Спасательный круг

Со Склифа Ира вырвалась только около одиннадцати вечера. Операция, которую она повела сама, действительно оказалась сложной — парень с ножевым ранением, чудом довезли, чудом вытащили. Она вымоталась так, что ноги гудели, а в глазах стоял туман усталости. Домой ехала на такси, тупо глядя в окно на огни ночного города, и в голове было пусто и хорошо. Мысли о Гене, об Аленикове, о завтрашнем дне — всё отступило перед физической и эмоциональной опустошённостью. Дома она разулась в прихожей, стараясь не шуметь, прошмыгнула в ванную. Горячий душ смыл запахи больницы, но не расслабил мышцы. Она надела любимую старую ночную сорочку — тонкий бежевый шёлк с тонкими бретельками, давно уже вылинявшую, но мягкую и привычную, — и на цыпочках заглянула в спальню. В комнате горел ночник. Алеников лежал на своей половине кровати, укрытый одеялом до пояса. По его ровному дыханию Ира решила, что он спит, и осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, легла на самый край. Она закрыла глаза, надеясь провалиться в сон мгновенно. — Где шлялась? — раздалось в тишине. Она вздрогнула, открыла глаза. Алеников повернул голову и смотрел на неё в упор. В полумраке его глаза блестели нехорошо. — Толь, я на работе была, — устало ответила она, не поворачиваясь. — Операция сложная, еле спасли парня с ножевым. Я вымоталась, давай завтра поговорим. Она снова закрыла глаза, надеясь, что он отстанет. Но вместо ответа почувствовала, как он приподнялся на локте и его горячее дыхание коснулось её шеи. Губы Аленикова прижались к коже, сначала мягко, потом настойчивее, он начал покрывать её шею поцелуями — влажными, тяжелыми. — Толь, не надо, — Ира попыталась отодвинуться, сжалась в комок. — Я правда очень устала, я хочу спать. Пожалуйста. Но он уже не слушал. Его рука скользнула по её плечу, спустилась к бретельке сорочки. Ира замерла, понимая, что сопротивление бесполезно. Если она начнёт вырываться, он разозлится, и тогда вместо секса будет скандал, а возможно, и хуже. Она слишком хорошо знала эти качели: сначала ласка, потом боль. Лучше уж просто перетерпеть. Она закрыла глаза и постаралась отключиться, превратиться в безвольную куклу. Пальцы Аленикова медленно отодвинули тонкую бретельку с её плеча. Ткань поползла вниз, обнажая грудь. Он наклонился, прильнул губами к её ключице, потом ниже. Другая рука стянула сорочку окончательно, отбросила её на пол. Ира лежала неподвижно, чувствуя тяжесть его тела, его жадные, собственнические прикосновения. Он двигался внутри неё ритмично, грубовато, как всегда, когда был не пьян, а трезв и зол. Ей было больно, неприятно, но она терпела, кусая губы, чтобы не заплакать. И вдруг, сама не понимая как, она поймала себя на том, что закрыла глаза и представляет совсем другое. Перед внутренним взором возник Гена — карие глаза, седые кудри, его улыбка, его голос сегодня утром, когда он сказал: «Я вернулся навсегда». Она представила, что это его руки касаются её, его губы, его тело. Почему-то это помогло расслабиться, даже дыхание выровнялось. Она не осознавала, что делает, просто позволила фантому заполнить пустоту, чтобы пережить эту минуту. Алеников кончил с хриплым выдохом и откинулся на подушки. Ира лежала рядом, глядя в потолок, чувствуя, как по телу разливается противная липкость. Молчание длилось секунду, другую. — Только я не Гена, Ира, — вдруг отчётливо и зло произнёс Алеников. Она похолодела. Повернула голову и встретилась с его глазами — тёмными, ненавидящими. В них плескалась такая ярость, что сердце ухнуло в пятки. Он что, услышал? Она произнесла это вслух? Она не помнила. Совсем не помнила, чтобы открывала рот. — Что? — прошептала она одними губами. Но Алеников уже встал с кровати, натянул трусы и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода. Ира лежала, боясь пошевелиться. Она ждала, что он вернётся и ударит. Или начнёт кричать. Но он не вернулся. Через некоторое время вода стихла, и она услышала, как звякнула дверца бара на кухне. Он пил коньяк. Один. Только тогда до неё дошло: она назвала его Геной. Вслух. Во время близости. Идиотка! Зачем, ну зачем она это сделала?! Теперь Алеников не простит. Теперь он точно устроит ей ад. Но сил на страх уже не осталось. Усталость накрыла её с головой, как тяжёлое одеяло. Физическая нагрузка, напряжение, этот дурацкий секс — организм просто отключился. Ира закрыла глаза и провалилась в сон мгновенно, без сновидений, как в чёрную яму. Она не слышала, как Алеников вернулся под утро, как долго стоял над ней, глядя на спящую, как потом лёг на самый край кровати, отвернувшись к стене. Утром Ира проснулась от собственного внутреннего будильника — ровно в семь, как всегда. Тело ломило, вчерашняя усталость ещё не отпустила, но мозг уже лихорадочно перебирал вчерашние события. Она открыла глаза и первым делом повернула голову. Рядом было пусто. Подушка Аленикова холодна, смята, но пуста. Ира прислушалась. В квартире стояла тишина, лишь где-то далеко тикали часы. Она осторожно села, накинула халат, который валялся на стуле, и бесшумно выскользнула в коридор. В ванной никого, дверь в гостиную, где спал Гена, плотно закрыта. Ира на цыпочках прошла на кухню. Там тоже было пусто. Идеально пусто. Раковина сияла чистотой, на столе не было ни грязной посуды, ни следов вчерашнего коньяка. Только записка, прижатая солонкой. Ира взяла её дрожащими пальцами. Коротко, по-деловому: «Уехал в командировку. Буду через неделю. Толя». Она выдохнула. С одной стороны — радость, почти эйфория. Неделя без его тяжёлого взгляда, без скандалов, без необходимости притворяться и бояться. Но с другой — внутри заскребло неприятное чувство. Почему он не разбудил? Почему не устроил скандал за вчерашнее? Просто уехал, даже не попрощавшись? Это было непохоже на Аленикова. Он всегда предпочитал контролировать, добивать, выносить мозг. А тут — тишина. «Может, остыл?» — подумала Ира, но сама себе не поверила. Алеников не остывал. Он замораживал и бил по остывшему. Ладно, подумает об этом потом. Сейчас — кофе и на работу. Она заварила себе крепкий кофе, быстро собралась и, стараясь не шуметь, вышла из квартиры. Дверь в гостиную так и осталась закрытой. Пусть Гена спит. В Склифе её ждал обычный утренний хаос: обход, планерка, наложение швов на послеоперационных, консультации родственников. Ира нырнула в работу с головой, вытеснив все мысли о личном. Но когда она около одиннадцати вернулась в свой кабинет, чтобы выпить чаю и просмотреть бумаги, в дверь постучали. — Войдите, — бросила она, не поднимая головы от истории болезни. Дверь открылась, и вошёл он. Геннадий Кривицкий. В свежей рубашке, с аккуратной стопкой документов в руках, чуть взволнованный, но с той самой спокойной уверенностью, которая всегда в нём была. — Здравствуйте, Ирина Алексеевна, — сказал он официально, но в глазах плясали чертики. — Я по вашему приглашению. Документы принёс. Ира отложила ручку, выпрямилась. Сердце предательски ёкнуло, но она взяла себя в руки. — Садись, — кивнула она на стул. — Давай сюда. Она взяла папку, начала внимательно просматривать каждую бумагу. Диплом, сертификаты, трудовая книжка с записями о работе в лучших клиниках Тель-Авива, рекомендательные письма на иврите и английском с нотариально заверенным переводом. Всё было идеально, даже слишком. Кривицкий явно готовился серьёзно. — Что ж, — сказала она, откладывая последний лист. — Документы в порядке. Квалификация впечатляет. — Я старался, — скромно улыбнулся он. — Но учти, Кривицкий, — Ира смерила его строгим взглядом, стараясь, чтобы голос звучал жёстко и непроницаемо. — Трёх шансов у тебя не будет. Один. Если ты облажаешься — хоть в операционной, хоть с документами, хоть с чем — я тебя лично вышвырну из отделения. Понял? Она сама не ожидала, что эти слова прозвучат так холодно. Мурашки пробежали не только у Гены, но и у неё по спине. Она будто видела себя со стороны: заведующая, привыкшая командовать, подавлять, защищаться. Но внутри всё дрожало от того, что она говорит это ему, тому единственному человеку, которого когда-то любила. Гена выдержал паузу, внимательно посмотрел на неё и кивнул. — Хорошо, Ира. Я тебя понял. — Ирина Алексеевна, — поправила она, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он чуть заметно усмехнулся, но тут же стёр улыбку. — Ну да, извините. Ирина Алексеевна. Я могу идти? — Иди, — махнула она рукой. — Завтра к восьми на планерку. Представлю тебя коллективу. Отдел кадров сам всё оформит, я позвоню. — Спасибо, — сказал он и, развернувшись, вышел из кабинета. Ира смотрела на закрывшуюся дверь и только потом позволила себе выдохнуть. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. «Зачем я так с ним? — подумала она. — Ведь я, кажется, уже простила его. Но знать ему об этом совершенно не обязательно». Она вспомнила его лицо, когда он поправился на «Ирина Алексеевна». В его глазах не было обиды, только понимание и какая-то спокойная грусть. Будто он читал её как открытую книгу и знал, что за этой бронёй прячется та самая Ира Егорова, которую он когда-то любил. — Ладно, — сказала она вслух, открыла глаза и взялась за телефон, чтобы позвонить в отдел кадров. Так прошла неделя. Неделя, которая перевернула всё с ног на голову. Гена влился в коллектив с удивительной лёгкостью. Коллеги его приняли, медсёстры заглядывались, а Ира каждый день ловила себя на том, что ищет его взглядом в коридоре, прислушивается к его голосу в ординаторской, ловит себя на том, что улыбается, когда он удачно проводит сложную операцию. Он не лез к ней. Держал дистанцию, был корректен и профессионален. «Ирина Алексеевна» звучало из его уст ровно и уважительно, но иногда, когда никто не видел, он позволял себе короткий взгляд, от которого у Иры подкашивались колени. И она злилась на себя за эту слабость. Дома было пусто и спокойно. Алеников не звонил, не писал. Тишина, которая поначалу радовала, начинала пугать. Ира знала: затишье перед бурей. И буря грянула ровно через неделю. Она вернулась с работы поздно, уставшая, но довольная. Гена сегодня блестяще провёл операцию, и они вместе пили чай в ординаторской, обсуждая детали. Это было так естественно и тепло, что Ира почти забыла, где находится и кто она. Дома, в прихожей, горел свет. Сердце ухнуло вниз. В кресле, с бокалом коньяка в руке, сидел Алеников. Он смотрел на неё тяжёлым, пронизывающим взглядом. — Здравствуй, Ира, — сказал он тихо, но от этого тихого голоса мороз пошёл по коже. — Толя... ты уже вернулся? — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Я не ждала так рано. — А я не на долго, скоро опять уезжаю. Как там твой новый сотрудник? — спросил он, не отвечая на вопрос. — Кривицкий этот... как он, справляется? Ира похолодела. Откуда он знает? Она не говорила ему, что взяла Гену. Она вообще старалась не упоминать о нём. — Всё нормально, — осторожно ответила она, разуваясь. — Хороший специалист. — Ага, — Алеников поставил бокал, поднялся и медленно, как хищник, приблизился к ней. — Я слышал. Он подошёл вплотную, взял её за подбородок, сжал пальцы так, что стало больно. Его глаза, холодные и злые, впились в неё. — Смотри мне, Ира, — процедил он. — Я знаю всё, что происходит у меня за спиной. Ты поняла? Она замерла, чувствуя, как подгибаются колени. В голове билась одна мысль: «Он знает про Гену. Всё знает». — Толя, ничего не происходит, — прошептала она. — Он просто работает. — Просто работает, — усмехнулся Алеников, отпустил её подбородок и отошёл к окну. — Ладно. Посмотрим. Но если я узнаю, что ты... — Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая и липкая. Ира стояла, не в силах пошевелиться. Алеников допил коньяк, прошёл мимо неё в спальню и громко хлопнул дверью. Она осталась в прихожей одна, прижимая руки к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Свобода кончилась. Начинался ад.