Сшито-скроено

      Ашриэль тогда думал, что умрёт вместе с Иветт. Может не сразу в ту же минуту, когда понял, что остался совершенно один, а день за днём, пока внутри не образовалась пустота, которую невозможно было заполнить. Карн пытался. Работа, планы и терпкие, ранящие воспоминания — всё это было топливом, которое сгорало без остатка, не давая тепла. У Ашриэля внутри больше не было ничего, что могло бы сгореть, поэтому он перестал бояться огня.       А потом появилась Лирен Аверрис.       Ворвалась в его выверенный мир, как шторм в тихую гавань, и Ашриэль возненавидел её за это почти сразу. Он ненавидел Лирен за то, что она заставляла его чувствовать. Злость — это тоже чувство. Раздражение, бешенство, желание придушить — всё это было живым, и Карн с ужасом понимал, что пустота внутри начинает заполняться чем-то другим.       Сначала Ашриэль объяснял это тем, что Аверрис — угроза его планам, его порядку, его спокойствию. Её невозможно было просчитать, а значит, она была опасна. Карн пробовал игнорировать присутствие Лирен так же, как отсекал всё остальное, глубже закапываясь в работу, но эта наглая девица была настоящей занозой. Незаметная, крошечная, но стоило на неё наступить, и боль простреливала до самого плеча. Контрабандистка не соблюдала дистанцию, не чувствовала границ, лезла в его кабинет без стука и задавала вопросы, на которые никто никогда не решался. «Ты как?» — спрашивала Аверрис, и Ашриэлю хотелось разбить что-нибудь об стену. Какое ей дело? Какое вообще кому-то дело? Карн не знал, как себя чувствует. Внутри всё глухо пульсировало, совсем не так, как тогда, когда он считал себя мёртвым. Мёртвые уж точно не хотят придушить живого человека только за то, что тот дышит слишком громко.       Ашриэль врал себе так долго, что почти поверил.       Лирен Аверрис для Ашриэля Карна — всего лишь раздражающий фактор, анархия в чистом виде, ошибка системы, которую нужно терпеть до тех пор, пока её присутствие перестанет приносить пользу. И так и должно быть. Карн даже составил список причин, по которым Лирен должна была остаться рядом: полезные связи в преступном мире, безупречное чувство аномалии и Разлома, навыки выживания в море, где обычный человек сломался бы, и полное отсутствие сантиментов по поводу того, что другие называли «нормальной жизнью». Последний пункт на самом деле был самым важным, но Ашриэль записал его в конец, подальше от чужих глаз и собственной совести.       Список был безупречен, как и всё, что делал Ашриэль Карн. Он перечитывал его по ночам, когда позволял себе открыть равнодушную броню ровно настолько, чтобы признать: список не работал. Причины оставались правильными, логичными, выверенными до запятой, но внутри по-прежнему что-то противно скреблось. Карн привык, что люди либо боятся его, либо пытаются использовать. Лирен, похоже, не собиралась делать ни того, ни другого, а просто существовала рядом, как ржавый люк посреди идеально надраенной палубы.       Но самое страшное случилось не тогда, когда Аверрис в очередной раз перечила ему при посторонних, и даже не тогда, когда она полезла в драку, чтобы защитить каких-то беспризорников. А тогда, когда Ашриэль впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему, когда Лирен в очередной раз вывела его из себя, а потом выдала какую-то нелепую шутку, от которой даже Сайлен поперхнулся. Карн тогда испугался собственного смеха. Казалось, что он предаёт что-то важное, что-то святое, чем была для него память о Иветт.       Иветт снилась Ашриэлю всё реже. Раньше она приходила каждую ночь: её голос, её руки, её спокойные карие глаза, которые смотрели на мужа без укора, даже когда он делал что-то непростительное. А теперь сны стали пустыми или просто не запоминались. Карн просыпался по утрам и в первый миг, до того как сознание включало защиту, искал что-то рядом с собой. Какой-то звук, который должен был быть: может, шаги на лестнице, звяканье посуды за стеной или сбитое дыхание рядом… Сначала Ашриэль думал, что ищет Иветт, а потом понял — нет.       И от этого внутри становилось так мерзко, что хотелось взвыть.       Каждый раз, когда Карн ловил себя на мысли о Лирен, он предавал Иветт. Каждый раз, когда его сердце билось быстрее от присутствия рыжей плутовки. Каждый раз, когда Ашриэль делал что-то для Аверрис, чего не делал ни для кого после смерти жены. Прошло столько лет, Карн похоронил себя. Он запер сердце на ржавый, выбросил ключ и делал вид, что его всё устраивает. И вдруг появилась эта — рыжая, невыносимая и нелогичная — и начала ломиться в запертую дверь, даже не подозревая об этом.       На Иветт Лирен была не похожа совсем: ни внешностью, ни характером, ни тем, как она смеялась, как злилась и как смотрела на мир. И, может быть, именно поэтому Ашриэль позволял себе чувствовать то, что чувствовал. Потому что это было не заменой, а чем-то новым, что не имело отношения к его прошлому. Однако, несмотря на это, чувство вины всё ещё сидело где-то под рёбрами, напоминая о себе каждый раз, когда Карн ловил себя на мысли, что ему хорошо рядом с Аверрис. И тогда Ашриэль сжимал челюсть и молчал, потому что не имел права говорить Лирен что-то хоть сколько-то тёплое.       Он не знал, что хуже: предать память жены или предать себя, делая вид, что ничего не происходит. Когда одолевали сомнения, Карн сжимал в кулаке кольцо, что не снимал с цепочки все эти годы, и чувствовал холодный металл под пальцами. Это было напоминанием Ашриэлю о том, что он когда-то был другим. Молодым, доверчивым, способным любить так, что это разрывалось сердце на части.              Это случилось в обычный вечер, когда они сидели на диване в его кабинете, и Карн в тысячный раз делал вид, что читает бумаги, а Лирен просто сидела рядом с картами, разложенными на столике, и что-то бормотала себе под нос. Ашриэль в который раз поймал себя на том, что не читает, а просто смотрит в одну строчку уже минут пять. Шум рядом не успокаивал, Аверрис недовольно ворошила карты, поджав губы, и её рыжие волосы рассыпались по плечам беспорядочными прядями. Глядя, как опытная мореплавательница строит очередной маршрут к Разлому, Карн перевёл взгляд на неё.       — Что ты на меня уставился? — язвительно поинтересовалась Лирен, даже не повернувшись к нему. — Если я не так сижу, так и скажи.       — Ты всегда сидишь не так, — ответил Ашриэль, хотя его голос звучал не так уж и колюче.       — Тогда чего бесишься? — Аверрис не подозревала о его мыслях, и это сводило Карна с ума.       — Иди к себе, ты мне мешаешь.       — Нет.       — Я сказал, иди.       — А я сказала нет! — Лирен напряглась и подвинулась ближе к нему. — Что с тобой, Аши? Ты последние дни как ходячая гроза. Или я что-то не то сделала? Скажи прямо.       У Ашриэля был такой просторный кабинет, но сейчас пространства катастрофически не хватало. Аверрис со своей природной наглостью просто не признавала личного пространства и смотрела на Карна своим пристальным взглядом. На секунду прикрыв глаза, Ашриэль почувствовал запах, исходящий от Лирен: терпкая морская соль, нотки дерева и что-то горькое, вроде полыни. Совсем не так, как пахла Иветт. Никакой ванили и сушёных цветов, которые она всегда держала в маленьких мешочках. Карн зачем-то сравнил их снова, хотя обещал себе не делать этого.       Когда Ашриэль открыл глаза, ничего не изменилось. Разве что Аверрис позволила себе на секунду другую выглядеть слегка потерянно, явно не понимая, почему он так странно смотрит, сначала зло, а потом с каким-то новым, нечитаемым выражением. Карн смотрел на её губы, которые минуту назад так нагло требовали ответа, а теперь чуть заметно дрожали.       Если бы Ашриэль Карн начал думать в тот момент, он бы остановился, собрал бумаги, выпроводил Лирен вон и сделал бы вид, что ничего не случилось. Но он так устал думать и взвешивать каждое движение. Аверрис тем временем уже развернулась к нему всем корпусом и разглядывала Ашриэля так, будто собиралась читать его, как навигационные карты, по слоям, по течениям, по едва заметным пометкам на полях. Конечно, от взгляда Лирен это не укрылось. Она вообще замечала всё, что касалось странностей Карна, словно держала руку на пульсе его саморазрушения. Ашриэль дёрнулся было сказать что-то резкое, но Аверрис вдруг положила свою ладонь ему на грудь. Где, как он думал, ничего не осталось, бешено колотилось сердце.       — Не надо, — тяжело выдохнул Карн, но сам же и притянул её ближе, уткнувшись лицом в рыжие волосы, пахнущие той самой дрянной травой.       — Чего не надо? — спросила Лирен, и в её голосе проскользнула та самая наглая усмешка, от которой Ашриэля всегда бросало то в жар, то в холод.       Вместо ответа Карн сделал то, о чём запрещал себе думать все эти месяцы, и просто поцеловал её. Будто хотел доказать себе, что это ничего не значит. Что это просто тело, просто тепло, просто миг слабости, о котором он пожалеет уже через минуту. Но Аверрис ответила так же требовательно, как если бы она брала его штурмом, перегрызая последнюю нить, за которую Ашриэль так отчаянно цеплялся. Её дыхание стало чаще, и Карн почувствовал это так отчётливо, будто Лирен выдыхала ему прямо в лёгкие.       Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался. Они тяжело дышали, и Ашриэль смотрел на припухшие губы Аверрис, на покрасневшие скулы и в глаза, которые почему-то оказались влажными, хотя Лирен Аверрис никогда не плакала. Он оторвался от её губ только чтобы перевести дыхание, и в этот момент внутри всё перевернулось. Карн хотел её. Это было не рациональное «она нужна для планов», а животное желание, которое он думал выжечь из себя вместе со всем остальным. И Лирен, чёрт бы её побрал, чувствовала то же самое.       — Идём, — хрипловато позвал Ашриэль.       Аверрис смотрела на него снизу вверх с вызовом, с которым она смотрела на всех, кто был выше или сильнее. Но сейчас в этом взгляде было ещё кое-что: согласие. Лирен быстро и коротко кивнула, будто боялась, что передумает, если потянет дольше. Карн взял её за руку — грубую ладонь контрабандистки, испещрённую шрамами и мозолями — и потянул за собой.       Как они добрались до двери, Ашриэль не помнил. Сознание фиксировало только обрывки: её рука в его руке, скрип половиц, пыль в воздухе и шорох одежды. Он толкнул дверь в спальню плечом и втянул Аверрис за собой, не зажигая света. В темноте, наощупь по силуэтам мебели они добрались к кровати.       Карн развернул Лирен к себе спиной, прижал к груди и начал расстёгивать пуговицы на её рубашке. Дышал он тяжело, и каждый выдох опалял её шею. Аверрис не мешала, даже наоборот, откинула голову ему на плечо и позволила делать всё, что он хотел. Убрав рыжие пряди в сторону, Ашриэль поцеловал Лирен в плечо сначала невесомо, потом жестче, оставляя след. Это заставило Аверрис шикнуть и тут же извернуться в чужих руках, запуская пальцы ему под одежду. Пальцы коснулись шрамов, которые никогда не заживали правильно, и посмотрела в глаза. В темноте её взгляд казался Карну почти чёрным. Закончив с пуговицами, Ашриэль потянул рубашку вниз, а Лирен помогала, стаскивая ткань со своих плеч, пока её руки блуждали по его груди. Кожа горела от каждого прикосновения, и Карн понял, что не сможет остановиться, даже если захочет. Да он и не хотел.       Ашриэль провёл ладонью по её животу, чувствуя, как мышцы напряглись под пальцами. Потом выше, выше, и Аверрис выгнулась, прикусила губу, чтобы не застонать. Показывать слабость даже в спальне явно было не её стилем. На ощупь Лирен была жилистой, и каждый её мускул отвечал на прикосновение напряжением. В следующую секунду Аверрис уже стягивала с него рубашку, чертыхаясь и не прося помощи.       Взгляд Лирен говорил о многом, будто она готова была сожрать его живьём, и Карн вдруг подумал, что это, наверное, и есть то самое чувство, которое он так старательно избегал. Желание, в котором не было ничего святого, но и ничего постыдного, только голод. Ашриэль смотрел на неё — растрёпанную, полуголую — и чувствовал, как что-то огромное, долго сдерживаемое, ломает все засовы внутри.       Карн помог Аверрис избавиться от штанов, а сам одновременно пытался справиться со своими, и в какой-то момент они оба запутались в ткани, чуть не грохнувшись на пол. Лирен хрипло выдохнула что-то неразборчивое — то ли ругательство, то ли смешок. Ашриэль наконец расстегнул пряжку своего ремня, потом пуговицу на штанах, и Аверрис не возражала, наоборот, помогала сдёрнуть ткань, пока их ноги переплетались в темноте. Под тканью оказалось горячо, и Карн почувствовал, как его собственная выдержка трещит по швам. Он уже ничего не соображал. Не помнил, как снял с Лирен остатки белья, как потерял своё.       Под его ладонями Аверрис была горячей, а её кожа на внутренней стороне бёдер, где не было шрамов, оказалась гладкой. Лирен обхватила его ногами, притягивая ближе, и Ашриэль потерялся в этом движении. Она была податливой и требовательной одновременно, и это сводило с ума. Карн чувствовал, как девушка выгибается под ним, как её ногти впиваются ему в плечи, оставляя полумесяцы, которые завтра превратятся в синяки, и не возражал. Боль отрезвляла, не давала окончательно потерять голову, хотя Ашриэль уже давно пересёк все границы. Словно почувствовав его одобрение, Аверрис запустила руку ему в волосы, сжала и потянула, заставляя запрокинуть голову, а потом прошлась губами по его шее, кусая, оставляя следы.       — Чтоб тебя, — выдохнул Карн, чувствуя, как она втягивает кожу у ключицы.       Ашриэль влажно поцеловал её, провёл рукой по бедру, поднимаясь всё выше, и Лирен выгнулась, прикусывая его плечо, чтобы не закричать. Карну нравилось, что она кусается. Нравилось, что царапается. Что не лежит покорно, а отвечает с тем же ожесточением, будто они сражаются, а не ласкают друг друга. И в этот момент, когда он уже почти ничего не соображал, когда разум уступил телу, Ашриэль Карн сделал то, чего никогда себе не прощал. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним возникло знакомое лицо. Только не Аверрис.       — Иветт.       Карн сам не понял, как это вырвалось осколком старой жизни, гнойной занозой, которая сидела глубже, чем он думал. Осознание случившегося накатило медленно, как холодная вода во время шторма: сначала брызги, потом озноб, а потом понимание, что ты уже по шею в ледяном море. Лирен замерла под ним до кончиков пальцев, которыми она ещё секунду назад водила по его спине. Ашриэль открыл глаза и увидел её лицо, которое было бледным даже в тусклом свете луны из окна, и печальные глаза, в которых медленно умирало то самое тёплое что-то, что Аверрис позволяла себе минуту назад.       Уже через секунду Лирен оттолкнула его с такой силой, что Карн откатился набок, ударился плечом о спинку кровати и только успел заметить, как она сползает с постели. В полумраке был виден профиль Аверрис: сжатые челюсти, стиснутые зубы, глаза, которые блестели слишком ярко. Она не плакала, но была к этому близка, и от этого Карну стало ещё паршивее. Лирен Аверрис, которая не плакала никогда, сейчас стояла в его спальне полуодетая, с припухшими губами и следами его пальцев на плечах, и старалась не разрыдаться.       На самом деле, Аверрис была зла на себя не меньше, чем на него. Думала, что для него она хоть что-то значила, думала, что миг слабости — это проявление чего-то глубокого, а не просто момент, когда Карн запутался в собственном прошлом. Она думала, что Ашриэль хоть немного её уважает.       — Я не Иветт, — добавила Лирен всё тем же ледяным тоном. — Никогда ей не была и не стану. И если тебе нужно с кем-то трахаться, подвывая чужое имя, найми девку с подходящим цветом волос. Их много.       — Не смей! — рыкнул Карн, резко садясь на кровати. — Не смей говорить про неё так!       — А ты не смей путать меня с покойницей! — Аверрис накинула рубашку, даже не застегивая. — Кажется, я переоценила себя. Думала, могу вытащить тебя из этой чёрной дыры, а ты просто затащил меня в неё вместе с собой.       — Дай мне сказать! — Карн поднялся, но не сделал шага. Знал, что не имеет права приближаться.       — Ты уже всё сказал! — оборвала его Лирен, попутно натягивая штаны прямо на голые ноги. — Я не буду смотреть на тебя с укором и прощать, потому что у тебя там душевные травмы. Я, блять, живой человек, и мне плевать, как тебя там ранило. Если не можешь отличить одну женщину от другой, иди к чёрту. А лучше — к своей Иветт. В могилу.       Ашриэль смотрел на неё, чувствуя, как всё внутри обваливается второй раз в жизни. Слова хлестнули его кнутом, но даже боль от удара не могла сравниться с тем, что он почувствовал, когда Аверрис дёрнулась к двери.       — Стой! — голос Карна прозвучал как-то чуждо.       Он попытался перехватить Лирен за локоть, но та вывернулась с ловкостью дикой кошки. Накинутая наспех рубашка сползла с одного плеча Аверрис, и Ашриэль видел красные следы от своих же пальцев на её коже. Она стояла перед ним, дрожа от гнева, и Карн вдруг осознал, что не может применить ни одну из своих обычных тактик. Крик не сработает, приказ — тем более, а холодное презрение убьёт последнее, что между ними ещё теплится.       — Не смей меня трогать, — отчеканила Лирен.       Ашриэль разжал пальцы, но не отступил, не зная, что хуже — отпустить её сейчас или попытаться объяснить то, чему не было объяснения. Он сам себе не мог объяснить, как это вырвалось. Имя, похороненное столько лет назад, сорвалось с губ в самый неподходящий момент, словно прошлое решило напомнить о себе именно тогда, когда Карн почти поверил, что будущее возможно.       — Если ты сейчас уйдёшь… — начал он, но Аверрис перебила, не оборачиваясь:       — Что? Что ты сделаешь? Запрёшь меня? Прикажешь остаться? В кандалы закуёшь? — Лирен бросила злой взгляд через плечо. — Ты ничего не сделаешь, Ашриэль.       Не «Аши», как бросала раньше между делом с лёгким своеволием, не «Карн», как цедила, когда они пикировались при Сайлене. Ашриэль.       Аверрис не стала дожидаться, пока он переварит это осознание, взялась за дверную ручку и на мгновение замерла. Карн успел заметить, как напряглись сухожилия на её запястье — единственный признак внутренней борьбы, которую Лирен себе запретила. Она мельком глянула в сторону кровати, где до сих пор валялась скомканная простынь. Между ними было расстояние вытянутой руки, но сейчас оно ощущалось как морская миля в тумане. Шагни Ашриэль сейчас — Аверрис уйдёт быстрее, не шагни — уйдёт всё равно. Карн выбрал последнее не потому, что струсил, а потому, что Лирен заслуживала уйти на своих условиях.       В проёме, ведущем в коридор, было темно, и Аверрис выскользнула туда, словно и не лежала только что в его объятиях. Шаги Лирен стихли быстро, она не хлопнула дверью, даже не бросила напоследок ругательство. С тяжёлым вздохом Ашриэль вновь сел на кровать. Старое обручальное кольцо на цепочке холодило грудь, напоминая о том, кем он был и кем, возможно, должен был остаться. Аверрис была просто женщиной, которая заслужила покой, но почему-то оказалась в его жизни, перевернув всё, что Карн считал незыблемым. Не была Лирен ни гарпией, ни бестией, ни тем чёртовым уравнением, которое он так и не научился решать. Просто Ашриэль Карн был самым настоящим трусом.       А внутри, где совсем недавно что-то начало оживать, снова разливалась знакомая, проверенная годами пустота. И теперь Ашриэль понял, что это было не лучше того, что он чувствовал минуту назад, а просто чуть легче.       А легче — это не значит хорошо.