирафеля, но его отвлекли слова графа: – О, кстати, завтра меня почти весь день не будет дома. У меня постоянная встреча первого числа каждого месяца: мы с управляющим вместе объезжаем арендаторов. Но к ужину вернусь. Погода такая чудесная – я подумал, может, устроим ужин-пикник на берегу озера? Кроули улыбнулся ему. – Звучит чудесно. Может, я съезжу на прогулку верхом, пока тебя нет... – Он осекся, когда до него дошел смысл сказанного. Сердце радостно екнуло, и его улыбка стала еще шире. Азирафель заметил это и улыбнулся в ответ, отпивая чай. – В чем дело? – Завтра первое число. Значит, сегодня последний день контракта, – восторженно сообщил Кроули, потянувшись за тостом. Наконец-то они смогут заключить новый контракт – как надеялся Кроули, на какой-нибудь приятно долгий срок. Ему было интересно, захочет ли Азирафель, чтобы он окончательно к нему переехал. К сожалению, скорее всего, нет – это повредило бы репутации, пока тот подыскивает себе жену. Но, возможно, Азирафель захочет оставаться у Кроули в его квартире по неделе или дольше. Надо подумать, какую мебель прикупить, чтобы ему там было уютнее. Определенно больше книжных полок, может, купить мягкий диванчик и поставить перед камином... Его счастливые раздумья оборвались, когда он поднял глаза и увидел лицо Азирафеля. Улыбка исчезла, он стал мертвенно-бледным и уставился на Кроули так, словно тот произнес нечто ужасающее. – Что ты сказал? – выдавил Азирафель. По коже пробежал холодок – нехорошее предчувствие, будто кто-то прошел по его могиле. Улыбка Кроули погасла. – Наш контракт, – медленно повторил он. – Сегодня последний день. Азирафель опустил глаза. Чашка звякнула о блюдце, а затем граф спрятал дрожащие руки на коленях и заговорил тихим голосом: – Я... понимаю… Я думал, у нас еще есть время… Что-то было очень и очень не так. Именно сейчас Азирафель должен был завести разговор о продлении. Кроули ждал, сердце замерло в горле, пока он отчаянно искал в лице Азирафеля хоть какую-то зацепку, ключ к его мыслям. К сожалению и раздражению Кроули, Азирафель хранил молчание. Он взял вилку, как будто собирался продолжить завтрак, но так и не притронулся к еде. Повисла мучительная тишина, резкая и колючая. В горле Кроули перехватило, словно затягивалась невидимая петля; каждый вдох давался с трудом через щемящую боль. Отчаянно пытаясь сохранить непринужденный тон, несмотря на растущую тревогу, Кроули подался вперед и накрыл ладонь Азирафеля своей. – Кажется, будто только вчера я вошел в твою спальню в одном халате и с призывным взглядом. Азирафель вскинул на него глаза; он предпринял жалкую попытку улыбнуться, но улыбка лишь слабо дрогнула и тут же исчезла. – Я... я определенно буду помнить ту ночь вечно. – Только ту ночь? – спросил Кроули. Сердце в груди колотилось так бешено, будто хотело вырваться и улететь к человеку, которому принадлежало. «Пожалуйста, ангел. Оставь меня у себя». Азирафель судорожно вздохнул и наконец встретился с ним взглядом. – Нет. Не только ту ночь. Я буду лелеять память о всем нашем времени вместе. Ты... ты – самое лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, Кроули. Самый яркий свет в галактике звезд. Хотя формулировка «лелеять память о нашем времени» Кроули совсем не понравилась, его глупое, полное надежды сердце цеплялось за любую кроху признаний Азирафеля. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – неосторожное «я люблю тебя» замерло на кончике языка, – но слова превратились в пепел, когда Азирафель убрал свою руку из-под его ладони. – Я... желаю тебе всего самого лучшего. Что?! Кроули уставился на Азирафеля. Комок в горле опустился в самый желудок, превращаясь в ужасный, корчащийся узел; Кроули показалось, что его сейчас вырвет прямо на дорогую скатерть. – Но мы... я думал, мы продлим контракт. Еще на месяц хотя бы, или... или дольше, – взмолился он; голос предательски дрогнул, несмотря на все попытки сохранить спокойствие. Азирафель зажмурился, морщины на его лице стали глубже, лицо исказила мука. – Небо свидетель, я думал об этом... я поддавался искушению. Ты должен знать, что я... я чувствую к тебе огромную... огромную... привязанность. Но так – лучше. Я знаю, что тебе... тебе все равно придется двигаться дальше, и лучше сделать это раньше, чем позже. Как Азирафель мог подумать, что он хочет куда-то уходить? Потрясенный, Кроули выпалил: – Да я не хочу больше заниматься такой работой! От одной этой мысли мне дурно! Хотя он и сам для себя еще не до конца сформулировал мысль, произнеся ее, он понял: это правда. И дело было не только в Азирафеле, хотя он, конечно, был главной причиной. Но Кроули покончил с жизнью в услужении другим. Он устал от всего этого: фальшивых блестящих улыбок, отточенных разговоров, в которых нет ни капли истинного ума, пустоты в сердце, которая, как он теперь осознал, требовала заполнения. Азирафель открыл глаза и моргнул, явно удивленный, что стало очередным ударом в сердце Кроули. Тот думал, что проявлял свои чувства достаточно ясно и что Азирафель отвечал ему взаимностью, хотя бы в какой-то мере. Но неужели чувства Азирафеля настолько не совпадали с чувствами Кроули, что он был слеп к его истинным желаниям? – Азирафель, пожалуйста, ты же понимаешь, что я ни с кем не хочу быть, кроме тебя. Он поморщился от отчаяния, прозвучавшего в собственном голосе, и затаил дыхание, надеясь, что выражение лица Азирафеля изменится, что это невозможное недоразумение прояснится и он скажет, что, конечно же, они могут договориться иначе. Но Азирафель вздрогнул и втянул голову в плечи, словно Кроули его ударил. – Со мной ты не будешь счастлив долго, а мне и сейчас-то невыносимо тяжело. Я бы не вынес... – его голос пресекся, лицо начало искажаться, он глубоко вздохнул и с трудом выдохнул. Продолжил уже тише: – Я скучный спутник. Я не остроумен, не обаятелен, не слежу за модой. Я не ищу встреч с обществом... эта последняя поездка была почти выше моих сил. Я жду не дождусь окончания Сезона, чтобы вернуться в поместье и провести остаток года в покое со своими книгами и уединенными хобби, где предел моего веселья – поход в деревенский паб или редкие забавы в городке. И мне указали на то, что я обращался с тобой не так, как подобает, не так, как следовало бы. Даже если ты сейчас не разочарован во мне, это неизбежно случится. – О чем ты вообще говоришь? Ты обращался со мной лучше, чем кто-либо когда-либо. Ты мне не надоешь, какую бы чушь ты себе ни вбил в голову! – вскричал Кроули. – Это просто невозможно. В тебе гораздо больше интереса и достоинства, чем ты сам считаешь. По крайней мере, для меня это так, а кто думает иначе – пусть катятся к черту! Вместо того чтобы успокоиться, Азирафель, казалось, еще больше пал духом. Он отвел взгляд и тихо произнес: – Как бы то ни было, ты знаешь, что я обязан найти жену. – Я знаю. Но мы все равно можем быть вместе! Я пытался договориться с Анафемой, но ты сам знаешь, чем это кончилось. Уверен, я найду кого-то другого, кто согласится закрыть на это глаза в обмен на титул, просто дай мне время... – Ты ведь не думаешь серьезно, что это выход? – выдавил Азирафель. Кроули настаивал: – Так делают сплошь и рядом, никто и глазом не моргнет. Ты сможешь навещать меня в моей квартире, а когда твоя жена родит тебе ребенка и будет занята им, мы сможем на время уехать за границу. Я знаю, как ты хочешь повидать Индию, мы поедем вместе... Азирафель бросил на него мученический взгляд. – За кого ты меня принимаешь? За человека, который не будет верен своей жене и подвергнет ее унижению из-за измен мужа? – А как насчет верности самому себе? Тебя даже не тянет к женщинам, и все же ты намерен пожертвовать своим счастьем ради чувства долга перед покойником? – Мои желания не имеют значения. – Не смей! Ты же сам вдалбливал мне, что я должен ставить свои желания на первое место! А теперь говоришь, что к тебе это не относится? Давай я скажу прямо, Азирафель: я хочу быть с тобой и ни с кем другим. Если ты так настаиваешь на женитьбе – ладно. Клянусь, я не буду устраивать сцен и позорить тебя. Я умею быть очень скрытным; я могу быть даже твоей тайной, если ты этого хочешь. Азирафель выглядел потрясенным. – Ты заслуживаешь лучшего, Кроули! – Ты прав, – зло ответил Кроули. – Я заслуживаю тебя! Азирафель издал какой-то сдавленный звук, обмяк в кресле и обхватил голову руками. Его голос звучал слабо и тонко: – Нет. Но спасибо за предложение. Кроули уставился на него, оглушенный. «Спасибо за предложение»? Как будто их время вместе ничего не значило? Как будто Кроули только что не преподнес ему свое сердце на блюдечке? Он-то думал, что Азирафель действительно дорожит им. Неужели Кроули все это время так тосковал по любой крохе доброты, что принял все его нежные слова и прикосновения за любовь? Как он мог быть таким идиотом? Он резко отодвинулся от стола и встал. Встревоженный Азирафель вскинул на него взгляд. – Ладно. Как скажете, милорд. Пойду соберу вещи, чтобы уехать завтра с утра пораньше, – резко выплюнул Кроули. Азирафель поспешно вскочил, умоляюще протягивая руку. – Кроули, нет, пожалуйста, останься, поешь. Я не хотел тебя расстраивать. Я отношусь к тебе с глубочайшим уважением... – С уважением? – прорычал Кроули; от невыносимой боли он швырял слова как камни, стараясь защититься от дальнейших ударов по сердцу. – Как мило с твоей стороны – одаривать уважением шлюху. Достаточно хорош, чтобы с ним поразвлечься, но недостаточно почтенен, чтобы и дальше греть твою постель, лапать твой аристократический хер... – Кроули! – резко оборвал его Азирафель, косясь на соседнюю комнату, где слуги могли быть в пределах слышимости. Серьезно? Больше всего в этой ситуации Азирафеля волновало, как бы Кроули не оскорбил нежные чувства прислуги? Кроули закрыл глаза и глубоко вздохнул, собирая в кулак всю свою выдержку и облачаясь в достоинство, как в мантию. Он открыл глаза и посмотрел куда-то поверх плеча Азирафеля. – Какие услуги потребуются моему господину в последний день нашего контракта? У Азирафеля хватило наглости выглядеть обиженным. – Кроули, прошу тебя. Ты же знаешь, я бы никогда не попросил тебя о чем-то из-за проклятого контракта. – В таком случае, если я вам без надобности, я бы предпочел покинуть вас сегодня. Вы, разумеется, в своем праве подать на меня в суд за нарушение упомянутого контракта, если я уеду на день раньше срока. – Кроули, – надломленно взмолился Азирафель, делая шаг к нему. – Я не хочу, чтобы мы расставались вот так. Кроули встретился с ним взглядом, чувствуя, как сердце разбивается заново, осыпаясь к ногам зазубренными осколками при виде страдания, отразившегося в небесно-голубых глазах. – А чего ты хочешь, Азирафель? Азирафель замер с открытым ртом, глядя на него, затем прикрыл его и печально произнес: – Не имеет значения, чего хочу я, ты и сам это понимаешь. – Имеет! Ты граф, черт возьми! Если ты чего-то хочешь, ты можешь это получить. «Ты можешь получить меня. Пожалуйста, возьми меня». Но Азирафель уже отворачивался, отходя к перилам террасы. Он крепко вцепился в них, глядя на сад. – Да, я граф, и самое время мне начать вести себя как графу, – проговорил он дрогнувшим голосом. – Разумеется, ты можешь уехать, когда пожелаешь. Я и в мыслях не держал чинить тебе препятствия. Кроули посмотрел на его напряженные плечи, на то расстояние между ними, которое казалось теперь непреодолимой пропастью. Хватит молить и унижаться. Он резко развернулся и, перепрыгивая через ступеньку, взлетел к себе в комнату – собираться. Он паковал вещи медленно, ненавидя себя за промедление, но предательское сердце все это время надеялось, что Азирафель придет, найдет его, попросит прощения и скажет, что, конечно же, совершил ошибку. Но тот не пришел. Забрав последние вещи из спальни Азирафеля, Кроули замер перед комодом, до боли сжав в кулаке два небольших предмета. С усилием он разжал пальцы, и золотые вещицы со стуком упали на комод. Крохотные глазки запонок в виде свернувшихся змей блеснули, глядя на него. Кроули смотрел на них, пока они не расплылись перед глазами, а затем со злостью вытер слезы, круто развернулся и ушел. Примечание автора. Денежные пересчеты из викторианской эпохи в современность почти невозможны: соотношение цен на разные товары и услуги в начале XIX века было иным. Жилье и услуги стоили сравнительно дешево, тогда как еда и прочные вещи вроде одежды обходились дорого. Поэтому вывести простой «курс обмена» практически нереально. Но для понимания этой главы можно ориентироваться на то, что 10000 франков тогдашнего времени соответствуют очень приблизительно £5000–8000 / $7000–10000 / €6000–9000 в современных деньгах. Для человека, не привыкшего к серьезному доходу, это по-настоящему крупная сумма. Вы ведь понимали, что к этому все идет, правда? Ох… Мое собственное сердце ныло за этих мальчиков, пока я это писала – а ведь я автор! Я написала на Tumblr длиннющий пост с разбором того, почему Азирафель сделал именно такой выбор. Если интересно почитать мои размышления – загляните туда. Кора Перл (урожденная Элиза Крауч) была одной из самых прославленных куртизанок Парижа, любовницей знатных аристократов – среди них были принцы, герцоги и даже сводный брат императора Наполеона. На пике карьеры ее доход превышал £50 000 в месяц (что сегодня соответствовало бы более чем £90 000). Содержание ее роскошного образа жизни требовало колоссальных расходов: лучшие повара, полный штат прислуги, шато, экипажи, породистые лошади, а также баснословные суммы на белье, наряды, украшения и всевозможные ухищрения для поддержания внешности – например, она смешивала пудру с толченым жемчугом, чтобы кожа сияла прозрачным перламутром. Она задавала моду, одевалась на самом пике трендов, нередко с намеренной театральностью – однажды, например, выкрасила шерсть своей собаки в тот же голубой оттенок, что и собственный наряд. Кора часто устраивала роскошные приемы с изысканной кухней и дорогими развлечениями – от фейерверков до поистине экстравагантных представлений. В один из вечеров следующее блюдо к столу внесли четверо лакеев в ливреях: на длинном серебряном блюде лежала сама Кора – обнаженная, украшенная веточками петрушки. О ее красоте существуют разноречивые свидетельства: одни источники спорят об ее красоте, хотя фотографии показывают, что она была привлекательна. Однако все сходятся в одном – ее фигура считалась воплощением идеала той эпохи: тончайшая талия, пышная грудь, стройные конечности. Но помимо этого у нее было нечто большее – исключительная физическая притягательность и харизма, почти невыносимо возбуждавшая мужчин, желавших ее. Театральность (для кого-то – вульгарность), склонность к демонстративности и при этом подчеркнутая женственность – все эти качества Кора сознательно культивировала, делая себя желанной.