Храм Муз

На следующее утро Кроули проснулся от алого зарева – солнечный свет бил прямо в закрытые веки. Он недовольно промычал и отвернулся от наглого луча, стараясь зарыться поглубже в уютную тьму. Тьма у щеки шевельнулась. Кроули открыл глаза и обнаружил, что прижат к широкой груди Азирафеля, а вьющаяся поросль волос, видневшаяся в вырезе ночной рубашки, щекочет лицо. Он и впрямь вернулся в дом Азирафеля! И даже в его постель. Голова была слишком тяжелой со сна, чтобы пытаться разложить по полочкам свои чувства. Там явно смешалось всякое, но сейчас Кроули позволил себе просто насладиться самым сильным и простым ощущением – он был бесспорно счастлив. Он почувствовал вибрацию голоса Азирафеля прямо у своего лица. – Доброе утро, – произнес тот с дразнящими нотками. – Я уж начал думать, что ты проспишь весь день. – М-м-м. К’торый час? – пробормотал Кроули в его грудь. – Девять. – Серьезно? – Кроули поднял голову. – Ты обычно к этому времени уже несколько часов как на ногах. Азирафель нежно улыбнулся: – Я понял, что мне совершенно не хочется покидать твою компанию. Кроули снова прижался к нему, пряча улыбку на груди Азирафеля, и бросил: – Я еще научу тебя получать удовольствие от долгого сна. – М-м-м… Возможно. Ты уже прекрасно научил меня другим удовольствиям, почему бы не добавить еще одно? По мере того, как сонный туман рассеивался, Кроули все отчетливее осознавал, как тесно переплетены их ноги. Его полутвердый с утра член упирался в мощное бедро Азирафеля. Кроули поднял голову и увидел в глазах напротив то же осознание. Воздух словно наэлектризовался, кожа зудела, а плоть Кроули дернулась в сторону Азирафеля с явным интересом. Дыхание Азирафеля участилось, стоило ему почувствовать настойчивое давление члена Кроули; глаза потемнели от неприкрытого желания. Тем не менее он не шевелился, оставаясь расслабленным и продолжая ласково поглаживать большим пальцем спину Кроули. Боже, до чего же чертовски приятно было снова почувствовать эту сладкую тягу возбуждения. Держать в руках тело, которое ты действительно хочешь. Кроули неистово подмывало податься бедрами вперед, опрокинуть Азирафеля на спину и отдаться этому скольжению кожи и прерывистым стонам, что манили его как песня сирен. Вчерашнее признание Азирафеля в любви было всем, о чем он мечтал. Но несмотря на то, что они провели в разлуке всего пару месяцев, Кроули чувствовал себя старше, мудрее и, как следствие, опасался верить в вечность чувства. Он не знал, что делать с этим раздором в сердце: оно одновременно хотело и затаиться, и раскрыться навстречу теплу, словно вьюнок под лучами солнца. Но он умел общаться через секс и этим языком владел в совершенстве. Кроули опустил взгляд на изгиб губ Азирафеля и уже готов был поддаться желанию поцеловать, когда тот мягко произнес: – Кроули. Кроули посмотрел ему в глаза и увидел, что Азирафель настроен серьезно. – Мы... гм, вчера не успели толком поговорить, и я должен прояснить: я не хочу, чтобы ты чувствовал себя хоть как-то обязанным вступать со мной в близость. Я не лгал, когда говорил, что больше всего на свете хочу быть с тобой просто как мужчина с мужчиной, а не как граф с фаворитом. Я мечтаю о том, чтобы ты позволил мне ухаживать за тобой, завоевывать тебя по-настоящему, как ты того заслуживаешь. Кроули с усмешкой вскинул бровь: – Это значит, ты не позволишь мне прикасаться к тебе из-за какого-то ложного чувства рыцарства? Щеки Азирафеля порозовели. – О... ах, нет, мне очень нравится, когда твои руки на мне, и я надеюсь, что мне будет позволено то же самое. Но тогда... когда ты будешь готов. Мне... мне столько нужно загладить… – Взгляд Азирафеля потемнел от раскаяния, кончиками пальцев он коснулся лица Кроули, обводя сходящие вокруг глаза синяки. – Это из-за меня. – Нет, не из-за тебя, – твердо возразил Кроули. – Это дело рук гребаного герцога Габриэля Хейвена. – Но если бы я не оттолкнул тебя и не вставлял палки в колеса твоим прошлым сделкам, тебе бы не пришлось... Кроули прижал пальцы к губам Азирафеля. – Да, ты вел себя как придурок, но я взрослый мужчина и сам принимаю решения. Мой выбор был моим, а не твоим. Я ошибся в Габриэле, но то, что он оказался куда более гнойным нарывом, чем мы оба думали, – это исключительно его вина и больше ничья. Азирафель вздохнул, явно оставшись при своем мнении, но взял руку Кроули в свои и коснулся губами костяшек пальцев. – Думаю, нам о многом нужно поговорить. – Ты прав. Но на пустой желудок такие дела не делаются, а? Пойдем завтракать. Твои люди наверняка места себе не находят, раз ты еще не спускался. К тому же, надо показать Джонатану, что я не замышляю против тебя ничего дурного – вчера он смотрел на меня как на злейшего врага. Азирафель сокрушенно вздохнул: – Да, боюсь, в последнее время прислуга видела меня не в лучшей форме. Эти пару месяцев выдались тяжелыми. – Для меня тоже, ангел, – тихо сказал Кроули. – Об этом мы тоже поговорим. Но, – он бодро приподнялся и легонько шлепнул Азирафеля по бедру, – пока давай-ка тебя покормим. Когда за завтраком Кроули занял свое прежнее место по левую руку от Азирафеля, тот так и засиял. Кроули улыбнулся в ответ, но тут его взгляд упал на огромный букет цветов на столе. Это была весьма странная смесь: лиловые гиацинты, красные розы, гладиолусы и тонкие ветви сосны. – Я все правильно сделал? Вчера ночью я в спешке смотрел значения цветов и оставил записку Джонатану, чтобы тот утром все достал. – Азирафель подался вперед, с надеждой заглядывая Кроули в глаза. Тот склонил голову, пытаясь разгадать шифр. Озарение пришло быстро: розы – классический символ любви, затем он вспомнил остальное: гиацинты означали мольбу о прощении, сосна – смирение, а гладиолусы... Он посмотрел на Азирафеля, вскинув бровь. – А что ты имел в виду под победой? – Победой? Кроули указал на букет: – Гладиолус. Он означает победу или силу. – О! О боже! Я совсем не это имел в виду. Я думал, он означает глупость и безрассудство. – Это герань, – поправил его Кроули. – Герань… – повторил Азирафель. – Точно! – Он обернулся к стоящему рядом Джонатану: – Будьте добры, немедленно закажите огромный букет герани. – Слушаюсь, милорд. – Джонатан коротко поклонился и вышел. Азирафель снова повернулся к Кроули, глядящего на него с нескрываемым весельем. – О... чтобы ты понимал, я хотел сказать, что это я был глупцом, а не ты… Кроули громко расхохотался. – Я догадался. – Он тепло посмотрел на этот нелепый букет; невыразимая нежность к этому чудаку разлилась в груди. Кроули взял Азирафеля за руку и сжал ее. – Знаешь, тебе вовсе не обязательно так стараться. – Ну уж нет! Я твердо намерен засыпать тебя цветами, и тебе придется с этим смириться, – решительно заявил Азирафель. Глаза Кроули расширились, на губах заиграла довольная улыбка. – Как пожелаете. Я лишь верный слуга, готовый склониться перед вашей волей, мой достопочтенный лорд, – проговорил он с напускным пафосом, а затем расхохотался, когда Азирафель показал ему язык. Весь завтрак они вели легкую беседу, и это было... по-настоящему здорово. Оба, пожалуй, слишком усердно придерживались нейтральных тем, избегая тяжелых разговоров, таившихся в тени. Когда с едой было покончено, Азирафель откинулся на спинку стула. – У тебя есть планы на сегодня? Я подумал... было бы неплохо нам поскорее показаться на людях вместе. Чтобы все видели нас вдвоем и любые сплетни были бы задушены в зародыше. Кроули вскинул бровь: – А как же Габриэль? Ты говорил с ним вчера? – Да. Сначала он упрямился, но в итоге внял голосу разума, – с чувством удовлетворения ответил Азирафель. – О-о! Прошу подробностей. Как тебе это удалось? – заинтригованно спросил Кроули, подперев подбородок ладонью. Азирафель виновато взглянул на него. – Не хочу, чтобы ты думал, будто я взял за правило шантажировать людей. Это, право слово, отвратительное занятие, и я вряд ли бы довел дело до конца, но... ситуация требовала крайних мер. Скажем так, у Габриэля обнаружились привычки, очень похожие на те, что были у мистера Селфриджа. Кроули хмыкнул: – Ни капли не удивлен. Всегда те, кто громче всех кричит о морали, прячут за душой какой-нибудь порок. Ты не поверишь, сколько таких типов тайком посещают бордели. Азирафель кивнул, а затем, помедлив, добавил с лукавой усмешкой: – Его сговорчивости также поспособствовал мой хук справа. – Да ты что! – воскликнул Кроули, пораженный и совершенно восхищенный. Азирафель совсем не походил на человека, который раздает тумаки, и то, что он сделал это ради Кроули, согрело того до кончиков пальцев. Азирафель выглядел очень гордым, рассматривая свои костяшки. Кроули только сейчас заметил, что они покраснели и припухли. – Кажется, я чуть руку об него не сломал, но оно того стоило. Кроули взял пострадавшую руку Азирафеля и нежно прижался губами к костяшкам пальцев. – Помнишь, как я обещал играть роль твоего доблестного рыцаря в Кенсингтонских садах? Похоже, я все перепутал. Оказывается, это ты мой рыцарь в сияющих доспехах. Улыбка Азирафеля могла бы затмить солнце. – Я готов сражаться за тебя. Теперь и навеки. От таких слов Кроули захотелось немедленно броситься на графа, осыпать его поцелуями и поклясться в вечной преданности. – На самом деле, еще одна прогулка в Кенсингтонских садах – отличная идея. День чудесный, и народу там будет много. Что скажешь? Кроули уже хотел согласиться, но вспомнил о своих синяках. – Ах, наверное, через пару дней, когда вот это немного сойдет. – Он указал на лицо. Азирафель нахмурился, взгляд стал гневным. – Тебе нет нужды выгораживать этого мерзавца. Весь мир должен видеть, какой он подлец. Кроули резко выдохнул через нос и откинулся на спинку стула. – Ты прав. Но я не хочу, чтобы на меня смотрели как на человека, который позволил такому случиться. Я кажусь самому себе слабаком. – Кроули, пожалуйста, поверь мне: тебе нечего стыдиться! Боже мой, да никто и подумать не посмеет, что ты это «позволил», а если кто и вякнет – клянусь, я им быстро мозги вправлю! – голос Азирафеля сорвался на крик, полный такой ярости, какой Кроули от него еще не слышал. Кроули моргнул, удивленный, но польщенный такой яростной защитой. – Гм… Ну... спасибо. – Он помедлил, пытаясь подобрать слова. – Я... я не то чтобы стыжусь. Просто мне претит мысль показываться на людях со следами того, что он со мной сделал. Выглядеть... вот так… – Кроули, – голос Азирафеля смягчился, но в нем все еще чувствовалась сталь. – Просто знай, что в этом нет ни капли твоей вины. Конечно, я поддержу любое твое решение. Если хочешь остаться дома – я останусь с тобой. Если решишь выйти – я буду рядом. – Он подался вперед, заглядывая Кроули в глаза. – Ты больше не один, мой дорогой. И больше никогда не будешь. Кроули опустил голову, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Он был в восторге, даже в экстазе от этого нового Азирафеля, клянущегося в любви и верности. Но Кроули, по сути, очень долго был один. Те части его души, которые пострадали куда сильнее, чем лицо, еще не были готовы так просто поверить в перемены. Он налил себе еще чаю, чтобы выиграть время. Сделав глоток, он спросил: – У тебя все еще есть ложа в опере? – Да. – Может, это будет хорошим компромиссом? Нас увидят вместе, но мы будем достаточно далеко от всех, так что синяки вряд ли разглядят. Азирафель задумчиво кивнул. – Кажется, завтра вечером дают представление. Я все устрою. С этим было покончено, и Азирафель вернулся к планам на день. – Признаюсь, я бы с радостью не отходил от тебя ни на шаг весь день, но не хочу быть навязчивым. Кроули улыбнулся, думая, что он совсем не против такой навязчивости. – Может, отправимся за город и устроим пикник? – Звучит идеально. – Можем заехать ко мне на квартиру? Я оставил много вещей у... в общем, мне нужно взять еще одежды. – О! Разумеется, конечно. Все, что тебе нужно. – Спасибо. Пойду проверю, что у меня с собой, и решу, что забрать. Когда он отодвинул стул, Азирафель встал вместе с ним и, потянув за руку, робко привлек к себе для объятия. Кроули с радостью прижался к нему, уткнувшись носом в изгиб шеи. Он с наслаждением вдохнул его запах. – М-м-м. Пахнешь восхитительно. Новый одеколон? – О, да, вообще-то. Мне сказали, он похож на тот, что использует королева. Кроули поднял голову и провел носом по ушной раковине Азирафеля, хрипло шепча: – Мне нравится. Кажется, фиалки? И бергамот? Куда ты его наносишь? ...Сюда? – Он провел костяшками пальцев по краю челюсти Азирафеля. Ресницы графа дрогнули. – Гм, нет… – Хм-м… Может... сюда? – Кроули прижался губами к мочке уха, мимоходом дразняще коснувшись ее языком, а затем игриво прикусив. Руки Азирафеля на его талии сжались крепче, пальцы требовательно впились в тело. – Н-нет… – Так, посмотрим. Может быть... здесь? – Пальцы медленно очертили линию вдоль горла Азирафеля. Тот вскинул голову, подставляясь под ласку, и чуть улыбнулся. Было ясно, что заигрывания Кроули его распаляют, но больше того – он выглядел довольным. Счастливым. Кроули нравилось видеть Азирафеля таким. Он хотел видеть его счастливым каждый божий день. И осознание того, что он здесь, что его приглашают делать это столько, сколько он пожелает...«Навечно». То что выпалил Азирафель в кабинете у Трейси эхом отозвалось в памяти. Кроули невольно улыбнулся, и та искорка, что вспыхнула в нем вчера на лестнице герцогского дома, разгорелась ярче. Склонив голову, он запечатлел поцелуй на открытой шее над воротником рубашки. – А еще куда-нибудь наносишь? – Гм, нет. – Жаль. А я люблю наносить свой вот сюда... – его рука скользнула вниз, к груди Азирафеля, слегка надавив в ложбинке посередине. – И сюда... – он провел ладонью еще ниже, лаская изгиб бедра. Дыхание Азирафеля сбилось. Внизу живота у Кроули заныло от наэлектризованного возбуждения, витавшего в воздухе; этот терпкий привкус страсти он ощущал почти физически. Он привык идти до конца, откликаясь на сигналы того, что его спутник готов и жаждет близости. Но сейчас он наслаждался самим процессом, дразня и себя, и Азирафеля, оттягивая финал, чтобы, когда они наконец сольются воедино, это было еще слаще, словно выдержанное вино. – Азирафель? – Да? – выдохнул тот, пока рука Кроули подбиралась к его члену. – Не хочешь ли ты... – он выдержал паузу, отстранившись и серьезно глядя в голубые глаза напротив, – ...попросить миссис Беннетт положить для пикника оливки? Я люблю черные. Кроули отстранился, опустив руки. Азирафель моргнул, а затем его губы изогнулись в кривой усмешке – он раскусил озорную выходку Кроули. – С величайшим... – в несколько быстрых движений Азирафель крепко обхватил бедра Кроули и переплел их ноги, притягивая того вплотную к себе, – ...удовольствием это сделаю. Все лучшее для моего самого хорошего мальчика, – промурлыкал он густым бархатным голосом. – Нг-х-х, гм... – Кроули только и смог выдать что-то невнятное, когда между его бедер вспыхнул пожар. Он в который раз поразился: он-то считал себя искушенным профессионалом, а Азирафелю стоило лишь немного постараться, чтобы превратить все его мысли в бессвязное лепетание, сводящееся к простому: «Ты такой красивый. Я так тебя хочу». Азирафель быстро чмокнул его в щеку и бодро бросил: «До скорого, дорогуша!», после чего отпустил и вышел из комнаты. Вернув себе хотя бы подобие достоинства, Кроули отправился наверх пританцовывающей походкой – инспектировать свои пожитки. Пока Кроули ждал Азирафеля у кареты, он разговорился с Гарри, который должен был везти их за город. К счастью, ледяной прием дворецкого, кажется, не распространялся на остальную прислугу. Расположив к себе Гарри разговорами о породистых лошадях Азирафеля (оба оказались заядлыми лошадниками), Кроули задал вопрос о том, чем же он не угодил Джонатану. Гарри копнул гравий носком сапога. – Ну... думаю, он просто печется о графе. – Гарри покосился на дом, проверяя, не подслушивают ли их. – После того как вы уехали, Джонатан видел его чаще других, и поговаривают, граф был совсем разбит. Неделями из дома не выходил, почти ни с кем не разговаривал. Слышать это было странно, но в глубине души приятно. Кроули не желал Азирафелю зла, но не мог отрицать: ему стало легче от мысли, что Азирафель переживал разлуку так же тяжело, как и он сам. – Может, замолвишь за меня словечко? Скажи Джонатану, что я только и хочу, чтобы лорд Фелл был счастлив. Гарри пожал плечами и кивнул. Кроули не знал, поможет ли это, но по опыту верил: хорошие отношения со старшей прислугой – залог того, что жизнь в доме пойдет как по маслу. Его раздумья прервал приход Азирафеля, и вскоре они уже были в пути. Присмотрев подходящее местечко за пределами Лондона, они остановились у края дороги. Оставив Гарри у кареты (тот сказал, что вздремнет), Кроули и Азирафель отправились на поиски уединенного уголка для пикника. Как и в прошлый раз, Азирафель целую вечность суетился, выискивая идеальное место, а Кроули послушно плелся следом, отпуская все более пафосные комментарии о том, что каждая новая кочка еще идеальнее предыдущей. Наконец, осмотрев очередную полянку, Азирафель картинно вздохнул и заявил, что придется довольствоваться этим не самым лучшим вариантом, лишь бы Кроули перестал ныть. Кроули весело согласился, ни капли не раскаиваясь: место было живописным, как с картинки. Ровная площадка в тени величественного дуба, откуда открывался вид на залитую цветами поляну, над которой порхали бабочки. Устроившись на пледе под аккомпанемент добродушных препирательств, они принялись за провизию от миссис Беннетт: холодный фазан, сэндвичи с водяным крессом и – Азирафель с торжествующим видом выудил банку, а его глаза так и лучились весельем – черные оливки. Кроули тут же положил голову Азирафелю на колени и призывно приоткрыл рот. Азирафель, казалось, ничуть не возражал: он послушно вкладывал терпкие плоды в рот Кроули, не забывая и про себя. Когда банка опустела, Азирафель отставил ее и принялся перебирать пальцами волосы Кроули. На время воцарилась уютная тишина, полная сытости и лесного покоя, вдали от лондонской суеты. Кроули уже закрыл глаза, убаюканный нежными прикосновениями к коже головы, когда услышал глубокий вздох. Он открыл глаза и увидел, что Азирафель печально смотрит на луг. Сначала запинаясь, но затем все увереннее, Азирафель начал рассказывать Кроули о своем детстве. Он говорил об отце, об отцовском приходе, о кузене... о том, что заставило его совершить те поступки, которые принесли им обоим столько боли. Кроули и раньше догадывался о многом, но этот рассказ заполнил все пробелы. Образ одинокого маленького мальчика, которого насильно втискивали в жесткие рамки, заставил Кроули с тоской подумать о том, как было бы здорово, если бы они нашли друг друга еще тогда. Он был уверен, что они стали бы неразлучны. Кто знает, может, они влюбились бы друг в друга еще в юности. В таком случае Кроули никогда бы не пошел работать к Люсьену. Одной из причин, толкнувших его к Люсьену, было именно одиночество. Но теперь он не был одинок. Признания Азирафеля свелись к тому, что он начал горячо и многократно твердить, что ничего из сказанного не оправдывает его поведения, что его поступки были гнусными... пока Кроули наконец не заставил его замолчать. – Хватит об этом, ангел. Мы не сможем двигаться вперед, если ты намерен так цепляться за прошлое. Азирафель всхлипнул, утирая влажные глаза. – Ты прав. – Он помедлил, глядя сверху вниз на Кроули. – Я все еще не понимаю... То есть ты, конечно, волен делать со своей жизнью что хочешь, но... Я думал, ты больше не хочешь быть фаворитом. Ты вовсе не обязан мне ничего объяснять, само собой… Скрепя сердце, Кроули рассказал, как раздал все деньги Азирафеля в порыве праведного гнева и под влиянием алкоголя. Сначала Азирафель опешил, но, узнав, что Кроули отдал все приходскому приюту, он посмотрел на него с такой нежностью, что у Кроули защемило в груди. Кроули буркнул что-то невнятное и зарылся лицом в живот Азирафеля, твердя, что был просто пьяным дураком. Азирафель же твердо вознамерился это оспорить: он гладил его по волосам и называл бескорыстным, заботливым, добрым и еще кучей всяких невыносимых слов, пока Кроули не заерзал, решив, что с него хватит этой чепухи. Он сел, взобрался к Азирафелю на колени и поцеловал его, чем весьма успешно заставил замолчать. По молчаливому согласию, на сегодня с тяжелыми разговорами было покончено. Остаток дня они провели, нежась на пледе или гуляя по окрестностям, перемежая пустую болтовню долгими поцелуями. Если то, что было между ними раньше, превратилось в клочья, то теперь каждый ласковый взгляд, шутка и нежный поцелуй медленно ткали новое полотно – еще более крепкое и яркое. К тому времени, как они вернулись в Лондон, было уже за полночь; город укрыла густая тьма. После скромного ужина они немного посидели в гостиной, а затем Кроули, не говоря ни слова, последовал за Азирафелем в его спальню. Глаза Азирафеля сияли нежной радостью, когда он лег в постель и раскрыл объятия. Ощущение того, что мир наконец-то стал правильным, усилилось, когда Кроули заснул, крепко прижатый к груди Азирафеля. На следующий вечер они отправились в оперу. Приехали специально после начала спектакля и прошли через пустой вестибюль прямо в ложу Азирафеля. Усаживаясь, Кроули заметил, как зрители в зале задирают головы, завидев их, и принимаются шептаться. Азирафель поставил кресла вплотную друг к другу и крепко взял Кроули под руку – словно хотел, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, как он горд видеть его рядом. Кроули сжал его руку и тихо хмыкнул, оглядывая ложу. – Навевает воспоминания. В прошлый раз, когда я был в театральной ложе, у меня был секс – почти публичный. Это определенно было интереснее, чем «Свадьба Фигаро» Моцарта. – Понимая, что ляпнул лишнего, Кроули виновато посмотрел на Азирафеля. – Ах, прости. Наверняка ты не хочешь об этом слышать. Азирафель сжал его локоть: – Я хочу, чтобы тебе было комфортно рассказывать мне о себе все что угодно. Я не против, правда. Кроули неопределенно хмыкнул, не до конца уверенный, что Азирафель говорит искренне. Но спустя пару минут Азирафель покосился на него. – Гм... а как вы... э-э... умудрились? Из зала же видно все, что в ложе происходит. Уголок рта Кроули дернулся вверх. – Из зала не видно того, что ниже пояса, ангел. Азирафель удивленно вскинул брови, глядя на невысокий бортик балкона перед ними. – А-а. Азирафель замолчал, делая вид, что увлечен оперой. Затем его рука скользнула вниз и легла на бедро Кроули. Подавшись ближе, он тихо спросил: – И тебе... гм... это нравится? Делать такое на людях? Кроули мельком глянул на него, пошире раздвигая ноги в немом приглашении. – О да-а-а… Очень. Пальцы Азирафеля начали медленно ласкать внутреннюю сторону бедра Кроули. – М-м-м… Не хочешь... рассказать мне об этом? Что ты делал в прошлый раз в ложе? Медленные прикосновения пальцев Азирафеля отзывались дрожью во всем теле, отдаваясь прямо в член. Кроули едва заметно улыбнулся и поерзал в кресле, подставляя пах под блуждающую руку. – Ну, я... гм... дождался момента, когда на сцене началось самое интересное действие, чтобы все смотрели только туда, а потом скользнул на колени и забрался ей под кринолин. Он замолчал, не уверенный, действительно ли Азирафель хочет слушать подробности близости с кем-то другим, да еще и с женщиной, но рука Азирафеля продолжала подбираться все ближе, коснувшись напряженного бугорка, обтянутого тканью брюк. – Продолжай, – хрипло прошептал Азирафель, не сводя глаз с набухающего под его рукой члена Кроули. – Что ты сделал дальше? Кроули облизнул губы: волна возбуждения прошила позвоночник. – Я пробрался между ее разведенных бедер и засунул руку в панталоны. Когда я провел пальцами по ее щелке, оказалось, что она уже совсем мокрая – прямо течет. Кроули резко втянул воздух сквозь зубы: Азирафель обхватил пальцами его член и начал медленно поглаживать по всей длине. – Тебя это возбудило? Ты стал твердым? – Боже, да! Каменным. – Кроули пробрала сладкая дрожь, дыхание участилось, плоть дергалась под нажимом пальцев Азирафеля. – Я крутил пальцами ее клитор, а она вся дрожала и издавала такие чудесные звуки где-то в глубине горла... она не смела кричать. Я буквально держал ее в своей ладони, когда вогнал в нее два пальца разом. Она едва не завыла, извиваясь всем телом, лишь бы не выдать себя ни звуком. Кроули окончательно увлекся рассказом, его тело было натянуто как струна. На оперу он уже не обращал внимания, но громкий звон мечей отвлек на миг: два актера на сцене начали дуэль, пока дама, из-за которой они дрались, тянула невероятно высокую ноту. А в следующую секунду он и вовсе забыл обо всем, увидев, как Азирафель соскальзывает на колени и устраивается между его бедер. Глядя на него сжигающим взглядом из-под ресниц, Азирафель подался вперед, обдав чувствительную плоть Кроули горячим дыханием. Тот закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон. – А что ты сделал потом? – прошептал Азирафель. Он лукаво вскинул бровь, а его руки скользнули вверх, замирая у пуговиц на брюках Кроули. Черт побери, Азирафель попал в самое яблочко. Чопорный, правильный граф на коленях между ног Кроули, это озорное выражение лица, эти смелые ласки посреди переполненного зала... Кроули неистово закивал, его член дергался в предвкушении, пока Азирафель возился с пуговицами. – Ах, я... гм... – в голове у Кроули все помутилось, когда Азирафель выпростал его истекающую эрекцию. – Я... а-ах... я зарылся в нее лицом, работая языком, входя в нее и вылизывая клитор, чтобы руки были свободны и я мог взяться за свой член. Азирафель не сводил глаз с Кроули; он открыл рот, провел языком по головке, а затем сомкнул губы и до основания втянул член в рот. Сдерживать звуки, рвущиеся из груди, теперь было куда труднее, чем тогда. Руки Кроули впились в подлокотники кресла, пальцы вдавились в бархатную обивку, а бедра сами собой дернулись навстречу горячему, влажному рту Азирафеля. Работая в борделе, он довольно быстро понял, что обожает такой секс. Ощущение нарушения всех норм, совершение чего-то невыразимо порочного в представлении приличного общества, да еще и риск быть пойманным – все это безумно будоражило кровь. Но в таком виде он испытывал это редко: сейчас ублажали именно его, а он должен был сохранять подобие спокойствия на случай, если кто-то внизу решит поднять глаза. И то, что чопорный граф стоял на коленях, заглатывая его член так, будто это был лучший десерт в его жизни... Это было бесспорно, вопиюще эротично. Голос его стал низким, хриплым и бесстыдным: – Когда я взял свой член в одну руку, другой я вошел в нее так глубоко, как только смог. Она была такая мокрая, что пальцы скользнули внутрь сами собой. Я толкался в нее, а она сжималась вокруг меня, чертовски тесно... она отчаянно и незаметно вращала бедрами в кресле, сидя с прямой спиной и делая вид, что ее не трахают пальцами до потери сознания. Милостивый боже, та история была жаркой, но то, что происходило сейчас, определенно ее превосходило. Голова Азирафеля двигалась между его ног; он принимал его в себя длинными, медленными движениями, крепко сжимая кулак на основании члена. Усилия Азирафеля в сочетании с собственным откровенным рассказом довели Кроули до того, что он едва не взрывался, кусая губы, чтобы не выдать свою дрожь. Ягодицы сводило от желания втиснуться в сладкое тепло рта Азирафеля, запустить пальцы в эти кудри и заставить его двигаться быстрее. Стоило огромных усилий сидеть неподвижно; по спине катился пот. Кроули невидящим взглядом смотрел на сцену, задыхаясь от собственного рассказа. – Я... а-ах... я какое-то время просто работал пальцами, доводя себя до предела. Я видел, что ей нужно больше, она хотела мой язык на своем клиторе, она раздвинула ноги пошире и подалась ко мне так близко, как только смела... но я дразнил ее – и себя тоже, пока больше не смог сдерживаться. И когда я был уже на грани, стоило мне присосаться к ней и пару раз мазнуть языком, как она... о-о-ох, бля-я-я... Он изо всех сил сжал губы, чтобы шепот не превратился в крик: Азирафель принялся сосать его по-настоящему жадно, и волна наслаждения едва не спровоцировала разрядку. – Она... она вся... затряслась, ее щелка запульсировала вокруг моих пальцев, и я... – он зажмурился, когда новая волна накрыла его с головой, – я кончил прямо на пол, я... у-ух, о-о, да-а-а-а! Сдавленные возгласы вырвались сквозь стиснутые зубы; оргазм захлестнул его с неимоверной силой. Азирафель продолжал настойчиво сосать при каждом пульсе. Когда все закончилось и Кроули попытался дышать как можно тише, Азирафель привел его в порядок и быстро юркнул обратно в кресло. Он достал платок и с самодовольным видом вытер рот, напоминая кота, дорвавшегося до сметаны. Кроули, обмякший и податливый, как разваренная лапша, слабо похлопал Азирафеля по руке. – Это было чертовски круто. Ты чертовски крут. Когда мои конечности снова начнут меня слушаться, хочешь, я... Азирафель широко улыбнулся: – Спасибо, но, думаю, не стоит. Мне очень понравилось, но это, пожалуй, не совсем в моем вкусе. Кроули блаженно откинулся в кресле, переплетя пальцы с рукой Азирафеля, и они продолжили смотреть спектакль. В антракте, когда в зале зажгли свет, Кроули встал и отошел поглубже в тень ложи, чтобы его не было видно снизу. Азирафель мельком глянул на него, но ничего не сказал, занявшись разливанием вина. Из-за занавеса у входа в ложу раздалось знакомое громогласное: – Эй, Аз... то есть Азирафель! Энтони! Увидели вас здесь и решили зайти. Азирафель поспешно подскочил к занавесу и приоткрыл его, загораживая собой проход. – Всегда рад видеть вас, Обадия, миссис Джексон. Но мы... э-э... сегодня настроены на уединение, уверен, вы понимаете... – Все в порядке, Азирафель, – перебил его Кроули. – Впусти их. Азирафель удивленно обернулся, но послушно отдернул занавес, пропуская Обадию с женой. Широкая приветственная улыбка Обадии сменилась озадаченным выражением, когда он разглядел лицо Кроули. – Что, черт возьми, с тобой случилось? В баре подрался? Кроули подмывало соврать, но у них с Обадией была общая история. (История, о которой, как он подумал, стоит со временем рассказать Азирафелю). И учитывая, что он, возможно, был обязан американцу жизнью, совесть не позволила лгать. – Вышло небольшое разногласие с моим бывшим нанимателем. Глаза Обадии сузились. – Это Гейб с тобой сотворил? Твою мать. Ходили слухи, что этот осел не гнушается распускать руки. Не уважаю мужчин, которые бьют тех, кто не может ответить. Или ты ответил? Видел его в холле – у него нос разнесло. Скажи мне, что ты ему разок заехал? – К сожалению, нет. Это Азирафель оказал мне такую честь, – ответил Кроули, с теплотой глядя на своего доблестного рыцаря. Обадия так хлопнул Азирафеля по спине, что тот пошатнулся. – Да неужели?! Молодчина! Но... без обид, Аз, я уверен, что врежу ему посильнее твоего. У меня аж руки чешутся спуститься и самому начистить этому ублюдку рыло. Кроули хмыкнул: – При всей заманчивости идеи, когда несколько мужчин оспаривают право защитить мою честь, лучше оставить все как есть. Обадия нахмурился, явно недовольный таким ответом. – Ты должен позволить мне устроить заварушку, Энтони. Клянусь, я его пальцем не трону. Но я знаю кучу народа, которые с радостью посмотрят, как Гейба обломают. Кроули вопросительно вскинул брови, глядя на Азирафеля. Тот развел руками: – Не надейся на мой здравый смысл. Будь моя воля, я бы не только позволил Обадии врезать ему, я бы еще и в очередь встал, чтобы добавить. Кроули пригубил вина, раздумывая. Наконец он протянул: – Что ж, не смею тебя удерживать, Об. Но я бы предпочел, чтобы мое имя в этом не фигурировало. – Договорились. – Обадия посмотрел на жену, которая с интересом следила за разговором. – Дженни? Она вздохнула: – Если нас отсюда вышвырнут, Об, я на тебя очень разозлюсь. Но... – она с улыбкой посмотрела на Кроули, – если ты не заступишься за друзей, я разозлюсь еще сильнее. Лицо Обадии расплылось в широкой улыбке. – Вот это моя девочка! Пойду-ка соберу приятелей, и мы повеселимся. Когда Обадия вышел из ложи, Дженни подошла к бортику балкона и уставилась вниз с азартным ожиданием. Кроули с Азирафелем присоединились к ней. Вскоре они увидели, как Обадия подходит к группе мужчин, среди которых Кроули узнал лорда Деспоса. Обадия принялся что-то вдохновенно доказывать, активно жестикулируя. С такого расстояния слов было не разобрать, но Кроули видел, как лица мужчин нахмурились, и они согласно кивают. Для широкоплечего лысеющего мужчины заурядной внешности Обадия обладал поразительной харизмой. Благодаря ей, ему прощалось поведение, которое у других сочли бы верхом неприличия: статус богатого эксцентричного американца превращал его выходки из грубости в очаровательную причуду. Его обожали, и люди тянулись к нему как птицы к кормушке. Несмотря на шумный нрав и любовь к выпивке, у него был твердый моральный стержень; он не раз удерживал молодых людей от глупостей – хотя бы из страха потерять его расположение. Когда Обадия развернулся и зашагал к авансцене, мужчины последовали за ним, не оборачиваясь. Лишь лорд Деспос на миг задумчиво глянул в сторону ложи Азирафеля и Кроули, прежде чем присоединиться к остальным. К удивлению Кроули, Обадия вывел своих спутников на самую середину сцены и громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание. – Минутку внимания! Всем привет! – Обадия дождался, пока гул в зале стихнет и все лица обратятся к нему. – Вам нравится сегодняшний вечер? Зал отозвался одобрительным гулом. – Мне тоже! Чертовски крутая опера – думаю, мы все согласны, что Россини станет легендой, а? Давайте поаплодируем артистам! После того как зал взорвался овациями, Обадия окинул всех присутствующих суровым взглядом. – Итак, простите, что порчу вам праздник, но есть одно серьезное дело, о котором я не могу молчать. – Обадия выдержал театральную паузу, уперев руки в бока. Зрители затихли, предвкушая назревающую драму. – Так вышло, что в этом самом зале сидит человек, который пользуется своей властью и титулом, чтобы безнаказанно издеваться над теми, кто ниже его по положению. – Американец взмахнул кулаком для пущей убедительности. – А я ни капли не уважаю тех, кто так поступает. На самом деле, я считаю, что такой человек не заслуживает уважения ни от кого из нас, я прав?! Несколько человек согласно кивнули. – Ответьте мне вот что: разве королева одобрила бы поведение того, кто обижает слабых? – Нет! – раздались отдельные выкрики из зала. – Вот и я так думаю! И хоть я всего лишь гость в вашей прекрасной стране, я не могу не спросить: разве не долг каждого подданного королевы – защищать добродетель и мораль? Кроули с восхищением наблюдал, как голос Обадии разносится по всему театру; его пламенная искренность воодушевляла толпу, словно речь генерала перед битвой. Согласно кивающих голов становилось все больше, зал полнился криками поддержки. Кроули забавляло, что многие выглядели по-настоящему возмущенными, хотя понятия не имели, о ком или о чем конкретно идет речь. – Итак, готовы ли вы вступиться за правду?! – проорал он. Ответ был куда громче. Обадия приставил ладонь к уху: – Что? Не слышу! Зал проорал еще громче. Обадия удовлетворенно кивнул: – Вот это другой разговор! И с этими словами Обадия прошел к правой стороне сцены и остановился прямо перед Габриэлем, сидевшим в первом ряду. Он посмотрел ему прямо в глаза, ткнул указательным пальцем... и громко его освистал. Мужчины на сцене присоединились к нему. Раззадоренная толпа, жаждущая зрелища, подхватила почин, принявшись дружно освистывать Габриэля. Гул нарастал, к нему присоединялось все больше зрителей. Здание оперы с его великолепной акустикой усиливало звук сотен голосов, так что свист и улюлюканье рикошетили от стен и бились под куполом. Кроули почувствовал, как Азирафель легонько подтолкнул его, и увидел, что тот с лукавой усмешкой протягивает театральный бинокль. Жадно впившись взглядом в окуляры, Кроули не разглядел лица Габриэля целиком, но видел, как тот испуганно озирается. Герцог что-то говорил, но слова тонули в общем гуле. Вскоре Габриэль, красный как рак, подхватился и пулей выскочил из театра. Азирафель повернулся к Дженни и с восхищением произнес: – Ваш муж – просто нечто. – Это точно, – весело согласилась Дженни. – Что ж, мне пора на место. Вы оба обязаны как-нибудь зайти к нам на ужин. Быстро чмокнув обоих в щеки, она упорхнула. Когда они снова устроились в креслах, Азирафель в изумлении покачал головой. – Не увидел бы своими глазами – не поверил бы, что Обадия на такое способен. – Он с усмешкой глянул на Кроули. – Ты ему явно нравишься. Кроули поерзал в кресле. – Гм... насчет этого. Наверное, тебе стоит знать, что... э-э... Обадия когда-то был моим покровителем. Много лет назад. Он, собственно, помог мне выбраться из одной заварушки, после чего я и перебрался из Парижа в Лондон. Азирафель моргнул, переваривая услышанное. – Понимаю. А есть еще какие-нибудь... гм... бывшие знакомые, о которых мне стоит знать? – В нашем нынешнем кругу общения – никого. Прости, что не сказал раньше. Азирафель нахмурился: – Тебе не за что просить прощения, Кроули. Меня совершенно не заботят твои прошлые связи, если ты об этом переживаешь. Меня волнует только то, с кем ты сейчас. Азирафель не переставал его удивлять. Кроули поднес их сцепленные руки к губам и поцеловал ладонь графа: – Я вижу только тебя, ангел. И хочу видеть вечно, если ты не против. Примечание автора. Практичная часть моего мозга прекрасно понимала, что сцена в оперной ложе, возможно, слегка перегибает палку в том, что действительно могло быть видно из других мест театра. Но это моя AU – и в моей AU все работает именно так. Небольшая справка о домашнем насилии в викторианскую эпоху. Вряд ли станет сюрпризом, что законов, защищающих женщин от домашнего насилия, тогда почти не существовало, и, как фаворита, я включила Кроули в эту уязвимую категорию. Действие истории происходит в 1841 году, а в Британии лишь в 1853-м был принят закон, предусматривавший наказание за избиение жены – до шести месяцев тюрьмы. В 1878 году появился закон, позволявший женщине получить судебное распоряжение о раздельном проживании, если муж проявлял насилие. Однако я наткнулась на упоминание о том, что во многих городах соседи нередко брали дело в свои руки. Жестоких мужей могли публично пристыдить: у их дома собиралась толпа, люди стучали кастрюлями и сковородками, кричали, что ему должно быть стыдно, и ясно давали понять, что подобное поведение недопустимо. Мне это показалось замечательным, и я вдохновилась включить подобный эпизод в историю. И кто, как не Обадия, мог возглавить такую атаку?